Помоги проекту - поделись книгой:
«Абвер. Отдел иностранной разведки № 53/41. Берлин 20 июня 1941 г. Для выполнения полученных от 1‑го оперативного отдела военно-полевого штаба указаний о том, чтобы для использования нефтяных районов обеспечить разложение Советской России, рабочему штабу “Румыния” поручается создать организацию “Тамара”, на которую возлагаются следующие задачи:
1. Подготовить силами националистически настроенных грузин организацию восстания на территории Грузии.
2. Руководство организацией возложить на обер-лейтенанта Крамера (2‑й отдел контрразведки). Заместителем назначается фельдфебель доктор Хауфе (контрразведка 2).
3. Организация разделяется на две агентурные группы:
А. “Тамара-I” – состоит из 16 грузин, подготовленных для саботажа (С) и объединенных в ячейки (К). Ею руководит унтер-офицер Э. Герман (учебный полк “Бранденбург” ЦБФ 800, 5‑я рота).
Б. “Тамара-II” – представляет собой оперативную группу, состоящую из 80 грузин, объединенных в ячейки по признаку происхождения из тех или иных районов Грузии. Руководителем данной группы назначается обер-лейтенант доктор Крамер.
4. Обе оперативные группы “Тамара-I” и “Тамара-II” предоставлены в распоряжение “1 С” АОК (разведотдел Главного командования армии).
Вооружение организаций “Тамара” проводится отделом контрразведки.
Начальник отдела спецопераций абвер-II
генерал Э. Лахузен».
Об этой «грузинской царице» командир 2-го разведотряда штаба флота Новик, разумеется, был наслышан. Не знал только, что вообще-то пальма первенства организации диверсионного батальона из числа грузинских националистов принадлежала нынешним нашим союзникам, французам. Ещё в период так называемой «странной войны» 1939–1940 годов, войны Франции и Англии с Германией, войны без единого выстрела со стороны союзников. Впрочем, тогда ещё так не называемой. А для советского человека это был период всеобщего предчувствия: «Если завтра война!»… А пока дело ихнее и, честно говоря, малопонятное; понятно только, что без нас не сегодня, так послезавтра непременно не обойдётся. Вопрос только, с кем «Если завтра…»? С Англией или Францией, или всё ж таки с новым смертельным «другом»?
Дико звучит с непривычки, но в то время руководство СССР, истово следуя германо-советскому пакту о ненападении от 23.08.1939 г., из своих каких-то недоступных смертным соображений [4] , безостановочно снабжало Третий рейх экономическими ресурсами, в том числе и кавказской нефтью, имеющей для Берлина стратегическое значение. А грузинские добровольцы из числа эмигрантов, осевших во Франции, примерно в это время изъявили желание принять участие в планируемых на Ближнем Востоке боевых операциях французских войск против СССР.
Грузинский батальон, переброшенный к тому времени в тренировочный лагерь в Восточных Пиренеях, после капитуляции Франции так и не смог завершить своего формирования. Но уже вскоре…
«На глазах у каждого из нас выступили слёзы радости. В эти минуты мы чувствовали себя счастливыми. Нам предстояло освободителями вернуться на Родину. Наряду с этим рушилась русская империя. Наша надежда, что вскоре Грузия будет свободна от русского рабства, была настолько сильна, что все мы, в случае необходимости, готовы были погибнуть во имя Отечества» – вспоминал свою присягу на верность рейху и лично Адольфу Гитлеру Михаил Кедиа, занимавший в 1940–1941 годах должность руководителя Грузинского бюро в Париже.
Немцам французская «заготовка» оказалась весьма кстати.4 сентября 1942 года, в 7 часов вечера, первая группа «Тамары» вылетела в Грузию с крымского аэродрома Саки. После трехчасового полёта добровольцы в униформе вермахта (форма одежды – с целью создания у местного населения представления о близости фронта) стали высаживаться в Цхалтубском районе.
По свидетельству членов группы, её командир Э. Германн был уверен, что на территории Грузии добровольцам придётся действовать от одной до трёх недель. По расчётам немецкого командования, именно столько времени требовалось соединениям вермахта для вступления в республику. Но уже 8 сентября, спустя пять дней после высадки, отнюдь не оставшейся незамеченной органами районных отделов НКВД, членами истребительного батальона был обнаружен и убит в бою недалеко от с. Цхункури командир группы «Тамара-I» фельдфебель Э. Германн. А 9 сентября такая же участь постигла и радиста А. Грюнайса, в задачи которого входило поддерживать связь с радиостанцией абвера в Симферополе. И вместо двух-трёх недель оставшимся в живых грузинским диверсантам пришлось прятаться по горным селениям несколько месяцев. Пока, окончательно не разуверившись в скором приходе немцев, местные жители не выдали их НКВД. Тех, конечно, кто ещё не сдался к тому времени сам.
Но, несмотря на то, что особого проку для немцев от «Тамары» не получилось, беспокойства управлению НКВД «по защите тыла армии» доставили они немало. Прежде всего, обнаруженным у диверсантов изрядным запасом алюминиевых эмблем в виде кавказского кинжала… [5]Примером или подтверждением тому, что данное предписание не было бредовой идеей штабных фантазёров абвера, была деятельность аналогичной чечено-ингушской разведывательно-диверсионной организации «Шамиль I–II». Наладив радиосвязь повстанческого временного правительства Чечни с абверкомандой-21 майора Г. Арнольдта, РДО «Шамиль» сумела организовать снабжение с воздуха чеченских повстанцев оружием, снаряжением и медикаментами. В результате, начавшись с сугубо диверсионной, деятельность повстанцев дошла до полномасштабных боёв с войсками особого назначения НКВД и кадровыми частями Красной армии.
С оглядкой на деятельность «Шамиля», руководство НКВД особенно тревожило, что такой солидный запас алюминиевых кинжалов «Тамара» тащила за собой не зря. Поддержка диверсантов грузинским населением поначалу оказалась довольно широкой, вплоть до того, что укрывательством одной из групп диверсантов занимался председатель местного сельсовета. Поэтому и меры, предпринятые органами НКВД, были самые по-военному адекватные. Для устрашения местного населения диверсанты расстреливались непосредственно в местах их высадки. Это имело смысл, поскольку германская разведка, рассчитывая использовать родственные и иные связи добровольцев, как правило, отправляла их в районы, откуда те были родом. Публично также расстреливались и местные жители, оказавшие содействие диверсантам. Таким образом, населению однозначно давали понять, какая судьба ожидает тех, кто деятельно ожидает прихода немцев. При выяснении родственных связей, семьи членов организации «Тамара» арестовывались как заложники. Такая же судьба ожидала и семьи тех, кто только подозревался в причастности к её деятельности. В первую очередь это касалось семей эмигрантов, замеченных «иностранным отделом» НКВД в антисоветской деятельности за рубежом. В этом списке и был отец Мамуки, полковник царской армии Симон Лилуашвили, один из неисчислимого множества грузинских князей, с династической преданностью служивших в русской армии и прошедших ад Перекопа, и с нею же бежавших в Турцию, во Францию. Закономерно – активный член эмигрантской РОВС.
Кое-что, конечно, из этого знал и старший лейтенант Новик. Знал, что завелась такая «царица» и что бороться с нею следовало «несмотря и невзирая». А уж про славную чекистскую традицию выжигать, вытаптывать и искоренять до энного колена, знал и подавно. Кое-что ему рассказала Настя, которая наслушалась и в госпитале, и от соседки.
– Но ведь прямых доказательств его причастности… – начал было Саша, и сам осёкся, махнул рукой: «Кому они нужны, те доказательства…»
– Он даже не знает, за что, – вздохнула Настя, досказав мужу последнее, что он не знал по роду своей службы: о княжеском происхождении мальчика со взглядом затравленного зверька. – За что арестовали мать, учительницу русского языка, других родственников, которые укрывали его по очереди?..
Настя недоумённо повела плечом.
– А его, вот, до сих пор каким-то чудом удавалось спасать. А то был бы сейчас в каком-нибудь голодном детдоме для ДВН [6] за Уралом…
– До сих пор? – хмуро переспросил Новик.
– Пока кто-нибудь не узнает, кто он такой, и не выдаст… – Настя, стараясь не смотреть мужу в глаза, вдруг спохватилась, что скомкала только что выглаженный платок, и бросилась к утюгу.
Саша и сам проводил её смущённым взглядом, краснея отчего-то и злясь. И чем старательнее Настя раздувала безнадёжно остывший старинный угольный утюг, тем больше душила эта постыдная злость. Он видел, как её подмывает переспросить, чтобы увериться…
– Я не скажу, – буркнул Саша вполголоса. – Я не воюю с детьми.
Настя выдернула косынку из-под чугунного утюга и, давясь по-бабьи невольным всхлипом, уткнулась в неё раскрасневшимся лицом.
– Ну что ты. – Едва не опрокинув гладильную доску, Саша метнулся к жене, обнял её сзади за плечи. – Ну неужели ты сомневалась?
– Ни капельки! – отчаянно замотала головой Настя, рискуя растрепать едва укрощённый чёрный вихрь волос. – Ни на секундочку. Поэтому и рассказала.
– Ну, ты ладно… – улыбнулся Саша, зарывшись лицом в её волосы и по привычке шумно потянув носом.
Любил он этот непередаваемый запах, который ни угаром скверно топившейся печи не вытравить, ни хозяйственным мылом, частенько заменявшим что-либо более изящное в парфюмерном смысле…
Любил. «Как лошадь сено» – не раз комментировала Настя.
– Ты-то ладно, – вырвавшись из душистого плена, повторил старший лейтенант. – А вот бабушка Стела как решилась тебе рассказать?
– Не знаю, с какой стати, – искоса и чуть игриво глянула на мужа Настя. – Но бабушка Стела считает нас порядочными людьми.
– Действительно, – пожал плечами Саша. – Безосновательное, ничем не подтверждённое убеждение. Или чем-то всё-таки подтверждённое? – Не выпуская из объятий жену, он внимательно осмотрелся вокруг, повёл носом. – Например, четвертушкой халвы, которую я тебе вчера привёз из Ашкоя?
– Конечно, нет! – картинно возмутилась Настя, вырываясь. Впрочем, вырвавшись, уточнила: – И если хочешь знать, Мамука халвы у меня не взял, насупился букой и ни в какую. Наверное, из-за этих твоих солдафонских галифе, – добавила она с улыбкой.
– Ну он же не знает, что без галифе я просто душка… – скромно потупившись, возразил Новик.
Настя прыснула и продолжила только минуту спустя, успокоившись:
– Пришлось отнести халву бабушке Стеле. Она расчувствовалась и всё такое… И ещё, – Настя внимательно посмотрела на мужа, накручивая на палец выбившийся таки из чёрного узла локон. – Бабушка Стела очень долго мялась, но потом попросила, вернее, только спросила попросить, вернее, попросила спросить… – жена замялась в свою очередь, и Саша, понятливо кивнув, закончил за неё:
– …не могу ли я как-то помочь?
Настя кивнула.
– Но как?..
Задумавшись, Саша отошёл к окну, снова отдёрнул нитяную шторку и поискал глазами порыжелую некрашеную веранду бабушки Стелы. Прилизанная чёрная головешка, как обычно, темнела в прорезях резьбы. Мальчишка жмурился, подставив смуглое личико утреннему, скудному ещё, солнышку, словно кенарь в клетке, попавший в случайный лучик на подоконнике…
– Как, как… – отчего-то раздражаясь сам на себя, проворчал лейтенант. – Как-нибудь, да…
Он осененно хлопнул себя ладонью по высокому лбу аристократической лепки:
– Нужен грузин! Всего-навсего грузин, один из наших разведчиков с родословной, потерявшейся в Кахетии со времён Дарвина. Они – отличные парни. Кто-нибудь из них с радостью найдёт и примет своего пропавшего племянника…
Саша вдруг осёкся. Несколько секунд, замерев у окна в напряжённой позе, он молчал и, только обернувшись, закончил озабоченным тоном:
– Грузин – это потом…
Саша схватил с валика софы Настину сумку, с которой она обычно ходила в госпиталь, и бесцеремонно повесил на шею жены.
– А сейчас нужно, чтобы ты как можно быстрее отвела Мамуку на площадь перед управой. Там сейчас Плетнёв из отряда. Они… – Саша мельком глянул на ящик настенных часов, – …через 15 минут повезут на базу парашютное снаряжение. Скажи Плетнёву, чтобы по дороге оставил мальчика у тетушки Матэ в Ашкое.
«Плетнёву – у тетушки Матэ…» – повторил лейтенант назидательно, как шифровку.
Настя закивала головой согласно, и тут же отрицательно.
– Он со мной не пойдёт, он даже халву не взял!..
– Надо будет, бери с собой и всю халву, и бабу Стелу, она старуха бодрая, добежите, – глухо отозвался Саша из-под гимнастёрки, которую стягивал через голову. Старую гимнастёрку, порыжелую. Гражданский гардероб его ограничивался сборным костюмом.
– А ты?! – всполошилась Настя уже возле дверей.
Она ни разу не переспросила мужа: «А что, собственно, случилось?»
Это и так было ясно…
По тарахтенью мотора, такому неожиданному для захолустного затишья двора, по коротким, невнятным, но отчего-то вполне понятным командам и железному грохоту лестниц, ведущих на общие веранды, под сапогами. Бойцы охраны тыла в порыжелых, но не слишком трёпаных гимнастёрках разбегались по витиеватым наружным лесенкам дома с проворством и целеустремленностью тараканов, хорошо знающих своё воровское дело. Словно их на минуту впустили в дверку буфета со словами:
– Найдёте кусок рафинада – ваш!
И заскрипели трухлявые половицы, застонало рифлёное железо ступенек, заколотили приклады трехлинеек по мелькающим голенищам…
Командовал ими капитан в фуражке с малиновым околышем. Азартно барабанил пальцами по фанерной крыше полуторки, озираясь на цыпочках на подножке кабины. «Где тут у нас кв. № 3? С подлым предателем дела и учения, проживающим без прописки?» – читалось в его злобно-озабоченном взгляде, вдруг зацепившемся за дрогнувшую шторку.– А я их задержу… – отпрянул от окна Саша.
– Как, господи?.. – испугалась Настя.
– Ну ты же жена разведчика, ты знаешь, – сбросив гимнастёрку на пол и сунув босые ноги в шлепанцы, Саша зачем-то распахнул застеклённые дверки деревенской работы буфета. – Мы, армейские, «тыловиков» терпеть не можем.
Новик выхватил из-за скромного фарфора бутылку с газетной пробкой.
– Особенно… – выплюнул пробку старший лейтенант Новик, – …когда выпьем. Твоё здоровье…
– Вижу крейсер, курс норд-норд вест, скорость предположительно 25, – прокричал в микрофон всё тот же «глазастый» Шнейдер-Пангс.
В голосе его, хоть и искажённом аппаратурой, слышалась радость.
Оно и неудивительно: после первой удачи три последующих выхода к Севастополю оказались безрезультатными. Да ещё в прошлый раз, уже на рассвете, когда пришло время возвращаться на базу, откуда-то появились два русских истребителя («ЛАГГ» – опознал, неизвестно насколько точно, Кюнцель, командир «28‑го»). Пришлось отстреливаться и резко маневрировать, уклоняясь от пулемётных очередей. Гремели спаренные «эрликоны» всех трёх катеров; одному из русских пробили крыло, но самолёты, – возможно, расстреляв боезапас, – ушли на восток. Потерь у катерников не было, только пять пуль прошили полубак «40‑го», никого не ранив и ничего серьёзно не повредив, но всё же столкновение оставило неприятный осадок. Хотелось реванша, хотелось показать, что где-где, а в море они – истинные короли.
Крейсер увидели и все остальные. Да и как было не увидеть: приняв их за свой эскорт, с него принялись семафорить.
– Атакуем! – приказал Кюнцель (на этот раз он командовал соединением).
Шнельботы пошли на сближение. Расстояние стремительно сокращалось (катера шли наперерез и выжимали уже почти полные сорок узлов), а посреди едва различимого во тьме летней ночи крейсера всё мигал и мигал сигнальный прожектор. Но, когда до дистанции неотвратимого торпедного удара оставалось не больше тридцати секунд хода, семафор погас, и тут же вспыхнули пламенем полтора десятка дульных срезов орудийных стволов.
Торпеды, по одной со всех катеров, врезались в воду, буквально вскипевшую от разрывов. В одну из торпед, видимо, сразу попал снаряд или осколок; она не сдетонировала, но просто пропала из виду. Два белопенных следа, заметные даже в гуще всплесков и перемежающейся тьме, потянулись к крейсеру, но он, вынужденно прекращая на время манёвра артогонь, заложил два крутых поворота, так что едва не ложился на борт, – и обе торпеды умчались во тьму, в направлении невидимого и недостижимого для них берега.
– Отходим! – закричал в переговорник Кюнцель.
Шнельботы развернулись на полном ходу и помчались в открытое море.
Русский крейсер (как потом узнали катерники, это был, по классификации ВМФ СССР, лидер эсминцев «Ташкент») ещё какое-то время преследовал их, пока тьма не поглотила катера окончательно и вести огонь стало бесполезно [7] .Два сапога, да не пара
– А всё-таки, будь добр, Георгий Валентинович… – потянулся полковник Гурджава за новой папиросой, хоть и предыдущая ещё не дотлела в пепельнице. – Прорисуй ты мне, некомпетентному, ту генеральную линию, на которой мой командир разведотряда с твоим торпедно-свечным заводиком пересекается, а?
– Линию… – хмыкнул Овчаров. – Тут, Давид Бероевич, где линия, а где такой зигзаг, что башку уследить вывернешь, а то и вовсе пунктир, едва намеченный.
Начальник флотской контрразведки внимательно, словно решаясь нанести средней тяжести должностные увечья, посмотрел на начальника флотской разведки. И всё-таки решился.
– Но в целом картинка такая складывается. Вроде бы, и нечего немцам на том «Гидроприборе» выискивать. Во-первых, и вывезли мы оттуда всё, чуть не до последнего болта. Во-вторых, и рылись они там уже в 41‑м. Прям под веник мели, да ничего не намели. Оно и понятно – после эвакуации да бомбёжки. А тут вдруг такую бурную деятельность развели, что аж не верится.
– Из-за той торпеды, что ли? – нахмурил густые брови Гурджава. – Что уплыла из-под носа секретки? Как её там… «изделие 53–41 ЭТ»?
– «Вьюн», – покачал головой Овчаров. – Они её «Вьюном» прозвали, ну а мы переименовывать не трудились.
– Нашли? Ищут? – попытался прочитать Гурджава на флегматичной с виду физиономии контрразведчика.
– Не нашли и, думаю, что хрен найдут. Уплыла куда незнамо и по какой нужде неведомо. Такая у неё, видишь, конструктивная особенность. – Полковник прочертил по зелёному плюшу стола ребром ладошки замысловатый зигзаг. – Не попала, – всё, пропала.
– Ну и к чему тогда такие нервы?
– Нервничать заставляет то, – главный контрразведчик подпер ладошкой складки подбородка и воззрился на главного разведчика с соболезнующей гримасой, – что инициатором этих, вроде как заведомо безнадёжных, поисков является «Марине Абвер айнзатцкомандо» капитан-лейтенанта Ноймана. А говоря по-человечески: команда морской фронтовой разведки. Не хухры, понимаешь, мухры… – Полковник извлёк вчетверо сложенный блокнотный лист, исчёрканный стенографической скорописью и, опустив на мясистый нос очки, зачитал: – Входит в состав… такое и выговоришь-то только под дулом… «Нахрихтенбеобахтер», – тем не менее довольно запросто воспроизвёл Георгий Валентинович, невольно поднаторевший в немецкой грамматике.
– Вот так-то, если за дело взялись такие сурьёзные фрицы – то неспроста это.
Разведывательные операции по линии «Нахрихтенбеобахтер» (морской разведки) в прифронтовых районах на черноморском театре боевых действий проводила «Марине Абвер айнзатцкомандо» (команда морской фронтовой разведки), руководитель – капитан-лейтенант Нойман.
Продвигаясь с передовыми частями немецкой армии, команда Ноймана собирала документы с уцелевших и затонувших судов, в учреждениях советского флота, опрашивала военнопленных и добывала разведывательные данные через агентуру, забрасываемую в советский тыл.
Команда собирала разведывательные данные о Военно-морском флоте Советского Союза на Чёрном и Азовском морях и о речных флотилиях Черноморского бассейна. Одновременно вела разведывательно-диверсионную работу против Северо-Кавказского и 3‑го Украинского фронтов, а в период пребывания в Крыму – против партизан.
Начала деятельность в мае 1942 года и действовала на керченском участке фронта, затем под Севастополем (июль 1942 года), в Темрюке (август – сентябрь), Тамани и Анапе, Краснодаре (с октября 1942 года до середины января 1943 года). С конца февраля 1943 года айнзатцкоманда, оставив в Темрюке головной пост, переехала в Керчь и разместилась по 1‑й Митридатской улице.– Морская разведывательная абверкоманда… – закончил полковник Овчаров, но взгляд его, вроде бы, по-рыбьи равнодушных, судачьих глаз не сходил с лица полковника Гурджавы. Будто было нечто недосказанное.
– Что-то ещё? – после терпеливо неторопливой затяжки спросил Гурджава.
– Ага… – кивнул Овчаров, сложив на воротнике кителя пару лоснящихся подбородков. – Помнишь, кто был ведущим инженером проекта «Вьюн»? Я тебе говорил.
– Бреннер Пал Григорьевич… – не слишком задумываясь, припомнил начальник флотской разведки. – Или Пауль-Генрих. Попадал он нам уже в поле зрения… особенно, когда пропал из него.
– Вот именно, – значительно покачал головой Овчаров. – А знаешь, кто возглавил работу «Марине Абвер» на многострадальном «Гидроприборе» в качестве, так сказать, привлечённого кадра?
Давид Бероевич раздражённо пожал плечами, мол: где нам, сирым?
– Тоже Бреннер! – почти торжествующе припечатал полковник Овчаров по столу пухлой ладошкой.
– Что? Тот же? – недоверчиво поморщился полковник Гурджава.
– Тот, да не тот… – снова покачал головой Георгий Валентинович.Живучая змея
Своего старого знакомого, штурмбаннфюрера Габе, гауптштурмфюрер Карл-Йозеф Бреннер встретил там, где меньше всего ожидал – в Евпатории. И встретил, когда меньше всего хотел этого.
Карл-Йозеф как раз вышел на ступени гостиницы «Мойнаки», уровень комфортности которой, даже после интендантских забот полковника медицинской службы Шламе, красноречиво отображала лепнина на фронтоне «1897 г.», когда увидел худощавую, с запоминающейся канцелярской сутулостью, фигуру штурмбаннфюрера.
Впрочем, эта его видимость гражданского чиновника никак не сказывалась на боевой репутации командира армейской зондеркоманды Feldpolizei [8] Дитриха-Диц Габе. Бывший дрезденский полицейский инспектор вписался в карательную экспедицию вермахта как нельзя удачно. Он вполне мог бы претендовать, к примеру, даже на «колотушку» – сугубо солдатскую нашивку «за участие в рукопашной схватке», то есть был решителен и храбр. Но при этом не потерял и сугубо полицейской хватки, умения «проявлять оперативную инициативу». Точнее сказать, инициативу карьеристскую и, что особенно скверно, непрогнозируемую. Поэтому…
– Так, говорите… – поспешно дёрнул Карл-Йозеф полковника Шламе за нарукавную нашивку с гиппократовой гадюкой на васильковом ромбе и ненавязчиво развернул его грузную фигуру так, чтобы прикрыться от случайного взгляда Габе, – …это дерьмо должно помочь?
– Это не дерьмо, господин гауптштурмфюрер, а минерализованная, в высшей степени биологически активная лечебная грязь, – по-детски обиженно поджал нижнюю губу Шламе. – Но, если вам так уж угодно – пусть сизо-чёрное дерьмо, то дерьмо воистину царя Мидаса!
– Прямо-таки, золотое? – не слишком заинтригованно и не слишком натурально удивился Бреннер, выглядывая из-за покатого плеча полковника.
…В общем-то, у него не было повода бояться встречи с Габе. Можно сказать, бывшим коллегой. Поскольку «абвершелле» [9] , которой руководил гауптштурмфюрер Бреннер в мае этого года, была, как и зондеркоманда «Geheimefeldpolizei» [10] Габе, прикомандирована к отделу контрразведки 1 «С» 11‑й армии, оккупировавшей Крым. Вот только прибыл Карл-Йозеф на днях из отпуска к прежнему месту службы, не долечившись как следует, отнюдь не из чрезмерного рвения и не в прежней своей ипостаси. Поэтому и не хотел, чтобы о его прибытии узнал кто-то ещё, кроме тех, кому следует. По крайней мере, пока. Пока это ему самому не понадобится.
Дела тут, в Крыму, были еще у Карла-Йозефа Бреннера, важные дела…
– Ещё в 1814 году доктор Ланге описал её свойства, – тем временем воодушевлённо тряс красным зобом медицинский полковник. – Впрочем, что там Ланге? Первые упоминания о целебных грязях этого озера мы встречаем у античных авторов. Геродот, Плиний Старший, Клавдий Птолемей говорят о них, можно сказать, наперебой…
Вопрос, что делал здесь, в такой дали от Гурзуфа, места дислокации своей зондеркоманды, её фюрер Габе, вскоре отпал сам собой. Контора грязелечебницы – несколько пузатых колонн с насупленной на них наполеоновской треуголкой фронтона с тройным медальоном бородатых «Фавнов Коммунизма», как прозвал для себя Карл-Йозеф «святую троицу» октябрьской русской революции, находилась прямо напротив гостиницы. За гипсовым бассейном фонтана, знакомо безликого, как и всякая провинциальная отрыжка столичной помпезности. Что твоя гипсовая Матильда с веслом где-нибудь в дальнем берлинском форштадте, что Маша с тем же веслом в Подмосковье… Теперь тут, в паре вёрст от западной окраины Евпатории, располагался небольшой танкоремонтный заводик, поскольку в самом городе, после отчаянного рейда севастопольцев в декабре 41‑го, мало что осталось в смысле камня на камне. Церковь, костёл, кенасса и ещё нечто ритуальное, вроде как и фундаментальное, но для размещения оборудования малопригодное. «Текие дервишей» – лучше (то есть хуже) и не скажешь.
Догадку, что именно на завод, а не в самодеятельную грязелечебницу Шламе поваляться в целебной грязи да засолиться в целительной рапе, прибыл Дитрих-Диц Габе, подтвердило явление ещё одного старого знакомца Бреннера по тем страшным майским событиям. Со скрежетом разъехались на рельсах железные ворота с легионерским орлом на широких створках, под надписью: «Kampfwagen Werk» [11] , и на бульвар, вздыбив клубы глинистой пыли, вырвался полугусеничный бронетранспортер «Schwerer». Скорее всего, именно тот «der Krokodil», что увёз тогда, в мае, в русский плен личного адъютанта Бреннера, долговязого СС-штурмана Стефана, а потом был сброшен то ли русскими диверсантами, то ли партизанами? – как это у них говорится: «Хрен не вкуснее редьки»… [12] – в пропасть. И, видимо, только теперь вышел «Schwerer» из ремонта.
И вот, надо же, выкатился день в день, минута в минуту, как только Карл-Йозеф Бреннер ступил за порог грязелечебницы Шламе, открытой при благожелательном попустительстве Гиммлера как один из прообразов будущего Готланда.
И вышел Карл-Йозеф тоже, можно сказать, из ремонта.
– Даже если это у вас так называемые фантомные боли, – продолжал разглагольствовать потенциальный министр здравоохранения будущей «земли» великого рейха, – возьму на себя смелость утверждать, что не сразу, конечно, но месяца через три-четыре они пройдут.
– За это время, как мне сказали в Вене, они и сами проходят с божьей, а не врачебной помощью… – почти дружелюбно заметил Бреннер.
Он почувствовал облегчение с той минуты, как штурмбаннфюрер Габе в сопровождении двух солдат направился к пятнисто-зелёному, как жаба, бронетранспортеру.
– Может, это прозвучит как-то не слишком по-христиански, но я не приходской врач, герр Бреннер, а военно-полевой хирург, – снова поджал губу Шламе. – Поэтому утешать вас не стану. Болезни опорно-двигательного аппарата весьма коварны и разнообразны. Ваши симптомы могут свидетельствовать и о банальном радикулите или ревматоидном артрите, как инфекционном, так и дистрофическом. Но в качестве остаточных явлений травмы это может быть и повреждение периферической нервной системы…
– Да ну вас к чёрту, Шламе, – проворчал Карл-Йозеф. – Теперь вы мне эпитафию сочиняете.
– Отнюдь, – почти торжествовал полковник, – только диагноз. Пусть не самый оптимистический, но, с учетом обстоятельств, вам неслыханно повезло, поскольку бальзам и панацея от всех возможных ваших болячек у вас под ногами. Бодрее, господин гауптштурмфюрер, вы на курорте, которому нет аналога во всей Европе. Или вы думаете, напрасно Геринг вывозит эту грязь целыми вагонами в Альпы? Там, в пещерах, специально вырубаются ванны.
«Пошёл ты со своими ваннами…» – раздражённо подумал Карл-Йозеф, поймав себя на том, что пытается утешить правую руку.
Похоже, этот докторский стих латынью, – ревматоидный артрит… дистрофический… периферическая… фантомные… – раздраконил едва унявшуюся с утра боль. То ноющую, то нестерпимую, как при обновлении первичной перевязки.
«Фантомная боль, или сигнал повреждённой нервной периферии?..» – Поскольку гладил гауптштурмфюрер Бреннер левой рукой правую перчатку, натянутую на протез.
Ещё и поэтому освежение столь малоприятного знакомства, – знакомства с командиром «полевой жандармерии», – в планы Карла-Йозефа никак не входило. Как бы там ни было, но именно он, штурмбаннфюрер Габе, командовал тогда прикрытием его встречи с бывшим агентом «Игроком». Встречи, на которой гауптштурмфюрер Бреннер был убит, – по замыслу «Игрока».– Auf Wiedersehen… Прощайте… Во всех смыслах… – добавил Войткевич, уже канув в лесную глушь, как в небытие. Только отступил куда-то в сторону, выйдя из серебристо-дымного луча лунного света, – и ни шороха.
Бреннер не сразу даже спохватился, да и не пытался отследить, куда подевался бывший его агент «Spiller», «Игрок». Его внимание приковал дуб, дупло, темневшее на уровне его головы. Отмахнув рукой в сторону дебрей, дескать: «Halt!» – не хватало ещё, чтобы штурмбаннфюрер Габе рванулся задержать Войткевича, – Карл-Йозеф поднялся. Он не мог допустить, чтобы «расстрельный список», оставленный ему «Игроком» Якобом, попал в чьи-либо руки. Список завербованных им, «Игроком», сотрудников абвера в период с 1939 года по 1941‑й. Как выяснилось, агент «Игрок» неплохо справлялся как с ролью завербованного агента абвера, так и с амплуа советского разведчика. И если кто-либо узнает об этой его, Бреннера, ошибке… («Какой, к чёрту, ошибке?! Провале! Три года курировать агента ИНО НКВД?!») то удастся ли ему, Бреннеру, доказать, что это был только провал, а не предательство? После похищения русскими его собственного адъютанта Стефана Толлера к нему и так вопросов больше, чем хотелось бы. Поэтому никто, даже этот мальчишка Габе, что сидит сейчас в засаде со взводом своих «фельдполицай» чуть поодаль поляны, не должен знать. А он, может быть, тем более. «Очень смышлёный, и очень некстати, мальчик», – подумал Бреннер, сунув руку в чёрный зев дупла.
– Записка?! Мой бог, да здесь их столько!..
Он вынул целую горсть то ли бумажек, то ли жёсткой дубовой листвы. «И впрямь, пока найдёшь нужную, можно не то что скрыться, а занять оборону и окопаться в полный рост…» – глянул вдогонку исчезнувшему Якобу Карл-Йозеф и, зацепившись локтем за край дупла, полез свободной рукой в карман за фонариком. «Впрочем, кажется, повезло», – облегченно вздохнул он, высветив скромным огоньком содержимое горсти.
Первая же бумажка в комке пожелтевших и даже полуистлевших посланий была исчёркана угловатым латинским шрифтом.
«Стефан любит Мусю. 13.07.26 г…» – успел разобрать немецкое «Ich liebe Musja…» Карл-Йозеф и вдруг ослеп. Боль, страшная и странная боль, – локоть, оставленный в дупле, будто продёрнуло электричеством……Нервный смешок по поводу того, что вместо компромата на самого себя, он обнаружил в дупле пионерского «почтового дуба» любовную записку своего адъютанта, – «Die volle Idiotie!» – не оставлял Бреннера всё время. Больше часа, пока его, контуженого, шокированного и окровавленного, но почему-то не потерявшего по-акульи стоического сознания (даром, что выпотрошили – живёт и готова кусаться тварь морская!) – спускали со спины Медведь-горы. И ещё полчаса, пока везли в гурзуфский госпиталь. И даже потом, в Вене, уже с протезом на руке, частенько вспоминал он за покером, как бравурный фронтовой анекдот: «Вообразите, без малого двадцать лет прошло, как мой болван, упокойте черти его душу, оставил в дупле дуба записку пионерской вожатой, в которую был влюблён без памяти. Что вы удивляетесь? Он тоже был пионером. Рыжий, с оттопыренными ушами «спартаковец» Веймарской республики отдыхал в советском пионерском лагере по приглашению Сталина. Как у них там, «Die Proletarier aller Länder verbinden Sie sich! [13] Пить водку…»
О том, за каким дьяволом сам гауптштурмфюрер на крымской Медведь-горе сунулся в дупло «почтового дуба», он многозначительно умалчивал. «Не те собеседники» были, чтобы расспрашивать об этом контрразведчика, и сами понимали, что они «не те».
– Бедный Стефан… – подытоживал армейские байки Карл-Йозеф, прежде чем разговор снова возвращался к новинкам сезона Венской оперы. – Русские его убили.
По крайней мере, Карл-Йозеф на это надеялся…Надежды оправданные, не очень – и очень не…
Приплюснутое рыло бронетранспортера разнесло деревянные останки телеги на краю поля, как городошную фигуру, но тут же зарылось в бугор ржавой земли, вдруг поднявшийся под его передними, в рубчатых автомобильных скатах, колёсами. Сопровождаемый раскалённо-белым пунктиром пуль, Сергей Хачариди кубарем откатился с пути «Scherer». Вздыбленная земля и клочья стерни уже через мгновение опали, и Войткевич с облегчением заметил, что одно колесо бронетранспортера соскочило с оси. Граната Сергея пришлась как нельзя впору. Из кузова «Scherer» посыпались мешковатые фигурки в каменно-серой форме фельдграу.
Но перевести дух Яша не успел. Подбрасывая на рытвинах коляску с пулемётчиком, из-за бронетранспортера выкатился «BMW» полевой жандармерии, затем другой.
Первый наткнулся на длинную очередь Войткевича, не глядя махнувшего в его сторону стволом «шмайссера», но второй успел озариться огненным рваньём, полыхнувшим из щелей ствольного кожуха «MG». Очередь выбила фонтаны земли совсем рядом.
Яков перекатился в сторону и вновь нажал спуск. И только через несколько секунд, а может, минуту, – в горячке перестрелки разве поймёшь, – в сознание лейтенанта проник и заставил обернуться чей-то вопль:
– Горит!
Первый транспортник «Ли-2», груженный и даже перегруженный, к тому времени уже взревел двигателями и, тяжело вскидывая элеронами хвостового оперения, стронулся с места, набирая ход, – и тут из заслонок охлаждения вырвались чёрные вихри копоти и длинные языки пламени.
– Стефан! Стеша! – драл глотку Войткевич, слепо продираясь в свалке человеческих тел, то ли рвущихся на свободу, то ли уже агонизирующих в задымленной крематорской камере, в которую превратился грузовой отсек «Ли-2». – Стеша, сукин сын, голос!.. – бесцеремонно отбрасывая с пути чьи-то тела, невидимые в удушливом дыму, орал лейтенант. – Аська, б..!
– Кто бы говорил… – прохрипело над самым ухом, и Яша инстинктивно пригнулся.
Пригнулся раньше, чем успел вообразить, на какие тяжкие может пуститься «абверовская…», чтобы бежать, воспользовавшись суматохой. И как сумела освободить руки? Сам же связывал.
Оказывается, – никак. Подкованный каблук «кирзача» махнул над спиной Войткевича маятником и наверняка свалил бы кого-нибудь в этой давке, если бы, также рефлекторно, Яша не поймал задник сапога, задрал к своему плечу и двинул кулаком в пах. Опять-таки, не успев сориентироваться, что вроде как и незачем, не фельдфебельский пах, ничего там такого. Ну да всё равно помогло. Больше оскорблённую, чем оглушённую болью, зловредную «радистку» лейтенант выбросил из загоревшегося самолёта уже беспомощной тряпичной куклой.
Стефана он тоже нашел, но позже и поздно. Стефан скалился по-лошадиному длинными зубами и таращился на него стеклянным глазом в пустой глазнице пенсне.
«Неужели успел задохнуться?» – недоверчиво удивился Яков и рванул стоячий ворот чёрного мундира с эсэсовской петлицей. И совсем уже не удивился, когда увидел неестественно свёрнутый набок кадык на тощем горле пленного.
«Аська, сука, – хмыкнул про себя Войткевич. – Коленом, что ли? Довела-таки дело до конца… А Портнова?..» – отмахивая змеистый дым, он всмотрелся в фигуру подле неподвижного Толлера. Отрядный особист Портнов скорчился, будто торопился на вожделенные юга на четвереньках, да так вот и не поспел. «Тоже её работа?»
Разбираться в этом было уже некогда. Дымом и резиновой копотью тесный отсек заволокло настолько, что ещё несколько секунд – и придётся ему искать выход отсюда, как той крысе в незнакомом чулане, бессознательно. «А с опалёнными усами, – шарахнулся от пламенного вихря Войткевич, – и эти шансы равны нулю…»
Шарахнувшись, он натолкнулся на кожаный планшет особиста. Тот самый, с сопроводительными документами. Подхватил его машинально и рванул вслед слоям бурого дыма, плывущим к выходу.
Над понурившимся бронетранспортером «фельдполицай» тяжёлый «Ли-2» пронесся багровым апокалипсическим демоном. Днище, подсвеченное пламенем гигантского костра, в который уже превратился оставленный на враждебной земле собрат, заставило невольно пригнуться россыпь фигурок в серых мундирах. Две из них растянулись на рыжеватой стерне, две закружились на месте, прошитые крупными стежками свинца.
Стреляли с самолёта.
Затолкав последнего, кого мог – кого не попёр отчаянным матом пилот, – в брюхо второго транспортника, Войткевич уже хотел было и сам выпрыгнуть обратно. Туда, где оставшиеся с командиром разведгруппы партизаны откатывались в сторону леса. Но заметил, как наперерез валкому разбегу самолёта высыпала разношерстная толпа «оборонцев». В присутствии немцев расхрабрились-таки паладины, вылезли из подпаленного своего муравейника, и теперь кипят жаждой мести.
Яков Осипович выругался и, упёршись ногой в обрез люка, полоснул по халатам и длиннополым рубахам «шмайссером» от живота. Кто-то ещё, грузный, подсунувшись помочь, загромыхал «шпагиным», придавив колено Войткевича, – так, что драгоценные секунды, пока ещё можно было спрыгнуть туда, где оставались бойцы Хачариди, его отчаянные мальчишки и, возможно, оставался ещё Антон, были потеряны. Теперь, не свернув головы…
– Ти хоч і сокіл… – дёрнул его за штанину Руденко. Оказалось, это начштаба с «ППШ» завалил своей болезненно-рыхлой тушей люк. – Але літати не вмієш.
Транспортный самолёт уже пронёсся в предрассветном синеватом сумраке над рыжей «султанкой» минарета. Ещё через мгновение позолота полноценного дня облила фюзеляж. Собственно, утро в горах – явление топографическое, хоть карандашом вычерти.
Яков зло сплюнул через плечо в это пылающее, адское утро. Утро, которое и в случае самого успешного своего исхода, – если доберутся они до кавказской стороны без приключений, – не предвещает ему ничего особенно радужного.
– Доставишь пленную к своим, в штаб флота… – просипел Руденко, утирая рукавом лихорадочный пот, и даже, кажется, значительно подмигнул. – Бо я, бачиш, пораненый.
«Ну да… – криво усмехнулся лейтенант. – В кого Булатову потом чернильницей швыряться? Особист – убит. Начштаба – ранен. Прошла ещё одна пайка медалей прахом, мимо Крымского обкома. Вот только, – нахмурился Яков и потянул брезентовую петлю люка, – где на том берегу мои?..»
Но вслух сказал только:
– Служу трудовому народу.
– Планшет Портнова не забудь… – уже прикрывая воспалённые глаза, напомнил Руденко.
Подождав, пока начштаба окончательно забудется, Яша расстегнул пряжку кожаного ремешка на планшете.
– Должен же знать, что на ярмарку везу, – пробормотал он чуть слышно. – Тем более, что не опечатано, а значит – «зачитать приговор вслух перед строем»…
Хроники «осиного гнезда»
Костёр Севастополя погас. На последних пятачках на мысах Херсонес и Фиолент последние тысячи защитников теряли последнюю надежду на эвакуацию. Помогали им её потерять пилоты люфтваффе – днем, итальянские и немецкие подводники и катерники – поздним вечером и ночью.
Последние «организованные» попытки эвакуации сорвали именно катерники. Патрулировавшие возможные пути отхода четыре шнельбота обнаружили уходящие на восток два «морских охотника» [14] . Два часа длилась артиллерийская дуэль (после того, как советские катерники блестяще уклонились от торпедных атак).
Но силы были слишком неравными: каждый СКА уступал по всем статьям шнельботу, а у немцев было ещё и двойное преимущество в численности. Преимущество было на стороне русских разве что в том, что дрались они с отчаянием обречённых, и победа не досталась немцам даром. 45‑мм снаряд с русского катера попал в «S-40», пробил левую торпедную трубу и вызвал взрыв торпедного резервуара со сжатым воздухом. Сама торпеда не сдетонировала, но в носовом отсеке начался пожар. Пламя удалось сбить, но корпус катера получил серьёзные повреждения, шнельбот потерял ход. Трое матросов были убиты, ещё около десятка членов экипажа, включая и командира, капитан-лейтенанта Шнейдер-Пангса, получили осколочные и пулевые ранения. Были потери убитыми и ранеными также на «S-28» Кюнцеля. И всё же к исходу второго часа боя, когда уже посветлело небо над Крымом, оба советских «морских охотника» были потоплены.
Из воды немцы подняли 37 человек, в том числе командира 109‑й стрелковой дивизии генерал-майора П.Г. Новикова, который возглавлял оборону Севастополя после того, как комфлота адмирал Ф.С. Октябрьский и генерал И.Е. Петров покинули (на транспортном самолёте, взлетевшем с последнего аэродрома на мысе Херсонес) обречённый город-крепость [15] .
Тяжело повреждённый шнельбот «S-40» удалось отбуксировать в Ак-Мечеть, а затем в Констанцу. Ремонт затянулся на пять месяцев, а потом ещё полгода катер простоял в резерве без моторов и экипажа. Ремонт поменьше предстоял и «двадцать восьмому», хотя он тоже растянулся почти что до конца месяца. Требовали мелкого ремонта, испытаний и, конечно, пополнения боезапаса и остальные катера.
А тут ещё начались всякие передвижения и перестановки…
Комиссар Портнов не понравился Войткевичу с первого взгляда.
С его, Портнова, первого взгляда, которым он уставился на то «добро» из разбитой гондолы, которое флотские принесли с собой к партизанам. Немедленно приказал он: «Сдать всё в Особый отдел!» А «отдел» тот – он сам, Портнов, и есть. Да и потом, когда ни хрена, кроме четверти фляги спирта, в тот отдел не попало, всю дорогу косился, как раскулаченный. Так что, забираясь в планшет комиссара, Яков почти не сомневался, что найдёт там что-нибудь нелестное о своей особе, какую-нибудь «телегу», груженную чекистской бдительностью. Но находка превзошла все его ожидания.
«Что за..?» – подобрал лейтенант фотографию, вирированную в рыжеватом тоне и с зубчатым кантом, выпавшую из оккупационной газеты «Голос Крыма».
Такие фотокарточки раньше в художественных фотоателье, где-нибудь подле пляжа, печатали: «Привет из Ялты, Гурзуфа…» Яков перевернул фотографию. Так и есть: «Jewpatoria», – было подписано с обратной стороны. И чуть ниже, тоже по-немецки, знакомым убористым почерком: «Am 7. Juli 1943».
«То есть?!» – ошеломленно уставился на надпись Войткевич.
«Недели две назад…» – с убийственным хладнокровием документа подтверждала подпись.
С парадной стороны, с аверса фотки, этаким Наполеоном заправив правую руку в перчатке за борт эсэсовского мундира, надменно хмурилась жёлчная, с ещё более обострившимися складками, мина Карла-Йозефа Бреннера. Будто бы и впрямь недовольная необходимостью позировать в компании чопорного докторского халата и игривого фартучка медсестры.
Неожиданное воскрешение его бывшего «куратора» от абвера ошеломило Якова настолько, что даже затмилась как-то горячка только что прошедшего боя, только что минувшей опасности.
А бой был нешуточный и опасность немалая. И, по сути, нависла она с самого раннего утра.– Ты чего это спирт лакаешь, как неверный? – иронически нахмурился Войткевич, заметив поползновение татарина к фляге на ремне.
– Да я просто… – смутился Шурале Сабаев, возвращая руку на приклад пистолета-пулемета Шпагина. – Замёрз немного.
Широкоплечий татарин, который, казалось, едва умещался в карстовой «дырке» – округлом провале на краю скального отрога, и в самом деле ёжился и вздрагивал. Но вряд ли только от ночного промозглого тумана, плывущего над краем провала белёсым дымком. Тумана, в грибную прель которого вплеталась едва различимая гарь сигнальных костров. Костров, не заметных ни отсюда, почти от подножия склона, ни вообще с земли, поскольку горели они в глубоких ямах на давно непаханом поле.
– Не психуй, всё будет красиво, как на параде, – подмигнул татарину Яков.
…Хотя, по правде сказать, особой уверенности в том, что всё произойдет именно так, как обещал по рации командир отряда, вылетевший на Большую землю месяцем раньше по вызову ЦШПД [16] , не было. Уже потому, что настоял на эвакуации Беседин наверняка через голову представителя Центрального штаба по Крымской АССР и первого секретаря Крымского обкома Булатова. Можно сказать, в пику. Хотя, формально, тот «взял на себя» исполнение приказа Центрального штаба. Не только этого. Но на «обкомовских» сейчас, после стольких месяцев голода, крови, потерь и лишений, вообще у большинства настоящих партизан полагаться привычки не было. Одно название только, что Крымский штаб партизанского движения.
«Греют там себе пузо в Сочи, шашлыки нарзаном запивают, – скрипнул зубами Яша. – И всех только забот, чтобы не достались кому другому лавры. Кому? А нам, тем, которые тут, и лаврового листка не нюхавши, со сведённым от голода брюхом, выгрызают Крым у немца из глотки…»
Впрочем, едва ли от таких штабных тонкостей бил мандраж даже такого матёрого и далеко не робкого десятка партизана-разведчика, как Шурале Сабаев. Немцы, крепко получив этой зимой по зубам под Сталинградом, вообще озверели. Дошло до того, что, едва ли не впервые с 41 года, в охоте на партизан, ранее отданной на откуп татарским добровольцам и румынам, приняли участие и кадровые части вермахта. Раньше-то, случалось частенько, даже местное командование «фельдполицай», получив от татарских «оборонцев» сообщение: «Зажали-де партизан на окраине посёлка, присылайте расстрельную команду…», махали рукой: «Сами справляйтесь. Живодёрня – по вашей части…» А теперь и в самую мартовскую непогоду, в слякоть и метель, могли в горах объявиться цепи автоматчиков в каменно-серых куртках горных стрелков, подгоняя разношёрстную орду добровольцев.
С тех пор как немцы взялись за очередное «окончательное решение партизанского вопроса», горстка оставшихся в живых, ослабевших и измученных, партизан оказалась полностью блокированной в горах и фактически обречённой на вымирание. Вывоз больных и раненых на Большую землю почти прекратился, а редкие операции превратились, по сути дела, в бои за пропитание.
Хотя и тут трудно сказать, кто у кого харчи грабил. Для партизан отбить из румынского обоза лошадёнку на убой – и то было редким везением, поскольку татарские хозяйства, как осиные гнезда, трогать было себе дороже. А для самих татар охота за грузами, которые сбрасывались партизанам с парашютов, как манна небесная, дальними бомбардировщиками, – стало чем-то вроде национальной забавы. Меньше трети перепадало голодным партизанам: обычно заставали разведгруппы уже раскуроченные парашютные гондолы, а нередко и засады.
На таком безрадостном фоне принять сразу два транспортных «Ли-2», наверняка хорошо загруженных продуктами и боеприпасами, и обратным рейсом эвакуировать больных и раненых, – а это почитай две трети отряда! – да ещё пленных отправить, казалось удачей редкостной. Но и затеей крайне сомнительной. Да что там, почти невыполнимой. Двухмоторный солидный «Ли-2» – это, всё-таки, не кроха «У-2», снаряжённый пламегасителем и шумоизоляцией двигателя, который может беззвучно, как ведьмина ступа, приземлиться на любом скальном уступе.
Но и забрать, даже в шикарном штабном варианте «У-2ШС», может он не больше четырёх человек, как в последний раз, когда прилетели отчаянные девчата за Бесединым. А отправлять надо полсотни. Так что ожидалось два транспорта. Две немаленьких машины бывшей гражданской авиации. А в этих местах и одну посадить некуда. Куда ни глянь, – словно руины древнего замка, высятся в слоистой пелене тумана мрачные башни и зубцы скал, утёсы и уступы, куда только горные козлы, дразня голодное воображение, взбираются с лёгкостью дыма.
Так вот, чтобы посадить самолеты, пришлось спуститься в долину и жечь сигнальные костры практически под носом у татар, в ямах на дальнем колхозном поле. Было б сказано, на дальнем. До Казанлыка – рукой подать: туман рассеется, и будут видны рыжие черепичные крыши, восковой огарок мечети. В общем, не зря знобило Сабаева.
«Его, небось, особенно…» – покосился Яков на бывшего циркового силача, на котором даже солидный некогда двубортный реглан смотрелся детским подстреленным пальтишком.
На то, что осталось от волжского татарина Мустафаева, которого, застав зимой на костровой площадке, «добровольцы» приняли за своего земляка, смотреть нельзя было без содрогания…
– Где ж там Серёга делся? – чтобы отвлечь приятеля от мрачных мыслей и самому отвлечься, произнёс вслух Яков и, морщась, привстал было на затекших ногах.
– Нишкни! – прошипел на него затребованный Серёга и, опрокинув лейтенанта назад, в каверну, ссыпался вниз прежде, чем Войткевич успел сообразить, откуда он взялся как чёрт из табакерки.
Следом за Хачариди, с шорохом известковой крошки, съехал и верный адъютант командира партизанских разведчиков, щуплый мальчишка лет четырнадцати с взрослым не по возрасту взглядом из-под насупленной ушанки. Володька Яровой.
Не успев перевести дыхание, Сергей прохрипел:
– Полный ахтунг, Яков Осипыч.
Прочистив горло и смачно сплюнув, он продолжил:
– Знали бы, что там такая ерунда творится, не мёрзли бы тут, на отшибе, и с дровами на брюхе не ползали бы, а сидели б сейчас, как те пионеры у костра, чаи гоняли да песни горланили.
– Давай без аллегорий, – хмыкнул лейтенант Войткевич, хоть и сам уже понял: оправдались, как водится, самые худшие опасения.
– Если без аллегорий, товарищ лейтенант, то они тоже ждут, – Серёга мотнул головой в сторону деревни. – Человек чуть не полста собралось на том краю. У реки прячутся.
– У реки? – слегка удивился Яков Войткевич, переглянувшись с другим партизаном, спешенным матросом Арсением Малаховым, широкую грудь которого, кроме рваного тельника, украшал трофейный цейссовский бинокль.
Тот озадаченно почесал в кое-как стриженом загривке:
– Да я битый час высматривал…
– И хрен бы высмотрел, – отмахнулся Серёга. – Там, после первого селя, столько хворосту и дерева нанесло, что твой бурелом таёжный…
– Давно сидят нехристи?
– Думаю, с самой ночи. – Сергей со скрипом облезлой кожанки пожал плечами. – К ним то и дело какая-то чадра с горячим чайником бегает.
– А чего ж до сих пор не лезут? Думаешь, самолёт ждут?.. – с сомнением, больше размышляя вслух, пробормотал Войткевич.
– Не думаю, что ждут, – роясь в карманах кожанки, помотал Хачариди курчавой, как у мифического фавна, головой. – А думаю, мы их с панталыку сбили. Привыкли, понимаешь, нас во мху да под пнями выискивать, а мы тут всей оравой сами припёрлись: «Селям алейкум!». Вот и не знают теперь, то ли счастье привалило, то ли полный амбец.
– Подкрепления ждут, – согласно кивнул Войткевич.
– До свету не дождутся.
Серёга Хачариди поднял голову. За обрезом провала виднелись вершины окрестных гор, с которых только-только сползали позолоченные языки тумана, скатываясь, оседая в долину, где ещё царил достаточно густой предрассветный сумрак. Утро приходило в долину с заметным опозданием.
– Немца таки точно не дождутся, – сделал вывод Серёга и, неодобрительно покосившись на своего ординарца, взял всё-таки из его ладони протянутую самокрутку.
И не удержался, одёрнул:
– Здоровья на два чиха, а туда же, курит…
Володька насупился и промолчал.
– …Немец впотьмах горами не поедет, – продолжил Хачариди, кресанув трофейной зажигалкой, – а с соседних сёл и звать особенно некого, всех джигитов угнали Зуйские леса прочёсывать.
– Говоришь, в хворосте прячутся… – рассеянно, словно пропустив мимо ушей последние слова разведчика, повторил лейтенант. – А сухой там сейчас хворост?
Хачариди глянул на него вопросительно, а потом перевёл взгляд на язычок пламени, так и не донесённый до самокрутки, и криво, чтобы не сказать зловеще, усмехнулся:
– Как порох.– Что у нас есть подходящего?.. – после минутной паузы спросил Яков Осипович у Сергея Хачариди, само собой, более осведомлённого в содержимом каптёрки разведчиков.
Правда, от каптёрки той, в последнее время, осталось – снарядный ящик да два «сидора» за плечами.
– Бензина есть литра три, с жандармского мотоцикла слили на случай «коктейля Молотова», – сразу же ответил партизанский разведчик, уже успевший обмозговать идею флотского коллеги. – Тряпья у баб возьмём, соломы полно на поле, сырая, но с бензином пойдёт, а главное, – он извернулся на краю карстовой ямы и ткнул самокруткой куда-то в туман, стелющийся над порыжелой, парной ещё, землёй, – там телега есть, вернее, что от неё осталось. Но осталось-таки главное.
– То, что делает её колесницей? – уточнил лейтенант.
– Именно, – хмыкнул Серёга. – Колёса. Аж три.
– Средневековье какое-то, катапульты только не хватает: навозом кидаться, – проворчал Войткевич, щурясь вроде как с сомнением, но азартно, словно за карточным столом. – Пока разгорится чего-нибудь от этих твоих колёс с тряпками, их та же Зульфия из чайника зальёт.
– Пока разгорится, будут они у меня сидеть как каплуны в духовке, ждать румяной корочки, – похлопал Сергей по затворной крышке своего верного чешского «SB» с непривычной ручкой для переноски и магазином, торчащим сверху.
– Всё хотел спросить, ты где такой экзотический трофей раздобыл? – кивнул на пулемёт Войткевич. – Ни у немцев не видал, ни у румын…
– Словаки. Есть тут ещё и такая босота, – подал голос из ямы Арсений Малахов. – Это они Серёге такой талисман задарили. Он теперь с ним и в баню ходит.
– Словаки? – удивился Войткевич.
– Но это очень долгая история [17] , – отмахнулся Сергей. – Не время сейчас.
– Не время, – согласился лейтенант и съехал на животе с края ямы, где они с Хачариди осматривали поле и спуск к реке. – Вовка, дуй за тряпьём и бензином!
Мальчишка дёрнулся было наверх, но вдруг нахмурился и вопросительно уставился на своего кумира и «первый номер» пулемётного расчета, мол: чего это он тут командует?
Сергей ответил нарочито строго:
– Что вы глазами хлопаете, рядовой Вовка? Сказано, дуйте, значит, тужьтесь… исполнять команду старшего по званию, – подмигнул он заговорщицки.
Вовка зашуршал известковой крошкой, ловко выбираясь наружу.
Проведя мальчишку насмешливым взглядом, Войткевич щёлкнул корпусом золотого брегета.
– А ты, Сергей Батькович, если не против исполнить команду старшего по званию, выбирай позицию татар шугать. Скоро транспорт придёт. И ты, правоверный, – обернулся он к Сабаеву. – Хорош спирт лакать, как гяур последний, с ним пойдёшь.
– Я и не правоверный, и не гяур… – вздохнул Шурале, закручивая крышку фляги.
– Это как? – вздёрнул бровь Яков Осипович.
– А так. Ни русский, ни татарин. Я вообще шайтан знает что такое. Национальный кадр… Был, до 28‑го… [18]Нацвопрос и вопрос чести
– У нас нет национальностей, – назидательно повторил подполковник Кравченко, впрочем, тут же осёкся: «Мабуть що, переборщив». – В значении большем, чем, скажем, Закавказский ансамбль танца и свистопляски… – раздражённо поправился он. И снова патетически возвысил голос, так что старший лейтенант Новик на табурете подследственного даже обернулся: нет ли тут благодарных слушателей? Часового, откровенно спавшего с открытыми глазами и бдительным выражением у двери, в таковые явно можно было не засчитывать.
– У нас есть советский народ и предатели советского народа! – плакатно поднял указующий перст подполковник. – Вот применительно к ним и уместно упоминание национальности, в негативном, так сказать, контексте.
Кравченко неопределённо помахал рукой и, в конце концов, отмахнулся: «Тонкое это дело – национальное самоопределение. Шаг вправо-влево – и уже, неровён час, национализм».
– Так что советской властью преследуется не грузин!..
Наткнувшись на иронический взгляд подследственного, брошенный исподлобья, Трофим Иванович суеверно поёжился и, обернувшись на портрет вождя, глянувшего со стенки особенно пытливо, подытожил тоном почти извиняющимся:
– Не грузин, а грузинский националист.
– Кто? – с улыбкой поинтересовался старший лейтенант. – Десятилетний мальчишка? Грузинский националист?
– Время такое, военное… – откровенно юродствуя, развёл руками следователь. – И чукотский нацист может случиться. И, кстати сказать, вы только что сами косвенно подтвердили причастность вас и вашей жены к укрывательству… – Кравченко порылся на столе в ворохе бумаг и выдернул школярский тетрадный листок в косую линейку. – К укрывательству члена семьи царского полковника Симона Лилуашвили, – торжественно зачитал он.
Затем – как-то сразу после «…швили», ещё раз покосившись на портрет вождя, о котором знал не только родовую фамилию и клички, но и всяческие инсинуации насчёт соседа-богача и чуть ли не князя, как положено в сих краях, и даже заезжего открывателя лошадей, сменил тон:
– …Одного из руководителей белогвардейской РОВС и фашистского наймита. С которым вот, – помахал тетрадным листком следователь, – вашу жену видели сегодня около полудня на майдане… на площади, – поправился он, – перед горисполкомом, когда она садилась вместе с ним в машину хозвзвода вашего подразделения.
«Надо же, – промелькнуло в голове Новика, как бы ни была она занята тревожными мыслями о самом главном, о Насте. – Может таки, зря свернул челюсть тому капитану. Мало ли кто чего видел. Прямой привязки его «пьяной» потасовки с нарядом НКВД к спасению Мамуки документировано не было. Хотя уж кому-кому, а капитану войск НКВД по охране тыла она была предъявлена и подбита лиловой печатью под глаз, со всем торжеством, так сказать, армейской юриспруденции, и не далее как сегодня утром.
Капитан Зарубин тогда и впрямь сразу сообразил: «Что-то тут не так, не то что-то…» Неспроста этот загорелый нагловатый молодчик, вроде бы в линялых солдатских штанах, но по воскресному выбритый и пахнущий «Шипром», вообще какой-то «не по пролетарски» ухоженный… – комедию тут ломает. Расселся на узкой, как трап, железной лесенке – ни пройти ни проехать, – бормочет чёрт знает что: «А-а… Капитан, крыса трюмная…» – вроде лыка не вяжет, а глазки-то не мутные, как ни закатывай, как ни растирай их ладонями, мол, не отошёл ещё после тёщиных именин.
Раз-другой царапнул бравого капитана искоса брошенный цепкий взгляд чёрных зрачков, словно скользнул «бегунок» по мудрёной логарифмической линейке. И Зарубин, моментально забыв про «пьяного», стал озираться: «В чём дело? По какому поводу бенефис? Ага…»
На террасе перед квартирой, указанной в доносе, – наверняка, перед ней, – послышался шум немалого переполоха. Стук упавшего стула, звон кувшина об умывальник, по-детски высокие, но характерной гортанности, вопли. Таких воплей наслушался капитан охраны тыла в прифронтовом Кавказе до звону в ушах. Да ещё бабья, взахлёб, скороговорка: не то причитает, не то упрашивает.
«Да ты такой же пьяный… – зло глянул капитан себе под ноги и покачал головой, – как и солдат, кстати сказать…» – окончательно понял он. Вот что показалось Зарубину во взгляде загорелого парня «особенно трезвым»: не просто фронтовая привычность к опасности во взгляде, а командирская выдержка и решимость.
Даже если принимается решение: пойти и сдохнуть всем личным составом на неразведанном минном поле, – взгляд командира должен быть именно таким, без тени сомнения.
– Этого в комендатуру! – отпихнул коленом «пьяного» капитан НКВД. – До выяснения. Справа, на веранде! Блокировать все выходы…
И замахал руками капитан Зарубин, заметив, как пёстрым платком сорвало с той веранды, будто ветром вынесло, ситцевый сарафан, как разметало по плечам чёрные волосы; и крикнул, услышав, как дробно и тяжело ссыпались по железным ступеням маленькие босоножки – оттого тяжело, что ноша под мышкой визжала и упиралась.
– Девку, девку с пацаном держите!.. – и указал в ту сторону.
И этот его вопль, видимо, было той самой парой лишних слов, после которых теряют дар речи, а то и зубы. Словно кинопроектор в мозгах Зарубина спьяну сшиб завхоз клуба. Кадр опрокинулся, и последнее, что он увидел, прежде чем прогорела и ослепла белизной кинопленка, был по-боксерски расчётливый прищур чёрного глаза. Прищур, который никак не соответствовал последнему, что капитан услышал.
– А ты на той передовой был?! – невнятно, будто заплетающимся языком, но с ослиным энтузиазмом проревело в его ушах.
«А то не был?!» – с сердцем возразил Зарубин, но не услышал себя. Как тогда, когда контузило его, строевого капитана, тогда ещё замкомбата «нормальной» фронтовой части, в упорном бою под Моздоком.И всё равно: хоть и не помянул капитан, что княжьего отпрыска Мамуку Лилуашвили утащила из-под носа наряда НКВД жена пьяного офицера разведштаба флота, нашлось, кому проследить завистливым глазом: «Уж больно красивая пара, этот таинственный офицер разведки и юная медсестра. Уж чересчур счастливы при любви и молодости, при своих тыловых пайках, как будто войны нет…» Может, и не так складно подумало внештатное «бдительное око НКВД», но что-то в этом духе оказалось нацарапанным на тетрадном листке в косую линейку.
«Небось, та же паскуда, что настучала, и увязалась за ними на площадь, – мрачно уставился на школярски-фиолетовые линейки лейтенант Новик. – Где же ты, Настя? Взяли, нет?»
– Разумеется, мы её взяли, – словно услышав его вопрос, торжественно сообщил Кравченко, словно речь шла об опытном фашистском диверсанте и, навалившись локтями на стол, придвинулся к лейтенанту. – В госпитале, как только она вернулась с вашей базы в Ашкое.
Новик поднял взгляд с листка на подполковника. Несколько секунд они молча рассматривали друг друга лицом к лицу, пока Кравченко не почувствовал себя «на короткой дистанции», наверное даже, на слишком короткой, – и невольно сдал назад, на стул с гнутой спинкой.
– Так что тебе, я думаю, не надо объяснять, что как муж, как мужчина, в конце концов, – развёл руками следователь, – ты просто обязан сказать, какое именно твоё поручение выполнила жена. Такая молодая, хрупкая, нежная, такая… – Кравченко чуть было не причмокнул скабрезно, но вовремя спохватился: «Бог его знает, чем обернётся апелляция к мужскому самолюбию отчаянного», и потому сухо закончил:
– Сам понимаешь, если мы её начнём расспрашивать…
Трофим Иванович неодобрительно покачал головой, очевидно, весьма сомневаясь в благородстве своих подчинённых.
– Как вы ей потом в глаза смотреть будете, – хотел было усугубить он трагизм момента, но неожиданно натолкнулся на насмешливую гримасу лейтенанта.
– Вот именно, как? – негромко повторил Новик вопрос следователя. И ответил на него про себя: «А посмотрит она на меня, как на последнего фашиста, если скажу, где мальчишка. Не знаешь ты моей Насти».
– Я могу её увидеть? – спросил он вслух.
– Ну разумеется, – откинулся на спинку стула Кравченко и, заметив, как невольно подался за ним на табурете подследственный, закончил с плохо скрытым злорадством: – Нет. Не в наших традициях. В наших традициях, знаете ли, мучить родственников неопределённостью и ожиданием. И как долго продлится эта мука… – он вновь красноречиво развёл руками.Но мука неопределённостью, вопреки злорадным обещаниям Кравченко, длилась недолго. Прежде чем бесцеремонно затолкать арестанта обратно в камеру, безымянный сержант с мясницкой мордой, рявкнув как водится: «Пошёл, сволочь!..» – схватил Сашу за шиворот гимнастерки и неожиданно закончил свой дежурный лай шёпотом на ухо: – Девка твоя молодцом, лейтенант. Держится.
И сунул ему в ладонь что-то мелкое, величиной с монету.
Больше ничего не сказал, сколько ни вглядывался Саша в его безучастно-сонную оплывшую физиономию, мелькавшую время от времени в зарешеченной «кормушке» железной двери.
В ладони же, присев сразу за дверью на корточки, лейтенант Новик обнаружил крохотную панагию – образок Божьей Матери. Простенький, медный, ликов не разобрать, тем только и необычный, что на обороте выбиты два слова орнаментальными грузинскими буквами.
Два слова, в которых, не зная ни одной из этих загогулин, командир 2-й разведгруппы Александр Новик сумел-таки прочитать, что с Настей его всё пока что, слава богу, всё нормально, и с мальчишкой – тоже. Иначе откуда у неё, комсомолки заядлой, иногда до смешного, мог взяться этот православный амулет, или как его там положено называть?
«Но это только пока, – вздохнул Саша, затаив свой вздох от тишины в коридоре и от самого себя, и стиснул в кулаке образок. – Может, и недостаточно будет тех каракулей “в косую линейку”, чтобы обвинить её в “пособничестве”. Но ведь могут ещё вычислить и водителя хозяйственного взвода Плетнёва, и тётушку Матэ… И как они себя поведут в случае ареста? Это тебе не в атаку идти…»Когда ни времени, ни сил…
Поделиться книгой: