Криминальная империя

– Ты чего мелешь? – насупился Остапенко. – Ты хочешь сказать, что оставил в живых свидетеля? Что эта девка слышала те вопросы, которые твои головорезы ему задавали перед смертью? Ты понимаешь, что случилось? Ты бы на площадь вышел и в мегафон всем объявил.

– Михаил Иванович, – хмуро и твердо заявил Кадашкин, нервно пытаясь пригладить непослушные спутанные волосы, – я, по-моему, с вами предельно честен. Я мог бы все это скрыть, но я рассказал как есть.

– Спаси-ибо тебе, родной! Утешил. Я тебя расцеловать за это должен?

– Перестаньте! – не выдержал Кадашкин. – Дело общее, и я с себя ответственности не снимаю. Естественно, ее ищут, естественно, ей не дадут рта раскрыть. Картина там была, я вам скажу! Я уверен, что она сейчас ничего от страха не соображает и забилась в какую-нибудь нору. Даже если она обратится в милицию, то я узнаю об этом первым. И весь ее бред будет признан именно шизоидным бредом. Пьяный человек стоял под землеройным механизмом, упала стрела с ковшом и впечатала его в землю на глазах любовницы. Любой психиатр признает, что этого душераздирающего зрелища для помешательства вполне достаточно. Пусть только объявится. В психбольнице мы ее и похороним.

– Черт, с тобой, Кадашкин, сам неврастеником станешь, – проворчал Остапенко. Он вскочил и стал мерить свой кабинет шагами. – Что происходит, я не понимаю?

– Все в норме, все под контролем, – заверил шефа Кадашкин. – Я полагаю, что оснований для волнений нет.

– Нет оснований, – снова проворчал Остапенко. – А почему твои головорезы его убили, так ничего не выяснив? Кто был заказчиком покушения на меня, кто был инициатором захвата товара? Где, в конце концов, сам товар? Бить проще всего!

– Я просто не успел вам рассказать, – примирительно заговорил Кадашкин. – Вас так взволновала Садовская, что я просто не успел. Так вот, необходимости выяснять что-то у Белого не было, потому что мы на девяносто процентов уверены, что Лука действовал по указке Белого. И Белый знает, где товар, потому что сам его прятал до поры до времени. Есть много способов узнать, где именно он его прячет.

– Откуда уверенность, что Белый виновен?

– Вы забыли, что арестовали Луку именно по подозрению в убийстве девятерых человек. Только следствие не знает, что убийство произошло во время ограбления и завладения партией наркотиков. Есть определенные улики, которые указывают на его участие и на то, что он организатор. Официальное расследование ничего выяснить не успеет, потому что мы раньше узнаем, где спрятан товар.

– Хорошо, допустим. А вопрос с киллером? Если ты тут ошибаешься, то, извини, я головой рискую.

– Не ошибаюсь. Разведка работает, целой будет ваша голова.

– Твоими бы устами… – проворчал Остапенко. – Ладно, убедил. Только имей в виду, что я твоей гоп-компанией не очень доволен. Контроль над ними теряешь, Сергей Сергеевич, а это плохо. На твою ответственность, запомни хорошенько, на твою ответственность я оставляю розыск Садовской и ее… устранение. И чтобы ни один идиот даже не подумал, что и из-за чего с ней случилось. Понял? Никакой связи с гибелью Белозерцева! Абсолютно!

Старший следователь Пугачев менялся, когда впадал в азарт. Он даже как-будто молодел лет на десять. С такой убежденностью он говорил, выстраивал логические цепочки. Сейчас он стоял, заложив руки за спину, и смотрел в окно на извилистую голубую ленту реки, уходящую за зелень холмов. Если бы не мешали столбы ЛЭП, то картина бы ласкала взгляд своей первозданностью, девственностью. Мешали не только столбы, был еще один очень неприятный момент, который прервал цепь рассуждений и заставил Пугачева в задумчивости замолчать на некоторое время.

– Знаешь, Володя, – заговорил наконец Пугачев, не оборачиваясь к Черемисову, сидевшему сзади у его стола, – я что-то не замечал за тобой раньше такого раболепия перед начальством.

– Ива-ан Трофимович! – с укоризненным видом засмеялся молодой следователь.

– Да-да, Володя. Ты буквально на лету схватываешь едва заметные и небрежно брошенные намеки руководства. А закон? А долг?

Пугачеву было очень неприятно все это произносить. Для него самого его слова звучали неискренне, насквозь фальшиво, даже пошло. «Мне ли стыдить и попрекать молодого человека?» – подумал Иван Трофимович.

– Ладно, это я так, – наконец сказал он, возвращаясь к столу, – ворчу по-стариковски.

– Ну какой же вы старик? Вы еще орел, Иван Трофимович!

– Орел, – задумчиво повторил Пугачев, – орел не ловит мух. Aqvila non captat muskas.

– Что? – со смехом удивился Черемисов. – Латынь? Вот не замечал за вами раньше к ней пристрастия.

– А? Да просто запомнилось когда-то, – махнул Пугачев рукой.

У него уже начинало проходить чувство недовольства, и он устыдился того, что обрушился на Владимира с попреками.

– Так вот к чему я все это говорил, Володя: каждое свое действие нам, как прокурорским работникам, следует подкреплять конкретными приказами, когда они расходятся с определенными нормативными актами.

Пугачев хотел сказать «с законом», но смягчил формулировку.

– Все, что нельзя подшить в уголовное дело, не имеет никакого значения. Вам понятно? Или закон, на который вы ссылаетесь, либо приказ начальника, который вы туда можете подшить.

– Перестраховка, – кивнул с улыбкой Черемисов. – Сковородка.

– В смысле? Какая сковородка?

– Желательно чугунная. Для прикрытия собственного зада.

– Грубо, но верно. Ты меня понял, Володя. Все эти добрые советы, которые даются шепотком на ухо и в коридоре, когда тебя доверительно берут под локоток, ничего не стоят, в том случае если грянет проверка свыше и начальство самоустранится. Тогда можно очень глупо выглядеть, потому что придется лепетать чушь, а начальник будет делать большие глаза и иметь на это право.

– До сих пор начальство, как я понимаю, Иван Трофимович, вас всегда прикрывало. Имели вы или не имели каких-то письменных указаний.

– Ничто не вечно, Володя, под луной, – хмыкнул Пугачев.

– Тоже латынь?

– Нет, дружок, это уже Карамзин, – покачал Пугачев головой. – Но давай вернемся к нашим делам. Пиши задание. Первое: проверить состав улик с места убийства Борисова на схожесть с составом улик с места убийства Белозерцева.

– Убийства?

– Если мы будем располагать неопровержимыми доказательствами, что произошедшее – несчастный случай, я в тот же день напишу рапорт о досрочном выходе на пенсию, Володя. Второе! Подготовить план допроса Садовской. Очень тщательно взвешенный план!

– Так ее найти не могут. Может, она заболела или срочно уехала куда-нибудь к родственникам? Я уж и на работе повестки оставлял, и домой отправлял с уведомлением, и участкового напрягал…

– Вот поэтому я и говорю, что это убийство. Ты знаешь, что Садовская была любовницей Белозерцева? Нет! А я знаю. Белозерцев мертв, Садовская исчезла вместе с четырехлетним сыном и матерью.

– Мать уехала к сестре в Волгоград. Это показали соседи, это установлено через администрацию железнодорожного вокзала. Она покупала билет на свое имя и садилась в тот поезд.

– Очень вовремя, – кивнул Пугачев. – И эта женщина – важный козырь, очень важный.

И почему-то после этих слов Пугачев пожалел, что произнес их. «Болтлив я стал, – подумал он с сожалением, – стар и болтлив. Никогда и никому я до конца не расписывал своих версий и хода расследования. До последнего».

Сергей Михайлович Никольченко слыл в поселке неисправимым оптимистом. Многие с завистью думали, что ему многое в жизни удается и достается очень легко. Работал в полиции, был на хорошем счету. Потом уволился и занялся чудным делом – стал частным детективом. Но и тут у него, кажется, все шло справно да гладко. Всегда приветлив, улыбчив. Всегда с шутками и прибаутками.

Правда, были в «поселке», как называли эту окраину Романовского, еще с советских времен, некоторые люди, которые поговаривали, что не всегда Сергей Михайлович был таким – в молодости он был серьезным, неулыбчивым. И то, что изменился с годами, приписывали его жене Галине. Или Ганне, как ее называли на украинский манер, откуда она и была родом.

Галина была женщиной заводной, неунывающей, громогласной и веселой певуньей. А народная мудрость гласит, что мужика жинка делает. Потому, мол, и Никольченко сам со временем стал таким же, под стать жене. И гляди-ка, сумел тестя с тещей из Украины перевезти к себе. Да Ирину, младшую сестру Галины, безмужнюю и с дитем. Встречались всей семье часто, весело, с застольем и песнями. Кто-то из соседей радовался, глядя на никольченский дом, а кто и завистливо осуждал.

Другая беда была в семье – не дал бог им детей. Грустили супруги, наверное, где-то в глубине души, но на людях не показывали. Зато других детей любили от души, а уж родную племянницу Аленку тем более.

Пятница для городского человека – день, предполагающий двухдневный отдых в том виде, в каком его каждый предпочитает: кто-то в своей квартире на диване два дня проваляется, кто-то вытащит вторую половину в кино, театр, в другое зрелищное место. В деревне – дело другое. Не у зажиточных, не новых русских, а у простого люда. В деревне пятница – это преддверие двух дней с особым распорядком: в субботу генеральная уборка в доме, грандиозная стирка, потом баня и застолье.

Сегодня была как раз пятница. И Никольченко вернулся с работы в предвкушении выходных. Неделя была тяжелой и напряженной. И уж тем слаще ее окончание в семейном кругу. На этой мысли он с улыбкой загнал машину во двор и заглушил двигатель.

– Ты чего там? Уснул? – послышался со стороны веранды звонкий голос Галины. – Тут к тебе родня в гости приехала, а ты и не торопишься!

– Здорово, Сергей! – раздался зычный голос, и на ступеньках показалась массивная фигура Зосимы Игнатьева – двоюродного брата по линии матери.

– От ты ж человек! – шутливо укорил Сергей Михайлович. – Ну почему не позвонил, не предупредил-то? Я бы тебя встретил, все как у людей.

– Да ладно тебе, – довольно ответил Игнатьев, обнимая Никольченко, – что в вашем городке добираться-то – двадцать минут не спеша от автобуса.

– Давайте, братья, – позвала Галина, – руки мыть и за стол. Ужинать. А то гость без хозяина уперся и ни в какую. Сто грамм, говорит, и то принять грех.

Улыбчивая и приветливая Галина дождалась, пока мужики с аппетитом съедят борщ, нальют по второй и примутся за макароны по-флотски. Эта стадия ужина проголодавшихся и уставших за день мужчин уже не требовала женского присутствия. Даже наоборот. Галина очень любила кормить мужиков, очень ей нравилось смотреть, как они хорошо, с аппетитом кушают. Но теперь им поговорить надо, так что лучше оставить братьев одних.

– Все, не могу, – первым сдался Никольченко, отодвигая тарелку с макаронами. – Это Ганна для гостя расстаралась по столько накладывать.

– Угу, – невнятно отозвался Игнатьев, тщательно выскребая вилкой пустую тарелку. – Хозяйка у тебя м-м… ая. Уф.

Сергей Михайлович с улыбкой смотрел, как брат отодвигает тарелку и сыто откидывается на спинку стула.

– Ну что? – хитро подмигнул Игнатьев. – Еще по маленькой да покурим?

Налили еще по пятьдесят граммов, посмотрели друг на друга, подмигнули и молча опрокинули рюмки.

– Так как же ты решился-то все бросить? – закусывая сочной квашеной капустой, продолжил разговор Никольченко.

– Так вот и решился. – Зосима Иванович поднялся, нашел в кармане куртки сигареты, закурил, глядя в окно на вечереющее небо. Потом ответил, не поворачиваясь: – Решаться-то легко было, когда в спину подталкивали.

– Тебя что, уволили?

– Не-ет, – невесело засмеялся Игнатьев и вернулся за стол. – Сам написал. Но смысл содеянного от этого не меняется. Долго я терпел, понимаешь, через себя перешагивал, а все одно не смог переселить. Преступления откровенно совершаются с попустительства кого-то в верхах, преступника покрывают. Я планирую операции, захваты, задержания, а вместо этого получается пшик. А потом, ты же меня знаешь, я в запале могу такого наговорить, что не всякий начальник и простить может.

– Это у тебя есть, – кивнул Никольченко, – забываешь ты народную мудрость, что не трогай, оно и не воняет.

– Воняет, Сережа! – гулко ударил себя кулаком в грудь Игнатьев. – Я уже не знаю, кому и верить в Управлении, своим ребятам верить боюсь, вот что обидно. Не сообщать информацию я не могу, а сообщишь – и утечка обеспечена. У меня из-под носа партия наркоты ушла, оружие везли в Нальчик – тоже мимо носа проскочили. А ведь информация у меня была достоверная. И вот я остаюсь виноватым. А почему? Да потому, что в машине преступников оказывается местный депутат! Понимаешь, у меня конкретная оперативная информация, а в машине преступников в два часа ночи на пустынной трассе мне человек тычет в нос удостоверение. Я что, должен ему прямо там, в темноте, определить, кто он? Вот то-то и оно, Серега! А мне шьют нарушение депутатской неприкосновенности. Причем умышленное, злостное, циничное. Убил бы гаденыша!

– Да, Зосима, – понимающе покачал головой Никольченко, – дела у вас там творятся еще те. А ты небось попытался до начальника УВД достучаться, до «доброго царя-батюшки»?

– И это было, – скорчил Игнатьев злобную усмешку.

– Ну, – развел Никольченко руками, – каков начальник, таковы и подчиненные. Яблочки от яблоньки, они, знаешь, недалеко падают.

– Это точно! – проговорил Игнатьев. – Ты-то вон давно все понял и не захотел терпеть до последнего.

– Да. Скучно мне стало, обидно, что форму ношу, которую давно опозорили. За погоны офицерские. Но у меня выбор был, идея была. Я сразу имел в виду, что начну предпринимательскую деятельность и получу лицензию частного детектива. А для этого мне нужно было без скандала уходить. А теперь и заказы есть, и связи сохранил, и лояльное отношение.

– У тебя голова всегда варила, – с искренним одобрением сказал Игнатьев. – Хитрый ты, Никольченко.

– Я умный, – наставительно ответил брат.

– Согласен. Это я больше на глотку надеюсь да на кулаки.

– Ладно-ладно, не прибедняйся, Зосима. Ты в отличие от меня дослужился до майора и начальника ОВД. Организатор хороший, с людьми умеешь ладить. У тебя есть лидерские наклонности, а я одиночка.

– Ну так что, Сергей? С работой поможешь? Несостоявшемуся лидеру.

Лука с угрюмым видом сидел на шконке нижнего яруса у окна и, глядя в стену, щурился. Мысли в голове были одна мрачнее другой. Как менты на него вышли, он ломал голову уже несколько дней, но ничего путного придумать в объяснение этого не мог. Кололи и крутили Луку на допросах у следаков и сыскарей не раз и не два. За свою жизнь он этих допросов прошел тысячу. Все их ходы и способы, казалось, изучил, а вот понять никак не может.

То, что на допросах ему в нос тыкали какими-то результатами каких-то экспертиз, не особенно убеждало. Он знавал ухарей, которые еще и не такое могут нарисовать, и похоже получится. Беспокоило, как они догадались, что это он тот товар заграбастал и девятерых жмуриков после себя оставил. И понятно стало после первого же допроса, как его взяли, что ментов интересует прежде всего не кто у него подельником был, а где товар. И очень это было хреново.

Пока Лука ничего не понял для себя, он ушел в глухую несознанку. Была мысль малявы разослать, авторитетных людей известить, что ссучное дело вокруг него строится. Но вовремя спохватился Лука, что дело он сотворил не очень хорошее. За одного только Гасана его могут порвать в зоне как цуцика. Не на то он лапу положил, не на то! И как купился-то на предложение Белого, как повелся на его бабки, на то, что вылечил он его, на пансион устроил. Вроде как теперь Лука Белому по гроб жизни обязан. Вот он гроб-то и светит!

Камера следственного изолятора была переполнена, и спали подследственные в ней по графику. Но таким личностям, как Лука, графиков не устанавливают. Это тем, у кого первая ходка, да «мужикам» тесниться приходится. Лука сидел на шконке и слушал нескончаемый гул голосов. Он практически не прекращался даже ночью, выводил из себя и не давал сосредоточиться. Наконец Лука все же принял решение.

– Шкет, иди сюда, – тихо позвал он и улегся на жесткий матрас.

Из-под металлической кровати вылезла тщедушная личность с красными прыщами на лице. Парень проходил как свидетель по делу о групповом изнасиловании, но явно в свидетели попал за деньги папаши или мамаши. Кто-то из них у него там на рынках торгашом был. Все в камере знали, что парень на самом деле к этому делу руку приложил. То есть не руку, а то самое место. И блатные с удовольствием стали развлекаться. Глумиться над теми, кто проходил по делам об изнасиловании, педофилии, было в лучших традициях уголовников.

Лука в тот день заступился за паренька и не дал его опустить. Камера ухмылялась, намекая, что Лука решил себе шестерку завести или личную «машку». Но Луке на паренька, которого в камере не звали иначе, как Шкет, было наплевать. Он просто строил расчет на то, что Шкета все равно скоро выпустят под подписку до суда. А этот прыщавый недоносок так испугался, когда с него стащили штаны и положили на живот, лапая жадными руками за задницу, что теперь на Луку чуть ли не молился.

– Чего звал, Лука? – горячо зашептал Шкет в ухо.

– Слушай меня, Шкет, – тихо сказал Лука. – Ты будешь помнить добро, которое я тебе сделал тут?

– Да ты чего, Лука? – начал было тараторить Шкет. – Да если б не ты, мне бы не жить…

– Вот именно, что не жить. С таким грузом и на воле не очень живут. А уж в зону ты рано или поздно все равно загремишь. И узнают там про это дело, можешь не сомневаться. И придется тебе несколько лет стелиться, как последней шлюхе. Хочешь в зону, Шкет?

– Нет, Лука!

– Хорошо, что не хочешь. А знаешь ты, что у нас долг принято возвращать?

– Я… – испугался Шкет и беспомощно заморгал, – я все сделаю для тебя. Денег там или еще чего, можешь не сомневаться. Я же человек!

– Ты не человек, ты Шкет. Человеком тебе не быть все равно. А чтобы тебе не припомнили как-нибудь, что ты должок не вернул, то слушай, что тебе надо сделать…

Часа через три Шкета вызвали на допрос. Но в комнате для допросов, которая ничем не отличалась от камер, разве что размером меньше, да шконок не было, его ждал не следователь и не адвокат. У окна стоял уже известный старший лейтенант Макаров – оперуполномоченный СИЗО, а за столом, привинченным к полу массивными болтами, сидел мужик без формы. Но только сразу было понятно, что он тоже из ментов, и даже что званием повыше, чем местный опер.

– Садись, – приказал Макаров, сверля подследственного нехорошим взглядом. – Курить хочешь?

Второй вытащил из кармана пачку «Вайс Ройс», достал сигарету и бросил на стол.

– Ну, говорил тебе что-нибудь Лука? – потребовал мужик в гражданской одежде.

– Говорил… он только со мной и говорит, от других особняком держится. О жизни, там, говорит, случаи всякие вспоминает.

– Ты не придуривайся, недоделанный! – вдруг заорал в самое ухо Макаров. – Хочешь в другую камеру? Запросто! Только там Луки не будет. И вообще я дам команду, чтобы никто не мешал тебя голой задницей кверху положить. Хочешь такого удовольствия?

– Я… да зачем же… я могу денег заплатить… а Лука же, он…

– Что тебе Лука велел? – грозно спросил второй.

– Передать…

– Что передать? – почти уже ласково спросил Макаров, видя, что подследственный перепуган и готов наплевать и на Луку, и на всех остальных, лишь бы побыстрее выйти на волю и избавиться от этого ужаса.

– Он велел на воле найти одного его дружка, которого зовут…

Лука лежал и смотрел, как открывается дверь камеры. Шкет, паскуда, даже не поглядел на него, юркнул на пол за своими вещами и был таков. Боится! «Ну, если он не выполнит то, что я ему велел, – со злостью подумал Лука, – я его все равно достану. Через год, через пять, а достану».

В тревожных мыслях пролетели остатки дня. Потом наступило время ужина. Лука встал с другими обитателями камеры в очередь к окошку в двери. На откинутую крышку люка с грохотом ставили металлические тарелки и кружки. Лука с раздражением ждал, когда наконец за дверью контролер поставит его кружку с теплым противным чаем. Чего-то он там замешкался, зараза.

Потом Лука молча ел, не чувствуя вкуса пищи, молча выпил чай и так же молча, когда прозвучала команда, поставил на откинувшийся люк посуду. Наступила ночь, но сон не шел. Зато пришли какие-то странные ощущения. Начинала кружиться голова. Так бывает, когда перепьешь, а потом ложишься и закрываешь глаза. А затем внутри, в районе груди, вдруг стало неметь, как будто наполняться воздухом. Лука испугался, уперся руками в постель, но руки оказались непослушными и только шарили по серой простыне. Он хотел закричать, но смог только еле слышно просипеть. Животный страх сковал все тело. А потом в глазах все поплыло, даже тусклая лампочка над дверью. И сердце стало биться все медленнее и медленнее. И даже как будто пропускать отдельные удары. А тело будто куда-то проваливалось, в какую-то вязкую темноту, и чьи-то ледяные пальцы уже хватали Луку за ноги, за руки, а одна поползла по телу и сжала сердце.

О том, что один из подследственных ночью умер, в камере следственного изолятора узнали только утром во время подъема.

Никон и Ворона в спортивных трусах и дорогих кроссовках вышли на асфальтированную дорожку Парка Победы. Они потрясли конечностями, попрыгали в боксерских стойках и неторопливо побежали по аллее. Пробежка по утрам – дело святое! Каждый, кто серьезно качается в спортзалах, знает, что от железа мышцы не только увеличиваются в объеме, но и теряют эластичность. Если взялся за улучшение рельефа фигуры, то помни, что кроме тренажеров, гантелей и штанг ты должен с такой же периодичностью заниматься бегом, отрабатывать гимнастические приемы, а лучше бы заняться еще и карате.

По выражению лиц обоих «спортсменов» было видно, что они собой весьма довольны. А еще больше они довольны, что на них таращатся девушки и молодые женщины, которые встречаются по пути. А как же! Молоды, красивы, накачаны, олицетворяют собой здоровый образ жизни. Никон с Вороной даже внешне были похожи, как братья. Правда, кто был знаком с парнями поближе, те знали, что Никон прямолинеен, даже в чем-то справедлив. Во всем ценил порядок. А Ворон, наоборот, слыл человеком увлекающимся, его легко было уговорить, соблазнить посулами, втянуть в авантюру.

Красный мотоцикл с обилием хромированного железа выскочил на пешеходную зону и остановился. Мотоциклист в глухом шлеме с затемненным стеклом покручивал ручку газа, заставляя урчать своего железного зверя, а сам крутил головой вдоль аллей парка. Наконец он увидел вдали фигуры двоих бегунов. Взревел мощный мотор, и мотоцикл рванул с места прямо по аллее. Несколько женщин с истошным криком бросились к своим детям, которые катались на велосипедиках возле лавок. Разноголосицей пискнула и брызнула в разные стороны стайка девчонок.

Мотоцикл затормозил с визгом резины около Никона и Вороны, которые давно уже остановились и ждали.

– Ты чего воздух портишь? – театрально скривил лицо Никон. – Не видишь, что люди спортом занимаются?

– Кончайте заниматься, спортсмены, – подняв стекло шлема, сказал мотоциклист. – Балу сказал всем собраться у него в шесть вечера. Базар есть.

– Че за базар? – продолжая подпрыгивать на месте и крутить шеей, спросил Ворон.

– По поводу того дела, – мотоциклист кивнул куда-то назад. – В общем, некоторый стрем начинается, пацаны. Волыны с собой захватите, не помешает.

«Спортсмены» хотели еще чего-то спросить, но мотоциклист опустил стекло, чиркнул большим пальцем в районе собственного горла, добавляя знаком, что разговор предстоит очень важный, и на ревущем мотоцикле унесся вперед.

– Что за ерунда? – недовольно произнес в пространство Никон. – Весь режим ломает.

– А может, не поедем…

– Ну да! Балу тебя в землю вобьет! Да и перед пацанами хреново будем выглядеть. Вместе на мокрое пошли, бабло за это получили. Чего теперь менжеваться? Теперь мы, как все, этим делом повязаны. Давай, погнали назад. Мне еще надо успеть для матери в аптеку забежать.

Никон мельком глянул на часы и затрусил в обратную сторону, туда, где виднелись стеклянные фасады нового спорткомплекса. Ворон нахмурился, но побежал следом. Он-то прекрасно знал, о чем будет базар у Балу на даче.

К шести часам вечера к забору из красного облицовочного кирпича стали одна за другой подъезжать машины. «Двенадцатые», «БМВ» 80-х годов, новые «Форды», «Рено». Братва собиралась, выпендриваясь друг перед другом новыми спойлерами, аэрографией на капоте, хромированными литыми дисками. Казалось, никто особенно не торопился. Все были в своем кругу, в привычной среде. Здесь все имело значение, если оно круче, если больше понтов.

Небритый тощий мужик в майке и с удочками, привязанными к велосипеду, испуганно съехал с тропы и постарался обойти кодлу стороной. Заглядевшись на парней, он чуть не наехал передним колесом на еще одного, выходящего из-за деревьев и застегивающего ширинку на джинсах.

– Ты, чухан! Куда прешь, урод? Не видишь?

Мужику отвесили пендаля, и он грохнулся через велосипед на землю. Около машин раздался хохот зрителей. Тот, что вышел из леса, с самодовольным видом выпятил грудь.

– Устроили бомжатник рядом с домом приличного человека, – с усмешкой заявил он. – Пройти нельзя!

Постепенно все втянулись во двор, где дымил большой мангал, а рядом на цепях висела овальная тарелка-барбекю. От жарившегося мяса исходил аппетитный дух. Галдеж усилился, когда из привезенных сумок и пакетов стали выставлять банки и бутылки пива.

Разговор крутился вокруг ежедневных, не очень интересных событий. Кочетковский район примыкал с одной стороны к Ставрополью, а с другой – к Романовскому району своего края. Кто-то начал рассказывать, как в Ставрополье назначили нового начальника ГИБДД. И как рядовые инспектора боялись первое время брать «на лапу». А потом, тут рассказчик заржал, начальство наехало на подчиненных по полной! Прошел почти месяц, а они ему бабки не несут и не несут. И он всех наказал! И потребовал, чтобы в следующем месяце вдвое больше принесли. И тариф установил. Один знакомый командир роты ДПС почесал в затылке да и придумал. Он стал каждую неделю собирать со своих подчиненных то на канцтовары, то на оргтехнику, то на день рождения командиру батальона, а потом начальнику РУВД. Кто-то на него капнул. Начальство подсчитало, и получилось, что командир роты в месяц поимел больше какого-то полковника. И его сняли. Теперь стоит бедолага за городом с палкой и дальнобойщиков трясет.

Когда было почти все съедено и выпито, когда тарелки из-под мяса наполнились окурками, медведеподобный хозяин дома, который и имел кликуху Балу, наконец заговорил о делах.

– Так, братаны. Глядеть в оба, рот держать на замке. Похоже, наезжать на нас собрались. Только никто ничего толком не знает, и если кто-то не сболтнет лишнего, то хрен что докажешь! Не в курсе мы, и точка!

– А откуда ветер-то подул? – спросил кто-то.

– Не знаю пока, но выясню, – проворчал Балу. – Откуда-то со стороны все пошло. Луку взяли, в СИЗО сидит. Но Лука калач тертый, его без хрена не съешь. Лука не расколется, а больше никто и знать-то не может. Я думаю, что этим все и закончится.

– А если Лука нас сдать захочет?

– А на хрена ему нас сдавать? – повысил голос Балу. – Ты базар-то фильтруй. Лука – это же Лука! Да и нет ему резона на себя мокруху брать. Он же по-любому пойдет как организатор. Оно ему надо, пожизненное зарабатывать? Да еще на пересылке его же и дружбаны Гасана порежут. Нет, пока доказательств нет, его хрен к стенке прижмешь. А их нет.

– Все ясно, – загалдели братки, – нас там не было, ничего не знаем, ничего не слышали. Надо, чтобы каждый себе алиби придумал.

– А с какого перепугу вообще на нас подумают? Романовский район вон где, а мы вон где. Какого нас-то приплетать?

– Нормально все! Главное, чтобы никто из нас не сболтнул. Здесь все вот и…

– А Ворон где? Никон, а Ворон где? Я же вам обоим передавал сегодня!

За гвалтом не ощущалась тревога, а лишь безудержная удаль распаленных пивом, не отягощенных интеллектом мозгов. А потом распахнулась калитка, и несколько человек с серьезными лицами вошли во двор. Гвалт чуть поутих, но когда через кирпичный забор со всех сторон стали прыгать крепкие парни в черных масках, столы и стулья полетели в разные стороны. Настроение в компании изменилось. Переход от самодовольного сытного пиршества к агрессивному состоянию был так быстр и, главное, привычен, что у стороннего наблюдателя он не вызвал бы изумления.

Все было гармонично и даже где-то закономерно. Те, что вошли и попрыгали через забор, были не особенно настроены на разговоры. Наверное, они задали бы пару вопросов, а то и больше, если бы их встретили как-то иначе. Но встретили их матерщиной и стволами. И незваные гости стали сразу стрелять. Короткие очереди, частые гулкие пистолетные хлопки. На траву летела посуда, опрокинутые столы. Кто-то упал прямо на мангал, заорал жутким голосом, но спину ему разорвала короткая очередь. И он так и остался лежать животом на углях, распространяя вокруг тошнотворный запах горелого мяса. Это был уже не запах шашлыка, потому что человечина в огне пахнет совсем не так, как свинина или баранина.

Через пару минут все было кончено. Окровавленного Балу выволокли из-под лестницы, ведущей на просторное патио у главного входа в дом. Обгоревший труп сбросили с мангала, а Балу коротко объяснили, что он может быстро и спокойно умереть, если скажет, где спрятан кейс с товаром. А если не скажет, то умирать он будет до тех пор, пока на углях вместо шашлыка ему не поджарят сначала одну ногу, потом вторую, потом руки и яйца. Корчась в страшных муках, Балу сделал свой выбор. Пуля в животе и пуля в легких все равно не оставляли ему шансов выжить. Даже если его сейчас и повезут за сто верст в хирургическую клинику. И он назвал место. Последний выстрел в голову за ухом прекратил его страдания. Последнее, что увидел Балу, – это то, как Ворон бочком проходил вдоль забора и старался не глядеть на своего мертвого главаря и на своего дружка Никона, лежавшего раскинув руки и ноги.

Глава 7

Сергей Сергеевич Кадашкин сидел в машине и рассматривал содержимое кейса. Плотно набитые пакеты лежали ровными рядами. Все было на месте. Однако тень недовольства блуждала на смуглом лице, и непослушные неопрятные волосы топорщились сейчас как-то по-особенному.

– Что он вам еще рассказал? – потребовал Кадашкин.

– Да мы особенно и не спрашивали, – усмехнулся Черепанов. – Попросили вернуть кейс, он вернул. Ну, и… отмучился без лишних разговоров.

– Без лишних? – свирепо глянул Сергей Сергеевич. – Это ты решил, что они лишние?

– Не надо, Сергеич! – тихо, но веско сказал Черепанов. – При парнях моих не надо. Наедине можешь крыть меня как хочешь. И какие тебе еще нужны вопросы? Падла из его бригады полный расклад нам дала. Луку он сдал, про кейс тоже в конце сказал. Без этого Балу могли бы найти. Все, кто там был, все при делах, за что и положили их. Можешь отчитаться перед иногородними, что все наказаны, товар возращен.

– Им наш товар по одному месту! Им расклад нужен и бабки!

– Товар есть, можем и бабки теперь вернуть. Никто не внакладе.

– Наследил ты там, как сапогами в чистой хате после свинофермы! Куда торопился? Почему так грязно сработал? Стрельбу, как на войне, поднял, вся округа слышала! Гора трупов с огнестрельными ранениями. Ногами натоптали, машинами наследили. Своих сколько потерял?

– Двоих. Двое раненые.

– Хоронить не додумался?

– Обижаешь, Сергеич! Я тебе что, сосунок? Раненых в закрытые палаты к Кузенкову положил.

– Он мне уже доложил. Сказал, что легко отделались. Так, в чужом районе наследил, значит, будь добр сам своим бойцам алиби обеспечить. Чтобы комар носа не подточил!

– А чего бояться-то? У нас все схвачено, везде свои люди.

Кадашкин не ответил. Он захлопнул кейс и бросил его на пассажирское сиденье.

– Не расслабляйся, Череп, – сказал он, включая зажигание. – Состояние успокоенности часто приводит к беспечности. Проследи, чтобы все сделали правильно. Пусть родственники твоих убитых начнут беспокоиться, в полицию пусть обратятся. Ты сам не суйся, не наводи на мысли, что они с тобой могли быть. И так уже слухи ходят про «черепановских». Не видел, не знаешь и лично не знаком.

Кадашкин, несмотря на суровый тон, в глубине души был очень доволен. Главное, что товар вернули в целости и сохранности. Теперь очень много проблем снимется само собой. Теперь можно не волноваться, собрать все деньги, какие есть, и заплатить поставщикам. А все эти разговоры на тему «кто за Гасана ответит» не больше чем фразы.

Черепанова пожурил для острастки, чтобы не зарывался, хотя бояться нечего, пока у руля стоит Остапенко. У него связи в краевом правительстве и в МВД и еще выше. Кто-то на днях удачно пошутил, что губернатора края легче посадить, чем Остапенко. Вот и ворота его дома. А чья это машина? А, господин подполковник приехал! Кадашкин плавно въехал во двор и пристроил свою машину у газона. Остапенко с Жондаревым прогуливались вдоль забора и о чем-то оживленно беседовали. «Ну-ну, – подумал Кадашкин, – сейчас я вам настроение подниму, стратеги». Он подхватил кейс с переднего сиденья и вышел на дорожку из дорогого тротуарного камня.

– На этот счет я и не сомневался, – с показным равнодушием сказал Жондарев, когда они уселись в резной беседке у дальней стороны бассейна. – Значит, разобрались со злодеями? Ну и хорошо. А с Лукой, этим приятелем Белозерцева, который в СИЗО сидел, несчастье случилось. Сердце слабое оказалось.

– Туда ему и дорога, – сказал Остапенко. – Ладно, будем считать, что этот вопрос мы закрыли. Осталась, Сергей Сергеевич, твоя протеже – Садовская.

– Да-а? – вскинув брови, весело произнес подполковник и уставился на Кадашкина. – Вон даже как? И что, хороша собой дамочка?

– Михаил Иванович изволят шутить, – напряженным голосом сказал Кадашкин. – Я всегда подбираю специалистов на работу в наш легальный бизнес. Там все ведущие и главные специалисты – мои ставленники. А с Садовской у нас одна-единственная проблема – она могла быть свидетельницей смерти Белозерцева.

– Во-первых, не смерти, а убийства, – поправил Жондарев, продолжая улыбаться. – Извините, предпочитаю точность формулировок. А во-вторых, не могла быть, а именно была свидетельницей убийства. Что бы вы там ни говорили, а она была в машине Белозерцева, провела с ним вечер, и он не для своего удовольствия поперся поздно вечером на строительство коттеджа. Он туда ее повез, показывать, хвалиться.

– Он мог высадить ее около дома и поехать по пьянке разбираться со сторожем. Ведь сторож выпивал на службе, так? – не унимался Кадашкин.

– Мог, – легко согласился подполковник. – Только вы, Сергей Сергеевич, забываете, в каком ведомстве я служу. Я ведь обладаю полной информацией с места преступления. Даже большей, чем следователи прокуратуры, потому что эту информацию я отфильтровал. Следы ее каблучков на земле мои люди нашли. И ведут они прямо со стройплощадки за ближайшие кусты. Кроме того, в лаборатории провели анализ слюны с фильтров окурков ее сигарет. Они оказались в пепельнице машины Белозерцева. А еще в машине на заднем сиденье осталась шикарная роза. Кто-то укололся об один из шипов. След крови мы тоже сравнили, и кровь эта ее.

– Ладно, хватит друг перед другом рисоваться, – остановил споры Остапенко. – Садовская уже за пределами района?

– Я думаю, она еще в Романовском, – ответил подполковник, – на нее на полном серьезе разосланы ориентировки. Водой, железной дорогой ей не уйти. Там полицейские патрули. На попутках или другой машиной ей тоже не выбраться, потому что сотрудники ДПС оповещены. Уверен, она где-то в городе у знакомых прячется. И розыск – просто дело времени. Отработаем все хоть самые незначительные связи и возьмем ее.

– Вот времени у нас как раз и нет, – проворчал Остапенко. – Напрягай там своих, гоняй их как следует, но в ближайшие дни Садовскую надо найти.

– А почему вы так надеетесь на полицейские патрули и ДПС? – усмехнулся Кадашкин, рассматривая облачко в небе. – Можно изменить внешность, переодеться. Женщины горазды это делать, и ваши патрульные прохлопают ушами. И на ДПС я бы не особенно рассчитывал. Они что, каждую машину останавливают? Во все подряд багажники заглядывают? Пригнулась в кабине «КамАЗа» перед постом, и весь разговор. Да хоть в багажнике «Жигулей» пять минут полежит, пока пост проедут. А у «Рено Логан» в багажнике четверых можно провезти.

– Вы забыли о ребенке, – напомнил Жондарев, терпеливо выслушавший юриста. – Ребенок – основная примета.

– Да оставит она ребенка у кого-нибудь! Вот проблема!

– Проблема, – возразил подполковник. – И еще какая. Во-первых, я могу с трудом представить мать, которая в этой ситуации оставит где-то свое четырехлетнее дитя. Могу, конечно, но это публика специфическая: алкаши, шизофреники. А во-вторых, на ребенка ориентирован весь личный состав и в городе. Заметить, что в какой-то семье появился маленький мальчик, у какой-то одинокой женщины или бабушки, довольно легко. Это не чемодан, ребенка кормить надо, а это иная, чем у взрослых, пища, его надо выводить на свежий воздух.

– И как вы это заметите?

– А на что участковые? Это и называется у нас профилактикой, работой с населением. Участковые давно уже прошли по своим участкам, побеседовали с кем надо. Они ведь знают словоохотливых, знают старушек, которые постоянно сидят у подъездов и все про всех замечают. У нас, Сергей Сергеевич, масса любопытных людей, людей, которые все за всеми замечают, людей завистливых, людей, всех подозревающих во всех смертных грехах. Надо их просто знать и с ними постоянно работать. А вы думаете, что у нас нет своих технологий?

– Третий рейх, – покачал головой Кадашкин.

– В смысле? – не понял Жондарев.

– Система тотального доносительства внутри страны.

– Ну, до этого еще далеко, – рассмеялся подполковник. – Хотя и хотелось бы. Скорее нас большинство населения не любит. И разговаривают с нами неохотно. Надо хорошо понимать, у кого и как можно получить абсолютно добровольно информацию.

Остапенко смотрел на этот спор и начинал тихо беситься. С одной стороны, это его ближайшие помощники, вскормленные, поднятые из низов, лично преданные и хорошо оплачиваемые. И весь этот спектакль, который они сейчас разыгрывали, был для того, чтобы показать шефу, кто умнее, кто дальновиднее и в конечном итоге кто для него ценнее.

То, что наступит такой момент, когда его помощники начнут играть в «великих», Остапенко понимал. И понимал, что это приведет к неизбежной грызне внутри клана, подсиживанию. И сразу эффективность работы упадет, сразу львиная часть энергии каждого из них будет направлена не на текущую работу, не на реализацию новых планов, а на борьбу друг с другом. И это означало, что ему рано или поздно придется перестраивать работу. Помощников придется разводить так, чтобы их деятельность не соприкасалась и они не пересекались. Сделать это можно лишь одним путем – взвалить на себя часть той работы, на которой граничат контакты помощников. Это очень сложно, физически сложно. Значит, нужно выдвигать еще одного высокооплачиваемого помощника. И дело не в деньгах, которые придется терять. Возможно, даже наверняка, новый человек принесет новую свежую струю, новые проекты, а значит, и новый источник или взлет доходов.

Но всякая палка имеет два конца. Новый человек – это новый посвященный в дела их криминального холдинга. Конечно, выдвигать нового помощника придется из среды тех, кто уже во что-то посвящен, в каком-то объеме уже в курсе дела. Но посвящать его придется в большее, а это опасно.

– Хватит! – резко сказал Остапенко. – Сцепились, как шавки. Ты своим делом занимаешься, ты – своим. Чего в чужие дела лезете, когда вас не просят? Давай, Жондарев, отправляйся! Без Садовской чтобы я тебя не видел.

Подполковник стал пунцовым, но оскорбление снес. Он встал, сухо попрощался и двинулся к воротам, где стояла его машина. Остапенко заметил, с каким торжеством смотрит вслед полицейскому Кадашкин. Этого тоже придется осадить.

– Я тебя назначал заместителем по всем вопросам? – вперил шеф свой взгляд в лицо юриста. – Наглеешь! У тебя за последнее время столько косяков, что пора бы задуматься о том, чем ты на самом деле занимаешься.

– Каких таких уж больно страшных косяков? – попытался возразить солидным тоном Кадашкин.

– Прикуси язык! – заорал Остапенко. – Ты до чего дела довел, юрист хренов? У тебя заговор созрел под крылышком! Твой Рома Белый руку на хозяина поднял. Он чуть все дела не завалил! Вместе со мной. Это, по-твоему, работа? На Сицилии в свое время за такую работу в тазик ставили и бетоном ноги заливали.

Кадашкин заметно побледнел, глаза его забегали.

– Что сопишь? – продолжал Остапенко. – Небось решил сам, со своей бригадой, меня свалить? Об этом сейчас подумал? Обиделся, что на тебя орут? Так запомни, что такие деньги, которые ты от меня получаешь, отрабатывать надо, а не создавать критические ситуации. А бригада эта не твоя, а моя. Я этих гавриков просто временно тебе подчинил для удобства и пользы дела. Заикнись им только про меня, и они же мне твою голову на тарелке принесут. А на другой яйца!

– Михаил Иванович… – Кадашкин смахнул рукой пот с побледневшего лица. – Вы что… вы меня подозреваете в таком! Да я же…

– Ты же! – рявкнул Остапенко. – Вот сиди и помни, что ты «же». Своим делом занимайся и знай, что я тобой недоволен. Зажрался… Что по фирме Борисова?

– По фирме, – начал Кадашкин, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком, – все в порядке. Подчищаем задним числом кое-какие обязательства, за два-три месяца банкротим, а потом – как планировали. Я подготовил вам вариант с внебрачной дочерью Борисова. Думаю, лучше ее сделать инвалидом детства. Мать подобрали надежную, подписывать будет все, что надо.

– Это еще зачем?

– На первом этапе нам нужен наследник Борисова, так надежнее с точки зрения закона. Несовершеннолетняя наследница, послушная опекунша. А потом, когда фирма обанкротится, они отойдут в сторону. Я продумал – вариант надежный.

– Ладно, тебе виднее, специалист. Деньги от партнеров пошли?

– Да, как и договаривались, вчера прошел первый транш. Если нужно, то я подготовил вам календарный график всей процедуры до конца года и объемы перечислений от них на ваши счета. Я полагаю, лучше не гнать на один счет, а каждый раз перечислять на другой. Так сказать, держать яйца в разных корзинах. Потом, через год-другой, можно заняться переброской на основной счет, если возникнет необходимость, а остальные оставить как резервные или закрыть совсем.

То, что начальство не отправит его в командировки, Пугачев был уверен. Но ему кроме официальной командировки нужно еще и письмо от своего прокурора. Вряд ли кто станет с ним откровенно разговаривать в соседнем Кочетковском районе, да еще по такому щекотливому делу. Ладно бы рядовое убийство, которое может иметь выход на другой район. Тут каждый следователь сообразит, что обоюдный обмен информацией может привести к обоюдной пользе. А когда ты имеешь десяток трупов, да еще в результате перестрелки, то тут каждый рядовой работник и каждый начальник, независимо от ранга, сто раз подумает, прежде чем вообще с кем-то станет разговаривать. О таких вещах лучше вообще никому не знать. Чем резонанснее преступление, тем больше внимание начальства. А уж вызывать внимание краевого начальства не хочет никто. И кто его знает, этого Пугачева из Романовского района? А вдруг он решит выслужиться, вдруг корни этой стрельбы берут начало в его районе?

А они, по мнению Пугачева, как раз оттуда и были. В деле убийства Борисова он не продвинулся больше ни на шаг. Дело о несчастном случае со смертельным исходом с Белозерцевым отдали другому следователю почти сразу. Пугачев дружил с техникой. Очевидно, что ковши экскаваторов сами не падают, хотя бы по той причине, что они находятся в нерабочем состоянии на земле. Экскаватор – не кран, это у крана стрела всегда задрана.

Первая же мысль, которая пришла Пугачеву, когда он только успел познакомиться с обстоятельствами дела Белозерцева, что был еще кто-то, кто экскаватор завел, поднял ковш, а потом уже… Потом возможны варианты. От убийства по неосторожности до умышленного убийства. Не исключался и вариант, что в состоянии алкогольного опьянения Белозерцев сам завел экскаватор, поднял ковш, а потом вышел из кабины и встал под него. Тут гидравлика и не выдержала. Или рычаг соскочил.

Но на все эти вопросы ответ могла дать экспертиза. А доступа к делу Пугачев теперь не имел. Чутье подсказывало ему, что интересоваться не стоит. И это же чутье намекало – почему.

А еще имело место групповое убийство девятерых иногородних. И опять дело к Пугачеву не попало, а его передали молодому неопытному следователю. И по разговорам на планерках было понятно, что опять там все выводят на несчастный случай. Понятно, что хочется иметь в районе поменьше тяжких преступлений, но не таким же глупейшим способом скрывать их.

Схема в голове Ивана Трофимовича вырисовывалась следующая. Кто-то на территории района убил, имитируя несчастный случай, девятерых человек. Зачем те ехали сюда? Ясно, что повод был связан с криминалом. А ведь ехали из Краснодара. Следом кто-то расстрелял десятерых человек в соседнем районе. И все эти десять, без сомнения, имели отношение к криминалу. Тут и к гадалке не ходи. За что их убили? Наверняка разборка. Значит, в соседнем районе есть банда, которая совершила преступление в нашем районе, но убили тех, кто из Краснодара. А им отомстили. Значит, место совершения преступления, территориально получившееся в Романовском районе, лишь случайность? Да, это самый простой ответ. Только есть одно «но». Те девять человек уже проехали Кочетковский район. Не в Кочетковский район они ехали, а, скорее всего, в Романовский. Значит, ответы тут, а не там. Там только подсказки, и за ними надо ехать.

Иван Трофимович очень долго боролся с собой. Самое сложное было победить мысль – «зачем ему это нужно»? Сформулировать ответ он так и не смог, потому что получалось слишком напыщенно. Вроде бы задолжал он правосудию, закону, своей совести. А еще его очень подмывало взять и просто подделать подпись прокурора на письме в прокуратуру соседнего района и начальнику РУВД. Вытащить бланк из компьютерной базы не проблема, они у каждого на рабочем столе. И письма с запросами готовили все следователи сами, отдавая в секретариат лишь на подпись руководству. Но это была уже слишком серьезная провинность, провинность лично перед начальником. Это уже плевок в колодец, из которого он сладко пил столько лет.

– Володя, – Пугачев заглянул в кабинет следователей. – Что-то я приболел. Я уйду сегодня пораньше, а завтра вызову врача. Если что, на планерке замолвишь словечко.

– Как это вас угораздило в такую жару? – с готовностью вскочил со своего рабочего места Черемисов. – Или сердце?

– Нет, не сердце, – покачал Иван Трофимович головой, старательно изображая недомогание. – Или продуло сквозняком где, или кондиционером. Или чихнул кто на меня. Вот это скорее. Вирусное что-то. Так ты скажешь начальству?

– Конечно, Иван Трофимович! Лечитесь спокойно. А я завтра вас навещу, может, лекарства какие надо будет купить, витаминчики.

– Прошу тебя, Володя, – укоризненно ответил Пугачев. – Только вот этого не надо. Еще ты подхватишь от меня заразу. Если это вирусная инфекция, то у меня сейчас как раз самый заразный период. Все хорошо. Отлежусь, отосплюсь. Ты, наоборот, постарайся, чтобы меня пару-тройку деньков не беспокоили. Ну что это за лечение, когда через каждые тридцать минут телефон трезвонит? Сон – вот самое лучшее лекарство. Договорились?

– Договорились, шеф! – с энтузиазмом отрапортовал Черемисов. – Никто не посмеет тревожить ваш лечебный сон.

– Ну и славно. А как полегчает, я сам позвоню, расскажешь, как дела идут.

Все, этот этап пройден, теперь нужно обеспечить себе хоть какое-то подобие алиби. Пугачев взглянул на часы – половина третьего дня. Путь домой занял всего десять минут. Этого времени хватило для того, чтобы не испугаться задуманного, а, наоборот, уверить себя, что он поступает правильно. Дома он подсел к телефону и набрал номер поликлиники. Вызов участкового терапевта приняли, спросили адрес. Видимо, в регистратуре знали адреса всех ответственных работников, потому что женский голос заволновался и попросил оставить номер телефона. Пугачеву пообещали выяснить, нет ли возможности отправить врача к нему немедленно, и если такая возможность появится, ему сообщат.

Естественно, такая возможность в поликлинике появилась. Пугачев грустно усмехнулся. Это одна из его привилегий – все вокруг расшибаются для него в лепешку. Все правильно, теперь его очередь расшибаться. Усталая женщина лет пятидесяти вошла в прихожую и, доставая из пакета белый халат, сразу стала задавать вопросы относительно самочувствия.

Пришлось ломать комедию, благо выдумывать в его возрасте ничего особенно-то и не надо. Все симптомы хорошо знакомы, подобное не раз случалось в жизни. Температуры нет? Так он выпил аспирин, пропотел. А кто в такую жару не потный? Горло? Конечно, красное, а у кого из заядлых курильщиков с тридцатилетним стажем оно не красное? Давление? Пожалуйста, давайте измерим. А у кого в таком возрасте да в такой нервной ситуации оно нормальное?

Возможно, эта усталая женщина и имела кое-какие сомнения по поводу нетрудоспособности «больного», но она с готовностью выписала ему больничный, радуясь, наверное, в глубине души, что какие-то симптомы есть. Пообещав в случае ухудшения состояния вызвать врача снова, Пугачев проводил свою спасительницу до двери. Теперь оставалось подстраховаться и терпеливо вылежать остаток дня дома. Мало ли что. Проводной телефон он отключил. Но его так никто и не потревожил.

Пугачев ждал, что утром перед планеркой в прокуратуре или после нее его все же побеспокоят. Ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать на мобильный никто не позвонил. В пятнадцать минут двенадцатого Иван Трофимович уже выехал на своей машине со стоянки и направился к выезду из города.

– Не лез бы ты в это дело, старый хрыч!

– Да как же не лезть, – строго отчитывал старуху Иван Дмитриевич Трофимов. – А как дело-то важное окажется. Так ведь всю страну можно по миру пустить, ежели молчать. Участковый наш мужик серьезный, из соседнего села, и родители его были люди степенные, с пониманием.

– Ой, не знаю, Ваня! Боязно мне, – причитала Тамара Васильевна, теребя передник и со страхом глядя в ту сторону, откуда по переулку шествовал участковый – старший лейтенант Горюнов.

– От дура! – горячился старик. – Я ей о людях, а ей боязно! Чай не под фашистами живем и не под коммунистами. Своя власть, демо… критическая. Понимать надо, какие времена на дворе!

Тамара Васильевна промолчала, только смахнула с глаз слезу. Ну что с ним поделаешь? Все ему надо, во все дыры лезет. Угомониться бы пора уж на старости лет-то.

– Палыч! – старик вышел за калитку, когда участковый поравнялся с его двором, и приподнял козырек грязной кепки. – Приветствую. Как служба-то?

– Нормально, – сухо ответил Горюнов, чуть сбавляя шаг. – Чего хотел, Трофимов?

– Дело есть, Палыч, – понизил старик голос и с видом заговорщика оглянулся по сторонам.

– После шести вечера приходи в участковый пункт, – бросил Горюнов через плечо.

– Так нельзя мне к тебе при всех приходить, Палыч, – затараторил старик, семеня рядом с рослым старшим лейтенантом. – Я же говорю, что дело секретное. А вдруг убийцы прознают, что я свидетелем был…

– Что? – Горюнов остановился так резко, что старик ткнулся в него козырьком своей замусоленной кепки. – Какие убийцы, ты что мелешь, Трофимов? По пьянке, что ли, померещилось?

– Ты, Палыч, уважение людям выражать должен, – обиделся старик. – Ты мне наливал? Иль ты через меня спотыкался? Я тебе про стрельбу толкую, что третьего дня была в поселке у богатых, а ты ко мне без уважения. Так, что ли, полиция у нас должна работать?

– Ну ладно тебе, Трофимов, – насторожился Горюнов, поняв, что чуть было не допустил оплошность, – ты шуток не понимаешь? Да и объяснять получше надо. Я же не сразу и понял, что у тебя дело-то серьезное. Ну-ка, ну-ка?

– Шуток! Какие шутки, когда людей десятками стреляют средь бела дня, – стал остывать старик, которому было все-таки приятно, что полицейский так резко изменил к нему отношение. Стало быть, уважает, прислушивается, что старые люди говорят. – Так вот, третьего дня стрельба-то была в поселке. Ты-то по службе небось знаешь об этом?

– Знаю, знаю. Ты говори, что хотел-то. Ну, была стрельба, и что?

– А то, Палыч! Я в тот вечер на зорьке на пруду сидел. Тихо было, как благодать божья спустилась. Вода как стекло, не шелохнется. А клева не было! Что, думаю, за напасть такая. Самая погода для клева, а тут как отрезало.

– Ближе к делу, Трофимов. Что дальше-то?

– Ну, вот и сижу я под ивами. Дремотно стало. Думал уж сворачиваться да к старухе под бок отправляться. А тут вроде машина. Ну, машины у нас как воробьи шныряют, почитай в каждом дворе есть. Так я и внимания особенно не обратил. А потом и мотор затих, вроде как выключили. А затем шаги, тяжелые такие. Я уж подумал, что с сетками кто решил по пруду побродить. Не иначе чужие, потому как у нас сетями тут ловить-то и нечего. У нас ведь в пруду из рыбы одна…

– Трофимов, не отвлекайся на рыбу, – хмуро попросил участковый. – Дальше что?

– Дык как же на рыбу не отвлекаться, когда я ее ловил сидел. И про сеть подумал потому, как на рыбу ее могли настраивать. Я еще подумал шум поднять, так, для порядку. А тут смотрю, что не сеть. С мешками вышли к пруду. И в самом глубоком месте, там еще родники студеные бьют у нас. И вот они с мешками вышли, много их, человек шесть насчитал. И что-то мне боязно так стало. Ведь, думаю, гадить будут, в мешках ведь али мусор, али строительные материалы какие из поселка. Это ж лень вывозить, так они к нам в пруд наладились валить. Думаю так, а самого как в землю от страха вдавливает. И вот они мешок кладут на траву, потом что-то из сумки вынимают, тяжелое, для груза, значит. И это, в темноте я уж не разглядел чего, они с двух сторон к мешку привязывают. А потом четверо поднимают мешок, и тут я обомлел. Мать моя женщина, так в мешке-то человек.

– Живой, что ли?

– Мертвый, Палыч! Живые, они так не висят, так только мертвые висят. Как тряпичные куклы.

– А как же ты разглядел, что в мешке был человек? Ведь темно же было?

– Так не знаю. Разглядел как-то. И потом, несли они его, ну прямо как настоящего человека. Один под плечи, второй под ноги. А потом, когда бросали, они уже вчетвером брались, то тоже похоже, как будто за человека берутся. Так вот они двоих и бросили в наш пруд.

– Слушай меня, Трофимов, – строго сказал участковый и тоже глянул по сторонам. – Никому ни слова о том, что видел. Понял? Никому! Даже жинке своей. Или ей уже разболтал?

Иван Дмитриевич заносчиво поднял небритый подбородок и гордо заявил, что никому ни словечка, ни полсловечка он не говорил. Мол, он дело понимает, акромя властей никому про то раньше времени знать не положено.

– Молодец, Трофимов, – похвалил участковый самым серьезным тоном. – Такие, как ты, всегда были опорой правопорядка в стране. Спасибо тебе, старик. Теперь давай договоримся. О том, что сказал, – забудь. Ты свое дело сделал. Остальное – это наша работа.

– Как это? – искренне удивился старик. – А кто же тебе место-то покажет? Ты чего, по всему пруду лазать собрался? Там же у нас железнодорожный вагон утопить можно и не найдешь его.

Участковый чертыхнулся, замешкался, о чем-то напряженно размышляя. Наконец, кажется, принял решение.

– Ладно, неугомонный старик. Все правильно. Только еще раз предупреждаю – никому, особенно бабе своей. Знаем мы их, как начнут трезвонить по соседкам…

– Чего с нее дуры возьмешь, – степенно согласился Трофимов. – Чего бабе по секрету скажешь, то для дела гибель неминуемая. Ни-ни, Палыч!

– Ну, смотри. Значит, давай так, Трофимов, – продолжая о чем-то напряженно размышлять, сказал Горюнов, – завтра… а, черт… давай не завтра, а прямо сегодня. Чего время-то терять, правда? Давай сегодня, как стемнеет… а еще лучше попозже, часиков в двенадцать, встретимся на том месте под ивами. Это где тарзанка привязана у пацанов?

– Как же это? – удивился старик. – Да кто ж там ловит-то? Там же детвора кажный день плещется. Там до скончания века рыба распугана. Я ловлю подальше, где Яков тракторист в прошлом году мотоциклет свой утопил, помнишь? Ах ты беда, тебя ж тогда у нас не было. А чего мы головы ломаем, так давай на свету встретимся.

– А секретность, – напомнил участковый.

– Вот что значит старость-то, – хлопнул старик себя по лбу. – Тогда давай у тарзанки и встретимся, а потом уж бережком я тебя и провожу до самого того места. А бабе я скажу… так я засветло еще уйду, мол, свояку помочь забор поправить. А там, как водится, поднесут, засидимся. За полночь она и не хватится. О, как я придумал Палыч, а?

Гордый своей миссией, но все же боязливо оглядываясь по сторонам, Иван Дмитриевич в договоренное время пришел к большому пруду, который огибал западную околицу села большой неправильной подковой. Очень хотелось присесть на пень, где детишки бросали свою одежку, да закурить. Но старый рыбак решил, что дело того стоит и надо потерпеть. А вдруг кто наблюдает за этим местом? Можно же вместо помощи полиции только вред принести.

Тихие шаги послышались со спины. Шевельнулись повислые стебли плакучей ивы, и из-за них позвал мужской незнакомый голос:

– Ты, Трофимов?

– Я, – ответил старик и заволновался. – А ты кто? Горюнов-то где?

– Здесь он, здесь, – успокоил голос. – Следом идет.

– А, ну тогда порядок, – прошептал старик.

Человек шагнул из-под дерева, за ним показался еще один силуэт. Трофимов подумал, что это идет участковый Горюнов, но сильная рука вдруг схватила его поперек туловища, вторая сгибом локтя зажала рот. Из-за дерева наконец вынырнул второй, но он тоже оказался не Горюновым. Старик уже и не наделся ни на что. Какая-то обреченная немощь навалилась на него, на все его конечности. А может, это была старческая немощь, может, он просто хорохорился в последние годы.

Трофимов даже не попытался кричать. И парализовало его не от страха, не в таком возрасте смерти бояться. Парализовало его горем, что старуха так и не узнает, куда он ушел, что не найдут его никогда. Что не попрощался он с ней, а, наоборот, накричал перед уходом, обидел. И часто он в последнее время ее обижал, называл дурой. А ведь пять с лишним десятков лет прожили вместе…

Вода сомкнулась над головой, сцепила холодным обручем грудь, пропитав одежку, набралась в сапоги, сделав их неподъемными, как пудовые гири. Рот непроизвольно сжался, мелькнула вялая мысль, что притворится утопшим, глядишь, и бросят. А предательский кашель, что мучил от беспрестанного курения, вдруг напомнил о себе, угораздило ему, приспичило. Заскребло в горле нестерпимо, и рот сам открылся. И вместо кашля хватанул отдающей зеленью воды, резкой болью ответили горло, легкие, вывернулось тело, и сознание Ивана Дмитриевича Трофимова померкло.

Топор в больших руках Игнатьева выглядел как детская игрушка. С монотонностью робота на конвейере и легкостью казацкой шашки он взмывал над головой, зависал на мгновение и молнией скользил вниз. Полено с коротким хрустом послушно раскалывалось надвое. Рука подхватывала большую часть, устанавливала на колоде, и снова топор взмывал вверх, чтобы хищно нацелиться.

Зосима Иванович твердо решил взять себя в руки. Пот катил с него градом, организму хотелось чего угодно, но только не физических нагрузок. А больше всего хотелось выпить граммов сто водки и лечь. И лежать, сквозь дремоту вперемешку с дурнотой ощущая, как тепло растекается по телу, как оно вытесняет противную дрожь и липкий холод в конечностях. Ощущать, как легкий хмель расслабляет, проясняет в голове, успокаивает.

«Хрен тебе, – с озверением думал Игнатьев, и топор снова взмывал в воздух. – Сказал, нет, – значит, нет, – и топор со свистом впивался в колоду, по пути отделив без труда приличной толщины полено. Удар… проклятый сучок! Топор застрял на середине полена. Игнатьев выругался. Перевернув топор обухом, он обрушил его на шумном выдохе вместе с насаженным поленом о колоду. В доме задребезжало стекло, полено страшно хрустнуло и развалилось.

Игнатьев вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Он был весь мокрый, как из бани, даже трусы от стекавшего по спине пота напитались влагой. Вот так! Завязывать так завязывать! Начни похмеляться, и все пойдет как обычно. Нет, только дрова колоть, только так хмель выгонять! Как дед в свое время делал, а он, Зосима, восьмилетним мальчишкой с изумлением смотрел на это самоистязание.

Наконец полегчало. Собрав наколотые дрова в поленницу, Игнатьев отнес топор в сарай. Он неторопливо, сдувая нависавшие на носу и веках капли пота, подмел ту часть двора, где намусорил, и только потом отправился к летнему душу. Сначала он вылил в таз ведро горячей воды и с наслаждением вымылся горячей водой, растирая тело жесткой лыковой мочалкой. Облился, вылил остатки горячей воды в таз и намылился еще раз. Тело горело и приятно ныло после физической нагрузки. Игнатьев встал под душ и покрутил кран. На него хлынула выстуженная за ночь в бочке вода. Контраст холода после горячей воды был приятен. Игнатьев кряхтел, поворачивался то одним боком, то другим, чувствуя, как тело наливается силой.

Галина, посмеиваясь про себя, налила ему тарелку кислых щей, сдобрив их большой ложкой домашней сметаны. Приятно смотреть, как мужик хорошо ест, с аппетитом. Приятно смотреть, как мужик берет себя в руки. На мужские поступки всегда приятно смотреть.

– Ох, спасибо! – Игнатьев откинулся на спинку и улыбнулся Галине. – Спасла. Теперь и жить можно.

– Что-то я за тобой замечаю, Зосима Иванович, что переменился ты как-то, – шутливо сказала женщина. – Не случилось ли чего ненароком?

– Это ты о чем? О дровах, что ли?

– Дрова – дело известное, – рассмеялась Галина. – А вот куда ты по вечерам зачастил?

– Эх! – Игнатьев сокрушенно покачал головой. – Ну что с вами, бабами, делать, а? Прознала-таки. И небось весь поселок уже обсуждает!

– А ты как думал? – кокетливо повела Галина полными плечами. – Оно, что ли, не видно, что на базу мужским потом запахло. Забор поправил, крышу перестелил на баньке, в сеннике полоки сделал. Да и Марина ходить стала как пава. Видать, во всем ты ей угодил.

– Ну, живет баба одна, некому помочь ей. А я все равно без дела шатаюсь. Ну почему обязательно такие выводы делать? А если я завтра какой бабке помогу, так что, мне ее в любовницы припишут?

– Бабку не припишут, – пообещала Галина. – Да ты голову-то не вешай, добрый молодец. Тебя же не осуждают. Товарки за нее радуются, что блеснуло в жизни хоть как-то. Она баба хорошая, только на язык скорая. Ладно, ладно, не буду больше, – махнула Галина расшитым рушником, – а то совсем засмущался мужик. Я единственное что хотела тебя попросить, Зосима. Не знаю уж, как там у вас что происходит и слаживается, только… не обещай ты ей много, пока сам не решил. А то ведь знаешь, как бывает, мужик расчувствовался после того, как у него бабы долго не было. А потом время проходит, а глядишь, интереса уже нет. Наскучила. А выглядит, будто наигрался – и в сторону. Она натерпелась своего, жизнь ее не очень баловала, так что… ты особо-то обещаниями не разбрасывайся, коли не просят тебя.

Галина собрала тарелки, сложила в мойку и занялась мытьем посуды. Игнатьев покачал головой, хмыкнул и, задумавшись, полез в карман за сигаретами. «Ишь ты, вон как у них все сложно. А я думал, что ей от меня только этого и нужно. Забавно! Видать, я женщин плохо знаю». Игнатьев закурил, поднялся из-за стола, вышел к двери на веранду и там остановился.

– Знаешь, Галя, – затягиваясь дымом, сказал он наконец, – а ведь у меня к ней, пожалуй, все серьезно. Сам не ожидал, а оно вон как. Время, что ли, пришло о душе подумать. А что Марина баба неплохая, это правда. Если глубже глянуть… если она позволяет, то видно. А она мне позволила туда глянуть… а это дорогого стоит.

– Ну и Господь с тобой, – тихо ответила Галина.

С каким-то новым приятным чувством Игнатьев вышел во двор. То ли после сокрушительной победы над похмельем, то ли после разговора с Галиной у него на душе стало как-то светлее. Вроде приятнее ему ощущать, что кто-то теперь знает про его отношения с Мариной, что у него с ней все серьезно складывается. Он осмотрел двор в поисках еще какого-нибудь занятия. Но порядок у Никольченко был идеальный.

«Как же надоело слоняться да гостить, – подумал Зосима Иванович в который уже раз. – Скорее бы уже у Сергея что-нибудь наклюнулось с работой для меня. И чего он мудрит, хоть какое бы место нашел, хоть завхозом, а там уж я бы сам огляделся да подыскал бы себе работенку по квалификации. Хоть рядовым сотрудником в службу безопасности, а там посмотрим. Все-таки опыт большой, хватка еще осталась. А в частной фирме все легче будет работать, чем под государственными чиновниками. В частной хоть все понятно, там твоя забота те, кто внутри ворует, кто со стороны пытается навредить. Жандармерия, разведка и контрразведка в одном флаконе».

К воротам подъехала машина, мотор замолчал. Хлопнула дверка, и в калитке появилось румяное лицо хозяина дома.

– О! Проснулся уже, отпускник? – открывая ворота, поинтересовался Никольченко. – Как самочувствие после вчерашнего?

– Нормально, – проворчал Игнатьев. – А ты чего так рано?

– Дела побоку, у нас сегодня небольшое торжество с Галиной. Годовщина свадьбы!

– Ох ты! Поздравляю! А чего утром не предупредил? Я бы как-то… подготовился.

– Кончай, Зосима! В магазин бы помчался за подарком? Дело не в подарках, а в торжестве, в душеизлиянии! Привык там в своих городах, чуть что, подарком отделываться. Тесть с тещей приедут, сестренка Галинкина с дочкой. Посидим, попразднуем, песни попоем!

Игнатьев смутился, пожал плечами, потом обнял родственника.

– Ладно, извини. Поздравляю, братуха! Жить тебе поживать и добра наживать, как говорится в сказках. С женой тебе повезло, так что я за тебя рад.

– Ну-ну, без соплей, пожалуйста! – шутливо освободился Сергей Михайлович из объятий. – Слушай, я тебе место одно приглядел, только там проблемка одна появилась. Ты уж подожди чуток, когда я все выясню.