Защитница. Любовь, ненависть и белые ночи

И хотя любовь была у них уже не раз, но такая – впервые. Если раньше боялись огласки, то теперь было наплевать. Если раньше боялись беременности, то теперь оба хотели ребенка. Оказалось, что такая страсть гораздо слаще прежней.

Насытившись в первый раз, Виктор, с разрешения жены, вышел покурить во двор.

Полуголый, в накинутом наспех военном своем кителе. Зажег спичку, жадно затянулся. Потом, мгновенно приняв решение, загасил сигарету о заранее припасенную консервную жестянку. Курить он больше не будет. Каждая минута рядом с Аней дорога. Зачем же своими руками уменьшать их число?

Развернулся, чтобы идти в дом.

В этот момент его окликнули. Оборачиваясь, уже понял – кто.

Алешка Куницын.

Глаза как у наркомана. В руке – «макаров».

– Что, страшно, кривоногий?

– Нет, – честно ответил Виктор.

В обычном смысле слова страшно действительно не было. Уже потом понял, что боялся – очень боялся! – за Аньку. Вряд ли даже сбрендивший Алешка стал бы ее убивать. Но Аньке вполне могла выпасть незавидная участь их матерей. А в том, что внутри Аньки они вдвоем только что заронили жизнь, Виктор почему-то не сомневался.

– Что-то не верится, – усомнился милиционер.

– Ты спросил, я ответил, – спокойно сказал Рыбаков.

– В общем, разрушил ты мне жизнь, – пожаловался Куницын, пряча пистолет.

– Еще наладится, – не слишком уверенно сказал Виктор. Если б он остался без Аньки, его бы жизнь точно не наладилась. Никогда.

– У меня – не наладится, – холодно отрезал лейтенант. – Но и у твоего сына счастья не будет.

– Что ж ты такое говоришь, Лешка? – попытался остановить его Виктор. – То – мы, а то – дети.

– Что слышал, – жестко ответил тот. – Лучше и не рожайте.

И в считаные мгновения скрылся в темноте.

В смятении Виктор вернулся к молодой жене. Рассказывать? Не рассказывать?

Она каким-то звериным женским чутьем все поняла.

– Он тебе угрожал?

– Не мне.

– А кому? Мне, что ли?

– Нашему сыну.

Потом долго сидели молча.

Потом Аня обняла мужа и сказала:

– Иди ко мне!

Больше они в ту ночь не разговаривали. Да и после старались не вспоминать. Было, и нет.

Но рожая очередную девчонку – УЗИ тогда и в городах особо не практиковали, – Анна каждый раз смутно радовалась: этому ее ребенку Лешкино проклятье точно не угрожает.

Всего девчонок родилось пять.

Шестым родился сын.

Именно он сейчас сидит в особо охраняемом крыле тюрьмы, ожидая почти неминуемой высшей меры…

Москва Томский, похоже, влюбился. Шеметова – давно и точно

Утро Ольга начала с родной конторы. Она и в самом деле за эти годы стала родная. Никоим образом не казенное заведение. Все свои.

Валентина Семеновна спросила, ела ли девушка с утра. И отругала, что рабочий день Шеметовой начался без завтрака. Заставила съесть принесенное из дома и собственноручно запеченное яблоко.

Проще всего, казалось бы, Ольге соврать, сказать, что поела. Но с враньем у нее с детства не складывалось. Во-первых, было стыдно и некомфортно. А во-вторых, щеки начинали становиться в цвет пионерского галстука. В итоге все привыкли, что «Олечка никогда не врет». Это с годами выросло в своеобразный капитал, иногда совершенно необходимый.

Вторым встреченным был Волик. Вот уж кто не забывает позавтракать, ни утром, ни в полдень. А если повезет – то до обеда и третий заход прокатит.

Он тоже угостил Ольгу – половинкой роскошного пирожного «Черный лес». Для удовлетворения своих желудочных прихотей Волик – единственный в конторе – имел в кабинете маленький холодильник. Есть ему нравилось постоянно, а вот ходить за своими тортиками к Валентине Семеновне, в общественный старинный пузатый «ЗиЛ» – никогда.

Если б Волик мог – вообще работал бы в огромном мягком кресле, которое тоже стояло у него в кабинете. А поскольку имелась и стандартная мебелишка: стол, два посетительских стула и шкаф для бумаг, – то его комнатенка была самой забитой в конторе, места свободного не оставалось.

Сейчас же он еще что-то туда припер.

Ольга не поленилась, засунула голову посмотреть, что. Оказалось, тренажер, беговая дорожка. Чтоб ее воткнуть, Волику вчера вечером пришлось с помощью Олега Всеволодовича попереставлять всю остальную мебель.

– А это тебе зачем? – ошарашенно спросила Шеметова, знавшая о врожденной ненависти Волика Томского к любым физическим упражнениям.

– Решил привести себя в порядок, – объяснил коллега.

– Скинуть лишний центнер, – внесла ясность подошедшая на разговор ни разу не деликатная Валентина Семеновна.

Имела полное моральное право. Она единственная, кто не потерял надежды повлиять на Волика в борьбе за его здоровье. Подсовывала книжки о диетпитании, отравляла радость от поедания «наполеонов» и «праг» рассказами про страдания диабетиков и даже пару раз приносила из дома геркулесовую кашку на воде.

Весь наличный состав конторы собирался у кабинета Волика поглазеть. Даже интеллигентнейший Гескин. Томский злился, но, понимая, что каша принесена от чистого сердца, ел. Всем, кроме него и Валентины Семеновны, было очень смешно.

– А что тебя вдруг смутило? – поинтересовалась Шеметова. – Ты вроде никогда не комплексовал.

– Я влюбился, – коротко ответил Томский.

Вот уж чего никто не ожидал услышать.

Только Валентина Семеновна нерадостно всплеснула руками:

– И зря! Эти длинноногие… (здесь она добавила неприемлемое для данного текста существительное во множественном числе) тебя до добра не доведут.

К сожалению, сказанное было чистейшей правдой. Все без исключения девушки Вольского – а их за три года прошла целая вереница – были красивы, стройны и длинноноги. И все какого-то единого людоедски-хищного вида: мечта о прописке и большой московской квартире (даже не мечта, а бизнес-план) была прямо-таки начертана на ухоженных и тщательно накрашенных лицах.

– Валентина Семеновна, вы же ее еще не знаете! – вступилась за бедолагу Ольга.

– Я, детка, их всех наперед знаю! – парировала многоопытная секретарь конторы. – У всех одно на уме.

– Волик, покажешь, – шепнула ему Шеметова.

– Сегодня в обед, – тихо ответил он.

Валентина Семеновна удалилась к себе, продолжая рассуждать о правильном выборе невесты. Получалось, что лучшая невеста – из глухой деревни и круглая сирота.

– Или глухонемая сирота из космоса, – тихонько добавил Волик.

Он побаивался Валентину Семеновну, но, как представитель ораторской профессии, не мог не оставить за собой последнего слова.

А тут уже и остальные пришли, сначала Гескин, потом Багров. Работа закипела, потому что было ее у всех до черта.

Ольгу в первую очередь интересовало все связанное с делом Леонарда Францевича. Она работала очень быстро и успела много. Жалобы в казанский суд и просьба о повторной экспертизе уже были посланы курьерской почтой. Были отправлены и два письма свидетелям обвинения, на голубом глазу утверждавшим, что Юлия Морозова и Леонард Родригес долгое время вели общее хозяйство и что Родригес первое время вовсе не отказывался от своего отцовства.

В письмах Шеметова информировала гражданок Заборнову Е.М. и Федотову О.А. о недопустимости ложных показаний и о грозящей ответственности за официально данные ложные показания. Никаких угроз, естественно. Только сухая информация. Плюс сообщение о грядущей повторной экспертизе (без указания города и учреждения).

Важный момент: письма были электронными, практически анонимными и отправленными с несуществующего айпи-адреса (соответствующую программку Ольге недавно подарили друзья по универу).

Вообще-то работа с этими дамами – судя по всему, коллегами Морозовой – находилась на втором плане. В деле об установлении отцовства генетическая экспертиза – царица доказательств. Но адвокат Шеметова была так устроена, что всегда плела всю паутину аргументов. И первого ранга, и второго, и если были доступны доказательства десятого ранга – она занималась бы и ими. Чудовищная работоспособность Ольги плюс ее высокая «скорострельность» делала этот неочевидный метод «стрельбы по площадям» весьма эффективным: неизвестно, какой патрон в итоге выстрелит, а здесь их даже не одна обойма.

– Обедать пойдем? – Это Олег.

Ого, три часа прошло за работой! А казалось – одно мгновение.

Олег Всеволодович казался уставшим. На него много свалилось. Он по-прежнему ходит в суд, из-за которого его чуть было не лишили адвокатского звания. Оказывает моральное давление на «противную сторону» и моральную же поддержку «нашим». Хотя своим, пожалуй, не только моральную. Багров тщательно фиксирует все процессуальные действия, помогая недавно вошедшим в процесс адвокатам быть на высоте.

И только вчера решился вопрос по прокурорской жалобе.

Коллегия выказала непослушание и оставила Олега Всеволодовича в своих рядах. Хотя председатель, много чего повидавший и до сих пор практикующий адвокат, прямо сказал Багрову:

– Вы и в самом деле виноваты. Тоже мне Цицерон. За красивую фразу вылетели из процесса. Вам парня невиновного надо было вытащить или ораторское самолюбие потешить?

И Олегу Всеволодовичу, несмотря на всю его гордость, пришлось согласиться с большей частью доводов председательствующего.

В то же время Багров занимался подготовительной работой по делу обвиняемого Куницына. Командировка откладывалась, но не отменялась. Анна Ивановна раз в три дня четко отзванивала и строго напоминала. У нее точно не забалуешь!

– Я и не заметила, как время прошло, – сказала Ольга, выбираясь из-за стола, изрядно заваленного документами. Багров и здесь ее опережал: у него всегда царил идеальный порядок.

– Идем в «Царицу». Я угощаю, – сообщил Волик.

«Царица», недавно открытый кабачок недалеко от конторы, еще ничем не прославилась, но у Томского, видать, уже и там завелось деловое знакомство.

– Десять процентов скидки? – ехидно поинтересовалась Шеметова.

– Семьдесят, – веско отрезал Томский.

– Серьезно, – уважительно отметил Багров. Действительно серьезно: с такой скидкой можно было есть все что хочешь по цене бизнес-ланча. – Единственный минус – таких скидок не бывает.

– Врешь ты все, – просто сказала Ольга.

– Вот и не вру, – обиделся Волик. – Захочу – вообще восемьдесят сделаю.

– Тогда уж сто делай, – рассмеялась Шеметова.

– Сто нельзя, – с некоторой грустью вздохнул Томский.

– Почему восемьдесят можно, а сто нельзя? – Тут даже Багров заинтересовался.

– Потому что у меня есть партнер. И он здесь не обедает. Неудобно сто. В одну сторону получается.

– Так это твой кабак? – поразилась Шеметова.

– Ага, – довольно подтвердил Волик. – Наполовину. Ну, и еще папа добавил, у меня не хватало.

– Восемьдесят процентов? – подколола Шеметова.

– А сколько мама дала? – не удержался и Олег Всеволодович.

Волик не обижался.

Друзьям дозволялось подшучивать над этим талантливым большим человеком. А в том, что Багров и Ольга были его друзья, сомнений не имелось никаких.

До «Царицы» идти минут десять, не больше.

Народу в зале было на удивление много, даже для обеденного часа. Похоже, Волик и в самом деле затеял прибыльное предприятие.

Томского отсутствие свободного столика не смутило. Он бодренько провел друзей через общий зал и, открыв неприметную дверь, завел, по-видимому, в приватный кабинет. Там стоял не только сервированный стол на шесть персон, но и достаточно большой диван, а под потолком висел широкоформатный телевизор. Еще одна узкая дверца вела в следующее помещение, скорее всего, санузел.

– А за сортиром – запасной выход? – спросил Багров.

– На дальнюю улицу, – ответила за Томского Шеметова. – Мечта шпиона.

– Или женатого изменщика, – добавил Багров. Тут же получив от Ольги ощутимый толчок в бок.

Потому что, кроме них, в помещении находились еще люди. Точнее, один человек. Женщина.

– А это Марина.

Волик произнес ее имя так нежно, что у коллег временно отпала охота шутить. Похоже, друг реально попал в когтистые лапы Купидона, причем всерьез.

Марина оказалась раза в полтора меньше Волика и, навскидку, раза в четыре легче. Она была худенькая, темненькая (брюнетка с хвостиком) и в не слишком модных очках.

Нет, вовсе не страшненькая. Но разительно отличавшаяся от прежних Воликовых подружек, чьи ноги непременно шли непосредственно от ушей.

Шеметова мгновенно почувствовала в девушке родственную душу, ботанку-отличницу, коей и сама являлась все восемнадцать лет учебы (школа – МГУ – аспирантура).

– А я – Ольга, – представилась она, протянув руку. Ладонь у девушки была узенькая, но пальцы неожиданно цепкими.

– Вы случайно не хирург? – спросила Шеметова. – Такие сильные пальцы.

– Нет, я математик.

– Кто? – выдохнул Багров, никогда в своей жизни не встречавший женщин-математиков.

– Математик в чистом виде, – улыбнулась Марина, разом став симпатичнее. – Вся моя работа – бумага да ручка.

– Никаких накладных расходов, – внес вклад в беседу Волик.

– Ответ неверный, – рассмеялся Олег. – Жизнь после свадьбы – сплошные накладные расходы.

Умозаключение по ряду причин Шеметовой не понравилось, но снова тыкать шефа в бок она не стала.

Все четверо уселись за стол. Официанты начали приносить яства, мало напоминающие стандартные ингредиенты комплексных обедов.

Успевали и поговорить, конечно. Ведь Волик их для этого и позвал – чтобы потом, собрав информацию, друзья могли сообщить свое мнение о девушке Марине. Впрочем, приглашенные эксперты уже понимали, что их мнение будет вежливо выслушано и забыто за ненадобностью.

Потому что Волик действительно влюбился. Достаточно было посмотреть, с какой нежностью он подает Марине салфеточку или со всей мощью своего стосорокакилограммового тела бросается приоткрыть занавеску, когда Мариночке показалось, что в комнате темновато.

– А почему все-таки математика? – никак не мог расслабиться Олег Всеволодович.

– Не знаю, – задумалась девушка. – Может, потому, что у нас в семье все математики. Мама, папа, дедушки. Династия, в общем. Я лет до пяти думала, что других профессий в мире вообще не существует.

– И вам нравится? – ужаснулся Багров.

– Конечно, – улыбнулась Марина. Она явно не хотела втягиваться в ехидный диспут. – Как математика может не нравиться? Красота и полное отсутствие вранья.

– Это она на адвокатов намекает, – встрял Волик, глядя на предмет своего восхищения.

– Ни на кого я не намекаю, – улыбнулась Марина.

– А пальцы сильные, потому что каждый день ручку держат? – решила разрядить обстановку Ольга.

– Думаю, нет, – вновь серьезно ответила та. – Я еще каждый день на виолончели играю. Два часа минимум.

– А зачем? – совсем ошалел Багров.

– Потому что красиво, – повторилась Марина.

– И никакого вранья, – добавил Волик. – Вообще-то она в оркестре играет.

– В квартете, – поправила она.

– Хобби такое? – наконец понял Олег.

– Они даже по миру гастролируют, – снова влез Волик. Его прямо-таки распирало от гордости.

– А как удается совмещать? – теперь уже не поняла Ольга, тоже любившая во всем четкость и ясность.

– Гастролируем – это громко сказано, – объяснила Марина. – Есть фестивали непрофессиональных коллективов. Вот туда ездим.

– Значит, все четверо – с хобби? – Все-таки Багров был удивлен.

– Да, если так можно выразиться про музыку. Великий Бородин, он что – музыкант-любитель? Он же химик был выдающийся. А у нас первая скрипка – доктор медицинских наук.

– Не хотел бы лечиться у скрипача. – Почему-то эта история Багрова задела.

– И зря, – Марину ничем было не пробить. – Очень заслуженный человек. Рентгенолог. Один из лучших в стране специалистов по магнитно-резонансной томографии. Вторая скрипка – инженер. Альт – домохозяйка. Вот и весь коллектив. Как говорит Волик, минимум накладных расходов.

Тут официанты принесли такой роскошный шашлык из ягненка, что диспут прикрылся сам собой – рты-то заняты.

Ольга понимала, почему взвился Багров. Для него работа была всем. А какое при этом может быть хобби? Единственное, умный Олег Всеволодович не учел, что все люди разные. И каждый из нас – всего лишь один из семи миллиардов. Так что скромнее надо быть, товарищ Багров. Впрочем, это обстоятельство многие не учитывают.

После ягненка народ расслабился.

А затем, как всегда, вернулись к делам насущным.

Волик был наслышан про дело убийцы милиционера, к нему же Куницына тоже заходила. Не оценив, правда, его профессиональных возможностей.

– Так как вы парня собираетесь защищать? – поинтересовался он. – План-то есть?

– Наметки, – кратко ответил Олег Всеволодович.

– Тяжко вам придется, – посочувствовал коллега. Юристом он был отменным, хоть и не любил дел, связанных с серьезными трагедиями. – Весь джентльменский набор: группа, умысел, представитель власти при исполнении.

– Плюс чужой суд. Плюс общественный обвинитель. Плюс показательный процесс, – добавил Багров.

– У меня схемка есть, – сказала Ольга, отметив позитивный интерес к своей персоне со стороны Марины: тоже небось почувствовала коллегу-ботанку.

На вынутом из портфельчика электронном планшете высветились прямоугольники с нанесенными неприятными текстами. Так и было обозначено, как сказано: «группа», «умысел», «при исполнении».

На втором скриншоте был тот же, только увеличенный, прямоугольничек с надписью «группа», но в него впивались три острые стрелки, на концах которых тоже были прямоугольники с текстом.

Атакующие стрелки имели следующие обозначения: «дурачок», «общие цели», «взаимовлияние».

– Что за красоты? – заинтересовался Томский.

Багров тоже глядел на экран внимательно.

– Второго парня Анна Ивановна все время называет дурачком. Похоже, это не фигура речи, а физиология. И ему только-только исполнилось восемнадцать. Если доказать несоответствие возраста интеллектуальному развитию, есть такие экспертизы, то парень станет несовершеннолетним, а возможно, и вообще не отвечающим за свои действия. Удар и по «группе», и по «умыслу».

– И затягивание процесса, – с одобрением сказал Багров.

– А это вам надо? – усомнился Волик. – Торчать в какой-то деревне под Архангельском.

– Почти ночь от Архангельска на поезде ехать, – уточнил Олег.

– Тем более. Зачем затягивать?

– Затем, что суд показательный. Прокурор из Архангельска, судья из Архангельска. Конвой тоже не местный, хотя их мнение роли играть не будет.

– Вот, может, и поторгуемся: мы не удлиняем вам процесс, а вы не удлиняете нам сроки.

Блоки «умысел» и «при исполнении» на следующих скриншотах также были атакованы несколькими стрелками. Но рассматривать их уже не стали, опасаясь, что музыканту-математику Марине и без того скучно с юристами-юристами.

Тем более что трапеза подошла к десерту.

Волик аж глазки узкие прикрыл от подвалившего счастья. Тут и невесомое безе, и все тот же классический, но совсем не магазинный наполеон, и роскошный, облитый черным шоколадом, коричневый тортище из первоклассного какао. Томскому явно хотелось сожрать все, причем немедленно.

Но не тут-то было.

Марина, как бы между делом, не акцентируя, отодвинула от избранника все тарелки и столовые приборы. А вазочку с нарезанными свежими фруктами, наоборот, придвинула. И выделила из ранее зажатых столовых приборов изящные, под серебро, ложечку и вилочку.

– Кушай, милый, – ласково сказала она.

Ах да, еще нежно погладила Волика по пухлой руке.

И – о чудо! – Волик смирился!

То, что не смогли сделать за многие годы самые дорогостоящие врачи-диетологи и даже всесильная Валентина Семеновна, похоже, с легкостью делала худенькая и очкастенькая виолончелист-математичка.

Даже Багров, не одобрявший смешение увлечений с работой, уважительно посмотрел на девушку.

Ольга же вообще была в восторге и от метода, и от реализации.

Впрочем, процесс удивления Мариной окружающих еще не был закончен.

– Это ведь, я понимаю, смотрины? – спросила она у присутствующих.

Волик тихонько молчал, как толстая большая мышь, с ртом, набитым полезными фруктами. Багров тоже не нашел что ответить.

Одна Шеметова отреагировала:

– Думаю, именно так, – согласилась она.

– Не стану спрашивать, какую оценку я у вас заработала, – усмехнулась та. – Но справедливо будет, если вы посмотрите на меня и в естественной среде обитания.

– Стол, бумага, ручка? – обрел дар речи Олег Всеволодович.

– Нет. Гостиный Двор, арт-выставка, концерт струнного квартета, – спокойно поправила Марина. – Сегодня вечером. В десять тридцать.

Предложение было принято.

Уходя, Ольга обернулась к Марине и молча показала ей большой палец. Та ответила веселой улыбкой.

Похоже, у Волика наконец появится настоящая, любимая и любящая, жена. А у Шеметовой, не исключено, умная и хорошая подруга.

Москва Юлия Морозова показывает зубы

Просыпаться было непросто, вчерашние смотрины несколько затянулись. Патентованный солнечный лучик уже минут пять топтался на Ольгиной щеке, а она все никак не могла открыть глаза.

Потом пересилила себя, резко встала. Чтобы совсем освободиться от сонной одури, сделала душ много холоднее обычного. В итоге выскочила из-под него с единственным желанием забиться обратно, под еще не остывшее от ее тела одеяло.

Помогли стандартные методы добуживания.

Рецепт неоригинален, но действен. Интенсивная зарядка, сопровождаемая тонизирующим завтраком: крошечный круассан с огромной чашкой крепкого кофе.

Все. Энергетический баланс восстановлен, можно строить планы на сегодня. Впрочем, сегодняшние планы лучше начать со вчерашних.

Что не сделано?

Не рассмотрены с Багровым остальные многочисленные идеи Ольги по делу Куницына. Не проанализированы с ним же итоги первых дней работы по делу Родригеса, хотя вышеуказанные итоги, несомненно, есть.

И самое главное. Вчера можно было рассмотреть с Багровым все что угодно. Но идиотский Ольгин характер снова себя показал.

Если детально восстанавливать цепь событий, то происходило примерно так.

После работы на концерт идти было рано, поэтому поехали кататься на пароходике: Багров, Ольга, Вольский и даже примкнувший к ним старик Гескин.

Шеметова никогда не впадала в восторг при виде речных просторов или отражений золотых куполов в воде. Но в этот раз действительно было хорошо.

Странно, но с детства знакомые улицы и здания, когда смотришь на них с реки, кажутся совершенно иными. Приходилось совершать логические усилия, чтобы восстанавливать способность ориентироваться в родном городе.

Еще удивили чайки.

Пока не подойдешь к реке, даже знать не будешь, что в мегаполисе Москва живут такие красивые создания. Ольгу просто завораживала их способность к парению. Казалось, им вообще не нужно махать крыльями. Зачем? Если они и так повелевают гравитацией.

А еще поразили слова Гескина. Он хороший мужик, очень умный и очень корпоративный. Конечно, пик его карьеры пройден, но это и сейчас весьма сильный адвокат. Так все к нему и относились – как к хорошему человеку и весьма сильному адвокату.

А тут плыли вместе по речке, а он тихонько так комментировал:

– Вот здесь мы с братом рыбу ловили.

– Когда? – не слишком тактично спросила Ольга.

– Когда? – задумался Аркадий Семенович. – Ну, примерно шестьдесят пять лет назад. Он старше меня был на тринадцать лет. С войны вернулся инвалидом. Семьи так и не завел. Вот и развлекал братишку, да заодно коту лакомство добывали.

Для Шеметовой шестьдесят пять лет назад звучали примерно так же, как и триста. А тут вот он, стоит перед тобой. Вполне живой и реальный Аркадий Семенович Гескин, коллега.

Показал школу, где учились с братом. Место, с которого на фронт ушли и брат, и отец. Отец не вернулся вовсе, брат мучился до пятьдесят четвертого от ран и тоже умер.

Весь их недолгий путь по реке был у Гескина в памятных знаках. Именно в памятных, потому что в реальности ничего и не осталось: сыновья с внуками в Америке, жена в могиле.

Да уж…

Ольга мучилась и никак не могла вспомнить фразу из латыни на эту тему. Такое состояние всегда было для нее мучительно: ведь бывших отличниц не бывает. Наконец плюнула и произнесла про себя сентенцию, приписываемую царю Соломону: «Все проходит».

А Гескина все равно было жалко.

Накатавшись, пошли поели, поскольку в картинной галерее кормежка не предусматривалась. К десяти часам – совсем светло было – подтянулись к Гостиному Двору.

Никого, кроме них, еще не было, поэтому удалось без спешки и сутолоки посмотреть экспозицию.

Она того стоила.

Выставлялись три художника из каких-то совершенно глухих мест. Может, и не космические расстояния, но Москва и деревня в трехстах километрах от нее – это точно разные галактики. Организовал действо очередной Волькин знакомый – некий профессор Береславский. Он показался Шеметовой нахальным и самоуверенным человеком. Позже, выслушав его речи, диагноз о нахальстве и самоуверенности Ольга не отменила. Иначе не понять, как профессор-экономист, а до того физик, вдруг решил стать открывателем неоцененных художественных талантов. Но определенные резоны в его речах и действиях, несомненно, присутствовали.

Ведь что такое изобразительное искусство? Только то, что мы о нем думаем. После изобретения фотоаппарата простое умение воспроизводить окружающую реальность перестало быть искусством. Но отбросив в сторону критерии истинности художественных находок, станет абсолютно ясно, что и гений никогда не будет признан, если его не увидят массы.

Короче, все, «как завещал великий Ленин». Пока идея не овладеет массами, не будет у художника хлеба, а у инвестора – «Мерседеса».

Еще Ольгу поразило различие художников, присутствовавших здесь же. Особенно двух родных братьев Павловых. Выросли в одной деревне, в одной семье. Старший – весь чистенький, маленький, худенький, богобоязненный. Да и просто «боязненный», как Ольге показалось. «Живем мы уединенно, и нам ничего, кроме хлеба и искусства, не надо», – объяснил он Волику. При этом, похоже, не врал.

Был этот художник каноническим иконописцем, то есть имел разрешение от церкви на писание икон. А в «гражданской» живописи отрывался вовсю: на его полотнах краски играли, сверкали и переливались. Пейзажи были идиллические, девушки стройные, а цветы красивые. Все вместе создавало некую спокойную, милую, пленительную ауру, которую очень хотелось нести в дом или на дачу, тем более что цены были доступные.