Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков

Всё равно, мы знаем, что Твоя любовь победит нашу греховность;.

Мы знаем, что, каковы бы ни были наши несовершенства, Твоя кровь их омыла.

Кровь Твоего сердца омывает нас и сейчас,

Потому что мы имеем спасение не в будущем, а здесь, теперь, сегодня.

Кто захочет, тот ощутит Его присутствие. Вспомните, что мы уже не раз ощущали прикосновение Божьей руки, но потом все забывали, потом опять суета захватывала наши мысли, на сердце ложилась пыль, и, казалось, прикосновение Божественной благодати проходило, как сон.

Но вот мы приходим к Нему и снова ждём, что Он подойдёт к нам и скажет: “Любовь Моя пришла к вам не потому, что здесь собрались праведники; Я пришёл не к праведникам, а к грешникам ”.

Мы знаем сейчас, что мы действительно грешны перед Тобой, Господи, но в то же время мы приходим к Тебе, чтобы Ты нас возвысил, очистил, простил…

Кто будет стремиться к этому, кто будет молиться об этом во время Божественной Литургии, тот почувствует, что такое омывающая кровь Господня! Омывающая и рождающая человека заново…»

Отец Александр в конце 70–х годов перевёл на русский язык текст анафоры (центральной части канона), мы размножили его в виде маленьких книжечек и раздавали прихожанам, чтобы они понимали всё, что происходит в алтаре во время освящения Святых Даров; более того, чтобы знали эти слова наизусть и своей молитвой участвовали в литургическом каноне.

17

Духовные дети отца Александра жили среди людей, для которых религиозные убеждения молодых интеллигентов были совершенной нелепицей. Ходить в храм, молиться, соблюдать посты — всё то, что так откровенно демонстрируют нынешние политические деятели по телевидению, — ещё 15 лет назад казалось советскому человеку либо причудой, либо протестом против господствующей идеологии.

В то время батюшка не мог проповедовать вне своего прихода, в отличие от последних лет его служения, когда он стал выступать на радио, читать лекции и т. д. Поэтому свидетельствовать о Христе в миру отец Александр мог только обликом своих прихожан. Он считал, что христиане должны быть лучшими членами общества, в котором они живут. И он сам своим примером показывал, что значит быть христианином. Очень много работал, делился своей верой и знаниями со множеством людей, посещал больных, ездил по общинам и прочее, и прочее. Он искал повода и возможности послужить людям, ибо так понимал несение Креста Господня.

«Крест — это любовь Божья к нам, крест — это служение Христово для нас, это отдача Христа нам. Если Он говорит: “Возьми свой крест”, — это значит: послужи другому человеку, отдай ему свою любовь и свои силы, подражай Мне, иди за Мной — вот тогда ты будешь последователем Моим».

У отца Александра была полная идентификация себя с приходом, со своей паствой. Он даже говорил в проповедях не «вы», а «мы». Мог сказать: «В нас искажён образ Божий», объединяя себя и своих учеников. Батюшка переживал грехи и трагедии каждого прихожанина как свои собственные. Несчастья, с которыми к нему ежедневно приходили десятки людей, не становились для него повседневной рутиной, не делали его сердце чёрствым. Он не привыкал к человеческой беде и горю.

Иногда можно было догадаться о его переживаниях по тяжкому вздоху, даже стону, однако, что стояло за этим, он, как правило, держал при себе.

Но однажды, когда в такой момент я был рядом и спросил его, что случилось, он рассказал мне о причине своего переживания, и это было на самом деле непереносимое страдание. Он не просто поделился со мной своим горем, но дал мне почувствовать боль своего сердца. И этот крест был не по моим силам… Я тогда подумал: как же он все это несёт на своих плечах — все беды и тревоги своих духовных детей, которых многие сотни? Для меня это тайна и по сей день. Но, несомненно, он знал, каково Христу, Который с нами и в нас сострадает нашим страданиям. Поэтому с такой болью звучали проповеди отца Александра на Страстной неделе:

«Представьте себе, что вы мать, любящая свою дочь или своего сына. Вы не просто привязаны, не просто исполняете родительский долг, а глубоко и искренне любите своё дитя. И вот на ваших глазах происходит гибель вашего ребёнка, его растление, нравственный упадок. И вот вместо вашего чистого ребёнка — перед вами падшее существо, и никто уже не считает его за человека, только вы одна как мать можете подумать: да, ведь это мой сынок. А для других он — отребье, которого надо к стенке поставить как можно скорей. И вот в это время горше участи этой матери нет, потому что она переживает за падение своего сына или дочери.

Вспомните, как бывало вам горько, стыдно, тяжело, когда кто‑то из ваших близких “падал ”. Вы все это хорошо знаете. А теперь представьте себе, хоть в малой степени, что наш Господь, наш Отец любит каждого человека. И вот Он видит, как много исходит от нас зла, лукавства, ничтожества. Если бы грех человека был подобен дыму, то наша земля стала бы похожа на печь, из которой век за веком, тысячелетие за тысячелетием непрерывно идёт столб чёрного дыма.

Этот дым поднимается к Богу! И он идёт от любимого чада Божия, от человека! Он отравляет Господу Его божественное бытие, заставляет Его страдать, потому что этот смрад и дым идёт от Его чад. Вот почему Господь приходит на землю, чтобы вместе с нами принять тяжесть нашего греха; приходит Безгрешный — разделить с грешниками участь смерти, стать вровень с нами.

Этого не мог бы сделать ни один человек, потому что мы можем отвечать за близких, за своих друзей, за какое‑то обозримое количество людей, да и это не всегда под силу человеку… И чем больше его ответственность, тем она ему мучительней. Бог же отвечает за бесконечное количество людей, за весь род человеческий. Вот почему Господь Иисус по–человечески взмолился о том, что Ему эта чаша непереносима. Его человеческое естество восстало против этого испытания, потому что его нельзя перенести, но Его Божие сознание сказало: “Да будет так”. Христос знал, что без Него люди не справятся со своим грехом, что грех их раздавит, поэтому взял на Себя наше страдание.

Представьте себе, что на нас стал бы обрушиваться огромный камень или скала, или хотя бы потолок стал бы рушиться над нами. И тут кто‑то подошёл, нашёл в себе силы и одной рукой стал бы держать этот потолок, чтобы он на нас с вами не рухнул. Так стоит наш Господь, чтобы мы не упали под бременем греха. Поэтому Его ноша так велика, поэтому Его страдание — это не обычная телесная боль или страдание умирания, а это то, о чём говорит пророк Исайя: “Он взял на Себя наши немощи и понёс наши болезни, наказание мира сего на Нём, и ранами Его мы исцелеем ”».

Отец Александр говорил, что Христос мог исцелять людей, будучи идеальным человеком, а святые делали то же, потому что приближались к совершенству человеческого естества Христова. В Христе силы человеческие были настолько велики, что Он изгонял всякое несовершенство. И человек задуман таким: он способен лечить, изгонять недуги. Часто и мы по молитвам отца Александра поправлялись от болезней, спасались от разных бед.

Глубокое сопереживание Господу в Его страданиях сделало такой сильной книгу отца Александра «Сын Человеческий». Этот дар батюшки всегда чувствовала его мать Елена Семеновна, которая, в своих воспоминаниях «Мой путь» пишет, что, всегда читая евангельские слова «Кровь Его на нас и на детях наших» (Мф 27.25), «почти теряла сознание». Она предчувствовала, до какой степени, до какого предела дойдёт вживание в Христа у её сына Алика.

Западная святая Тереза Младенца Иисуса на своём опыте подтверждала: «Все, кто заглядывает в чужие души, кто им отдаёт свои сокровища, которыми он переполнен, без сомнения много страдает за них».

Отец Александр, имея дар исцелений, скрывал его [37]. Тем более, что такие чудеса не всегда приводили к духовному выздоровлению. Однажды он мне сказал, что раньше ревностно молился об исцелении больных, «вымаливал» их («да будет воля моя»), но потом понял, что главное в молитве — «да будет воля Твоя». Батюшка предупреждал: «Сами по себе дары благодати без содействия человека не обеспечивают его спасения и усугубляют вину пренебрёгшего ими» [38].

Не случайно Святые Отцы, например, Авва Дорофей, помогали своим духовным чадам нести бремя их грехов, то есть соучаствовали в их спасении при условии, что те брали на себя обязательство хранить их слова и заповеди и подражать их жизни [39].

Когда отец Александр служил в алтаре, чувствовалось, что ему тут хорошо и спокойно. Его эмоции были просты и искренни: если случалось в жизни что‑то интересное, замечательное, он и на службе весь искрился бодростью, энергией. Если случались неприятности, он мог быть задумчивым и печальным. Но у престола, особенно, если приходилось служить одному, ему ничто не мешало в общении с Господом. К пастве батюшка всегда выходил заряженный силой, светом, любовью.

После сумасшедшей суеты мира, после общения с людьми, переполненными нереализованными амбициями, рядом с ним необыкновенно легко дышалось. Одно его присутствие сразу отрезвляло от угара страстей, за них становилось стыдно. Без всякого нажима с его стороны обычное желание самоутверждаться становилось абсурдным. Он действовал на душу, как действует на лёгкие горный воздух. Отец Александр умел заражать чистотой ума, здоровьем души. Порой то, что вызывало сомнения, казалось чрезвычайно важным, будоражило и беспокоило ещё по дороге в храм, куда‑то отлетало, отодвигалось на задний план, как только ты оказывался рядом с ним. Пропадала мнимая значимость второстепенных проблем. Рождалось стремление к открытости, ясности; исчезала излишняя рефлексия, поступки становились решительными, а отношение к ближнему — бережным и осторожным. Вера рядом с батюшкой крепла необыкновенно…

18

В своём служении отцу Александру постоянно приходилось сталкиваться с бытовым, обрядовым православием. Этот природный тип религиозности, появившийся, по мысли Анри Бергсона, как компенсация дерзновенного разума человека, постоянно приводит людей к социальной закрытости, порождает стремление к тоталитарным структурам и неприятие демократии. Люди, составляющие такого рода сообщества, действительно исповедуют тип религии, которую К. Маркс называл «опиумом народа». Да, с ней, возможно, легче жить, но она глушит творческие способности, не имеет в себе силы Божией и не способствует исполнению Его планов. Это тупиковая ветвь эволюции сознания, которая постепенно удаляется из истории человечества, потому что находится вне линии божественного домостроительства.

Отца Александра стилизованная религиозность, православная елейность, полугипнотические «вещания» не просто огорчали, но побуждали искать новые пути для проповеди Благой Вести, наполненной духом любви, ответственности и свободы.

Возможно, поэтому он сомневался в ценности использования в наше время приёмов духовного руководства, называемых «старчеством» (наделе — «младостарчеством», по меткому выражению митрополита Антония Сурожского [40]). Отец Александр подчёркивал, что эти методы, предполагающие полное предание своей воли руководителю, по сути глубоко чужды христианству и были привнесены в него в средние века из восточных учений. Для него любое принижение человека, манипулирование им было неприемлемо.

Известно также, что руководство старцев иной раз шло вразрез с Евангелием и святоотеческим учением. Не зря Симеон Новый Богослов говорил: «Если старец будет учить чему‑либо, что не согласно с Евангелием, то надлежит оставить такого старца».

Убеждение, что Церковь обязана кого‑то водить за руку и пасти, свойственно тем, кто пришёл в храм как потребитель и зритель. Духовно незрелый человек часто желает найти в Церкви только заботливую «мать», не чувствуя никакой собственной ответственности перед ней. Отец Александр с горечью отмечал, что многие стремятся только к потреблению и ищут себе учителей, наставников, игнорируя главного учителя — Христа.

«На пороге третьего тысячелетия, — говорил батюшка, — когда Церковь прошла уже такой огромный путь, можно ли возвращаться к такому состоянию?»

Стремление к опеке оправдывается ложно понимаемым смирением. Такой инфантилизм подпитывает институт «младостарчества» в наше время, когда настоящих старцев практически нет. Митрополит Антоний писал: «Часто молодые священники — молодые или по возрасту, или по своей духовной незрелости “управляют” своими духовными детьми вместо того, чтобы их взращивать» [41].

Те, кого они опекают, в свою очередь портят священников лестью, желанием жить в духовной зависимости, неумением налаживать равные, дружественные и ответственные отношения. По мнению отца Александра, «стадное сознание, жаждущее поклониться твёрдой руке», является одним из чувств, которое продуцирует автократию [42]. Священник должен пройти через эти соблазны так же, как и через искушение авторитарной духовной властью, ибо Господь не действует через авторитарных людей.

«Жажда подчинения является атавизмом, инстинктом, который люди унаследовали от звериного сообщества, как правило, руководимого вожаками», — считал батюшка [43]. Человек, ищущий себе в жизни внешнего начальника, избегает, боится инициативы. Он пытается переложить ответственность за свои дела на чужие плечи. А предоставление свободы воспринимает едва ли не как предательство.

Иногда и в батюшкин приход попадали люди, требовавшие от него строгих определений, чётких правил поведения в разных ситуациях, желающие обрести себе «кукловода». Но отец Александр полагал, что в христианстве дан не прейскурант, а вектор, и этот вектор не познаётся формально. «Мы должны чувствовать, — говорил он, — как себя вести в конкретной обстановке. Не все жизненные проблемы могут быть подвергнуты простой оценке; если бы было известно, как поступать в каждом конкретном случае, то это была бы казуистика — в одном случае так, в другом иначе. Нам бы тогда оставалось каждый раз заглядывать в какую‑нибудь книжечку (Талмуд или Типикон) и решать».

«Господь, — замечал отец Александр, — принёс не интеллектуальную энциклопедию, которая бы освободила нас от умственного и нравственного поиска и напряжения, а принёс нам Путь, Истину и Жизнь. Поэтому люди, руководствуясь Духом Евангелия, могут сами находить различные жизненные решения».

Батюшка воспитывал в своих учениках способность к самостоятельному внутреннему выбору. Но он также старался подвигнуть их к тому, чтобы они решали свои задачи Силой Христа. Он считал, что тогда все приложится. Если же этого нет, то никакое формальное казуистическое понимание христианства не приведёт к цели, ибо превращает человека в фарисея и не даёт ему двигаться дальше.

Поэтому так важно, считал отец Александр, чтобы «свобода вырастала из духовной глубины человека» [44]. Те, кому не хватало этой самой глубины, часто находились во внутренней оппозиции к батюшке. Но он медленно и упорно менял их систему ценностей, чтобы ни он сам, ни какой‑либо другой учитель не становился для них мерой всего, чтобы внутренне они не зависели от священника, но обретали Христа в своём сердце.

Это не значит, что отец Александр вообще был противником старчества. Из его проповедей и книг мы знаем, что с глубочайшим уважением и любовью он относился к таким старцам, как Симеон Новый Богослов, Нил Сорский, Паисий Величковский, Серафим Саровский. Многие Оптинские старцы также были для него примером православного отношения к жизни. Ведь с ними он был связан через свою мать и первого духовника, отца Серафима Батюкова. И все же старчество было лишь кратковременной ступенькой в тысячелетней истории Церкви. Оно было неотделимо, по словам профессора В. Экземплярского, от монастырского быта, являлось «колыбелью христианства».

Старчество как духовное явление зародилось на Востоке, где традиционно была слаба централизация церковной власти. В то время христианство только–только начиналось, и настоящих христиан было очень мало. Отцы Церкви утверждали, что старец может иметь лишь ограниченное число учеников. Предполагалось, что они должны жить вместе со своим старцем (если не в скиту, то, во всяком случае, в монастыре) и ежедневно или очень часто исповедоваться ему не только в своих поступках, но и в помыслах. Последнее всегда было важнейшим условием ученичества у старцев.

Современный приходской священник не может обеспечить подобное руководство. Тех, кто все‑таки претендует на роль старца для мирян, митрополит Антоний Сурожский предостерегал, что для духовника «это катастрофа, потому что он вторгается в такую область, в которую у него нет ни права, ни опыта вторгаться». Очень часто у жертв подобной опеки возникает карикатура на духовную жизнь. «Они делают всё, что, может быть, делали подвижники, но те‑то делали это из духовного опыта, а не потому, что они — дрессированные животные» [45].

«О старчестве вне монастырей, — писал В. Экземплярский, — другого ничего нельзя сказать, как только то, что это просто религиозно–коммерческое предприятие, ничего общего не имеющее ни со старчеством, ни с Православием вообще. Старцы в миру — все это опасные для Церкви авантюристы, которые, конечно, могут эксплуатировать народную темноту и интеллигентскую нервную издёрганность, но которые всегда являются самозванцами и заслуживают, безусловно, церковного осуждения» [46].

О том, что старчество кончается, предупреждал один из последних Оптинских старцев — Варсонофий. И действительно, с выходом христианства из стен монастырей этот метод руководства себя изжил. Сейчас в Церкви не хватает даже простых священников, не то что старцев! Сегодня больше следует полагаться на Евангелие, которое надо научиться проповедовать.

Именно это завещал преп. Серафим Саровский, желавший, чтобы христиане искали себе старца и руководителя в Самом Иисусе Христе, замечая, что уже нет опытных духовных руководителей. К той же мысли склонялся и преп. Феофан Затворник. А ведь с тех пор прошло больше ста лет и из них 70 лет в стране был жестокий антиклерикальный террор.

В наше время христианство перестало быть достоянием избранных мистиков и богословов, поэтому возврат к старчеству, превращение христианства в эзотерическую религию является регрессивным явлением. И хотя Евангелие и говорит нам, что «много званных, а мало избранных» (Мф 20.13), оно призывает свидетельствовать о своей вере всех христиан, каждого верующего, а не отделившихся от мира «детей света».

Отец Александр проповедовал открытое христианство, и это означает, что он проповедовал именно христианство, а не что‑то ещё, ибо закрытого христианства, эзотерического Евангельского учения быть не может. Модель открытой и динамичной религии основана на Божественном Откровении, на учении пророков Израиля.

Батюшка считал, что главное для современного пастыря — помнить и верить, что Сам Христос творчески и нежно работает с каждым человеком. Каждый член Церкви охраняем и ведом самым близким, самым любящим, самым деликатным и истинным Пастырем.

Отец Александр говорил, что в человеке изначально живёт не только вещественное, телесное, биологическое, но и нечто иное — глубинное, отвлечённое, интуитивное, что порождает силы, именуемые верой. А вера есть способность человека лично воспринимать Божественное Откровение.

Духовное преображение, жизнь в молитве, в таинствах Церкви означают спасение. Это спасение должно стать осязаемым, ощутимым для церковного человека, ибо в мистической встрече с Богом достоинство человека обретает поддержку.

19

Отец Александр никогда не требовал подчинения от своих духовных детей. Разрешая чью‑либо проблему, он старался прежде всего показать её в свете Евангелия. Батюшка считал, что слова Христа содержат в себе достаточно силы и мудрости, чтобы справиться с любыми жизненными коллизиями. Своими вопросами и замечаниями он так расширял сознание, что задачи, которые за минуту до того казались неразрешимыми, вдруг становились простыми и понятными. И всегда эти решения оказывались согласными с Евангельским словом.

Такое пастырство требовало творческого подхода. Это разительно отличало батюшку от священников, призывающих к абсолютному послушанию и забывших учение апостола Павла о любви и свободе…

Однажды отец Александр сказал: «Сплошь и рядом мы встречаемся с непониманием мысли о Богочеловечестве. Людям хочется несвободного христианства, люди тянутся именно к рабству. Это страшно и встречается каждодневно, и мы с этим постоянно сталкиваемся» [47].

Действительно, учение Церкви о необходимости послушания для спасения принимает подчас весьма уродливые формы. Батюшка говорил, что дисциплина в Церкви конвенциальная, условная, ибо она не имеет Божественного происхождения. Послушание является необходимым только для того, чтобы сохранять структуру Церкви как общины в миру.

Если мы понимаем послушание как абсолютное, авторитарное, которое направлено на подавление или тренировку каких‑то качеств, то это не христианская модель, потому что Христос принёс людям свободу — свободу от озабоченности собой и от прагматичного отношения к жизни. Христианин не раб никому — ни своему духовнику, ни Господу, он сам выбирает служение Богу и людям.

Митрополит Антоний Сурожский писал: «Обыкновенно мы говорим о послушании как о подчинённости, подвластности, а подчас и порабощении духовнику или тому, кого мы назвали (совсем напрасно и во вред не только себе, но и священнику) духовным отцом или своим старцем. Послушание же заключается именно в слушании всеми силами своей души. Но это обязывает в равной мере и духовника, и послушника; потому что духовник должен всем своим существом и всем своим опытом, и скажу больше: всем действием в нём благодати Всесвятого Духа стремиться к тому, что совершает Дух Святой в человеке, который ему доверился… И с обеих сторон это требует смирения… Сколько смирения нужно священнику, духовнику для того, чтобы никогда не вторгаться в святую область, чтобы относиться к душе человека так, как Моисею приказал Бог отнестись к той почве, которая окружала Купину неопалимую… и куда он не имеет права войти иначе, как если Сам Бог велит или Сам Бог подскажет, какое действие совершить или какое слово сказать»[48].

Настоящий пастырь должен суметь пройти «между Сциллой и Харибдой» — между сохранением свободы личности от грубого подавления и между необходимостью бороться с «ячеством», самоутверждением, самостью.

Отношения послушания между духовным чадом и его духовником в Православной Церкви предполагают, что ученик доверяет своему духовному отцу, не предпринимает серьёзных жизненных шагов без совета с ним, а также берет у него благословение при установлении того или иного ритма духовной жизни (строгость поста, частота посещения Церкви, вид молитвы и прочее).

Послушание духовному отцу не то же самое, что послушание монаха своему старцу. Но если и такого послушания нет, значит, нет доверия, то есть необходимейшей предпосылки для передачи и восприятия духовного опыта. Без взаимного доверия усилия духовника тщетны. Так же как для воспитания ребёнка необходимо послушание родителям (конечно, если это любящие родители), так и для духовного роста необходимо послушание опытному духовному руководителю. Но подлинной христианская жизнь становится только тогда, когда человек обретает личный опыт веры.

Когда отец Александр говорил о соотношении традиции и живой веры, он приводил такой пример из жизни: «Если родители передают детям свой опыт, основы своей веры, открывают путь к Слову Божию — это традиция. Но совсем другое, когда человек открывает все это для себя самостоятельно, как каждый из нас по–своему, субъективно, воспринимает одну и ту же музыку. И Бог приходит к каждому по–особому, поэтому так важна терпимость к вере другого человека». С благодатью Божией христианин должен встретиться сам, лично, а не через посредство чужих поучений и наставлений.

Отец Александр несомненно обладал талантами для старческого руководства — прежде всего прозорливостью, духовным видением. Некоторые, чувствуя это, даже относились к нему как к старцу, но батюшка от таких отношений сознательно уходил. Он показывал нам пример истинного смирения и евангельской веры в человека.

Батюшка часто говорил, что Христос предлагает нам не религию, а Самого Себя. Он — единственный настоящий Пастырь. Задача священника — только подвести своих учеников к Встрече с Ним. Дальше же вмешательство в жизнь человека, который знает, чувствует, понимает Бога, становится недопустимым, ибо личностный выбор и воля Божия ведут людей по жизни уникальным для каждого путём.

«Отцы Церкви, — писал отец Александр, — сравнивали действия Духа Божия с действиями воспитателя, наставника, руководителя. Но каждый хороший воспитатель согласуется с уровнем и возможностями своего ученика; отсюда и постепенность в даровании Откровения ветхозаветной Церкви» [49].

Библия была для батюшки основой его пастырской деятельности. Как Слово Божие ведёт свой народ, постепенно проявляясь в истории, так и отец Александр пытался вести своих учеников в духе постепенного возрастания. В одной из лекций он говорил, что Откровение — это не то, что развивается, а то, до чего надо дорастать.

Священник, который хочет включиться в замысел Божий, должен всячески содействовать развитию личностей своих прихожан, этим он помогает Христу и содействует гармонизации окружающего мира.

20

Подмена динамического библейского духа типиконской схемой и обрядоверием заставляет сегодня многих самым серьёзным образом задуматься о концепциях и перспективах пастырского служения в Православной Церкви.

Во время своей работы алтарником, а затем дьяконом и священником отец Александр нередко мог наблюдать поведение прихожан, больше соответствующее ритуальному, языческому мировоззрению, чем христианской вере. Квазирелигиозность выражалась и в стремлении людей отгородиться от мира, и в подмене Писания местным преданием, и в боязни новых переводов Библии, и в оккультном либо потребительском интересе к таинствам.

Будучи не только пастырем, но и историком религии, батюшка прекрасно осознавал законы религиозного сознания, понимал, что оно крайне инертно по своей природе и то, что мы видим на поверхности, есть лишь «верхушка айсберга».

Отец Александр не стремился к проведению каких‑то кардинальных реформ; считал, что для них нужна длительная подготовка религиозного сознания народа. Он понимал, что резкие движения, раскачивающие церковную лодку, могут её перевернуть, но не ускорят движение вперёд. Кроме того, он видел, что в каждый момент времени Бог предоставляет Церкви максимум возможностей для серьёзного развития. Но это развитие прежде всего вглубь, а не вширь. Свою пастырскую борьбу за изменение сознания отец Александр вёл на страницах книг, прежде всего, в шеститомнике, посвящённом развитию религий.

Сейчас многие священники, даже большинство иерархов, не готовы к необходимым церковным реформам. Архиепископ Михаил по этому поводу писал: «Большинство церковных деятелей в сане или без сана, как рядовых, так и самых высокостоящих, как бы застыли в преклонении перед церковной действительностью и готовы мириться с любыми, даже самыми безобразными её явлениями, ибо ими владеет любовь не к Богу и даже не к Церкви как к благодатному орудию нашего спасения, а к привычной церковной атмосфере, к церковному убранству и ритуалу — словом, к внешней стороне церковной жизни» [50].

Отец Александр был полностью согласен со взглядами вологодского архиерея и потому всё своё пастырское служение, всё своё время и силы отдавал работе, которая, пусть понемногу, пусть хотя бы в рамках его прихода, но, все‑таки, меняла существующее положение вещей.

Батюшка действовал так же, как Церковь действовала всегда (прежде всего, в первые века христианства), вписывая новое содержание в привычные формы. Тем самым он демонстрировал здравый, сбалансированный церковный подход, учитывающий современные ему социальные условия. Кроме того, он на самом деле ощущал себя внутри православной традиции и видел в ней элементы непреходящей важности не только для прежнего, монастырского, но и для современного христианства, открытого миру.

Священное вино нуждается в сосуде. Также и Церковь без определённого количества статических элементов (эстетики богослужения, культовых форм) не может распространять динамическую силу Слова Божия, не может выражать вовне свой внутренний дар. В своей книге «На пороге Нового Завета» отец Александр писал: «Ритуал — это живая плоть таинства, русло духовной жизни, ритм, объединяющий людей и освящающий повседневность. Он соответствует самой природе человека» [51].

Батюшка был хорошо знаком с книгой Бергсона «Два источника морали и религии», и хотя его мысли не во всём совпадают с мыслями французского философа, но с тем, что «не бывает религии без ритуалов и церемоний», он был несомненно согласен. Важно, чтобы внешнее, принадлежащее культуре, было подчинено главному — сердечному благодарению как центру христианского богослужения. Важно также, чтобы культурным формам не приписывалась какая‑то своя особая, стоящая вне Личности Христа, ценность. Однажды отец Александр сказал: «…если старинные культовые элементы удовлетворяют нашим эстетическим склонностям, то в этом ничего страшного нет. Но если они (культовые элементы) воспринимаются как нечто важное, серьёзное, то это уже прямо противоположно сути христианской веры».

Отношение отца Александра к храмовому богослужению было близко к позиции пророков, о которой он писал в книге «Вестники Царства Божия»: «Не следует думать, будто храм был для них чем‑то ненужным, бессмысленным, полуязыческим; напротив, они искренне почитали святыню… Протестовали они лишь против превращения культа в самоцель, в нечто самодовлеющее, не зависящее от глубины веры и нравственного состояния людей».

И сам батюшка, как свидетельствовал архиепископ Михаил, «в своей пастырской деятельности фактически не отрывался от установившейся богослужебной практики и ни в чём не шёл вразрез с привычками и нравами любого православного богомольца» [52].

Но в то же время он прекрасно понимал, что эстетические элементы могут вытеснять сущностное понимание веры, стоит только человеку в них полностью погрузиться. Хотя «статика, формы в минимальных количествах необходимы, как скелет необходим живому организму из плоти и крови, но это пока… Функция скелета временная, а функция духовных характеристик человека — разума, совести, любви — вечна и непреходяща, несмотря на постоянную тенденцию к изменению, к возрождению». Отец Александр считал необходимым приспосабливать к пониманию современников элементы культа, родившиеся, по сути, в другой цивилизации. Изначально они несомненно были наделены глубоким смыслом, но с изменением условий жизни стали терять своё первоначальное значение, превращаться в эстетическое оформление или мёртвые обряды.

Что же касается реформ, отец Александр считал, что дело это требует тщательного рассмотрения, огромной работы, долгого времени. «Предстоит упорная работа, глубокое изучение и неустанное вхождение во внутреннюю жизнь всего христианского наследия в целом… Сокровищница христианской мысли неисчерпаема. Только перечень имён может занять несколько страниц» [53].

Сегодня остаётся вникать в то, что есть, вживаться в существующее богослужение. Батюшка считал, что судить о том, что в традиции вечно, а что должно со временем отпасть, может только тот, кто этой традиционной формой по–настоящему проникся. И нельзя отдавать власть принимать скороспелые решения о реформах неофитам.

Тем же, кого раздражает невнятица переводов на русский язык, он рекомендовал заняться сначала «кабинетной» реформой церковнославянского языка, приближая его к русскому. «Переводы, развитие вкуса к иконе и пению, поиски новых богословских форм изложения веры, — говорил он, — вот задачи, которые стоят перед нами. Их хватит на несколько поколений. Легче критиковать, чем делать».

Несмотря на всю новизну своих взглядов, сам батюшка легко существовал в системе имеющегося порядка богослужения, чувствовал глубину и красоту церковнославянского языка, приводил цитаты на нём очень естественно и к месту.

Отец Александр говорил: «…мы не должны смотреть на эти формы, которые нас не устраивают, которые нам кажутся устаревшими, как на нечто дегенеративное или пережиток минувших веков, они на самом деле есть также влияние определённых этнопсихологических типов, которые попущены Богом».

И все‑таки, для того, чтобы православное богослужение стало более понятным и отвечало ритмам нашего времени, оно нуждается в обновлении. Современный человек тяготеет к ясности, целенаправленности, простоте и лаконичности.

21

Хотя личность отца Александра и выделялась на клерикальном фоне советской эпохи, церковным диссидентом он никогда не являлся. У батюшки всегда было столько работы, непосредственно связанной с его пастырским служением, столько совершенно легальных дел, такое количество творческих планов, что на какую‑то маргинальную деятельность у него просто не было ни сил, ни времени, ни желания.

И кроме того, отец Александр не представлял себе Церковь вне епископского руководства. Он был совершенно очевидным сторонником централизованной Церкви, находящейся в единстве со своим архиереем.

Отец Александр считал, что уже на рубеже двух первых столетий нашей эры стала понятна важность сохранения централизованной церковной власти, которая ограждала бы Церковь от заблуждений. Именно нарушение централизации открывает путь для раскольников, сектантов и лжеучителей.

Это его убеждение не могло поколебать даже то, что многие епископы оказались недостойными свидетелями в советское время. «Всегда, во все времена, — замечал он, — были плохие епископы и священники, но Церковь стоит. Я лично являюсь сторонником строгой, совершенно организованной и централизованной иерархии. Ибо всякий живой организм «монистичен» и структурен. Он сложен, ибо совершенен, он имеет главу, ибо един. Многие беды происходят оттого, что он ещё недостаточно един. Именно поэтому борьба за единение христиан — важнейшая наша задача».

Для отца Александра церковное послушание по иерархии — одно из важнейших скрепляющих Церковь устроений. Он как‑то сказал, что церковные расколы, которыми так богата история Восточной Церкви, есть результат слабого, неразвитого, недопонятого церковного послушания и что он сам, стремясь к межцерковному диалогу, старается принципиально придерживаться церковного соподчинения.

Тех же, кто поступал в этой области по–своему (например, переходили, чуть только им что‑то не нравилось, к католикам или протестантам), батюшка считал психологически более далёкими от церковного единства, чем он сам, остающийся верным сыном Православной Церкви.

«Христианство не идеология, — говорил отец Александр, — а бытие, жизнь, организм. А организму присуща структура. Только в структурно сложном единстве Церковь будет в состоянии выполнять свою задачу — готовить человечество к будущему, к Царству Божию».

Благословение епископа отец Александр рассматривал как таинство, как то, что необходимо для начала всякого серьёзного дела. Вне этого он не мыслил священнического служения. Хотя епископы в советское время и сами жили в страхе и зависимости, тем не менее я никогда не слышал от отца Александра ни одного осуждающего слова в адрес не то что своего правящего, но даже других архиереев. «Начальствующего в народе твоём не злословь» — эти слова апостола Павла выражали для него не позицию конформизма, а задачу жить по Евангелию (Деян 23.5).

Безупречная служба отца Александра не раз поощрялась церковными наградами, а в конце 80–х гг. он даже получил от митрополита митру — высшее признание в Православной Церкви, которое только может заслужить священник.

И все‑таки отец Александр жил и трудился в то время, когда Церковь была просто закабалена атеистической властью и епископат по большей части был несвободен в своих решениях. И хотя батюшка всегда был за послушание епископу как духовному руководителю, он оговаривался, что в некоторых особых исторических ситуациях (как было в древние времена) епископ может быть зависим от власти и высказывать мнения, неподобающие служителю Церкви. В этих случаях отец Александр говорил, что нам надлежит слушаться Бога более, чем человека (тому же учили Отцы Церкви, например, Симеон Новый Богослов). Таким образом, христианам надо почаще думать и выбирать самим.

Но не только епископы находились под неусыпным контролем властей. Партийные чиновники и органы КГБ длительное время проводили настоящую селекцию по отбраковке сколько‑нибудь способных и мыслящих священников, оставляя на приходах далеко не лучших. За несколько дней до гибели отец Александр, вспоминая об этом, говорил о современном положении в Православной Церкви: «…сохранились, выжили и размножились самые правые, самые консервативные. Их любили чиновники, их любил КГБ… В 60–х годах среди духовенства были люди свободные, передовые. Их оттеснили. Епископы были консервативны. Сейчас среди епископов есть уже более открытые, а среди рядового духовенства больше консерваторов… тенденция охранительства, то есть консерватизма, всюду господствует. Более того, либералы её побаиваются» [54]. Поэтому мы не должны удивляться, что в наше время так много священников ратуют за превращение Церкви в заповедник, «осколок седой старины». Но «желаем ли мы православной свободы или православной по имени, а по существу не православной инквизиции?» — спрашивал Г. Федотов в 30–е годы. Этот вопрос на повестке дня и сегодня. И Г. Федотов, и отец Александр занимали центральную позицию; они выступали за святость Церкви и одновременно за свободную, православную мысль.