GA 122 - Мистерии Библейской истории творения

В настоящем курсе лекции Рудольф Штейнер производит анализ первых глав Книги Бытия и устанавливает соответствие между Священным Писанием и воззрениями оккультных школ на сотворение мира. В нем выявляются сущностные моменты совместных действии Духов времени — Эонов. Яхве, Элохимов и других духовных существ в процессе сотворения Вселенной и человека. Затрагиваются аспекты противоположности Света и Тьмы. Раскрывается тайна сущности Яхве–Элохпма. Показывается, что правильно прочтенные библейские тексты соответствуют результатам ясновидческого исследования.

Курс лекций предварен вступительной лекцией, посвященной анализу постановки драмы–мистерии и создающей особый духовный настрой, необходимый для подобающего рассмотрения глубинных вопросов божественного творения. Является одним из образующих курсов, на которых строится антропософский анализ Библии от Книги Бытия, до Апокалипсиса.

ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ

Мюнхен, 16 августа 1910 г.

Нам предстоит важный цикл лекции, и нелишне заметить, что к такому циклу лекций мы можем приступить только теперь- после того, как мы годами работали на духовнонаучной ниве. И надо добавить, что те великие идеи, которые будут нас занимать в последующие дни, требуют в известном отношении того настроения, какое мы получили от представлений, рассмотренных нами за два последних дня. Ведь эти представления должны были привести наши сердца к тому настроению, к тому строю чувств, который необходим, дабы то, что встретится нам в сфере антропософии[1], было проникнуто истинным теплом и истинной задушевностью.

Часто уже указывалось на то, что сами идеи, отвлеченные мысли, встречающиеся в нашей сфере, только тогда смогут проявить всю энергию своего воздействия в нашей душе, когда они будут погружены в эту теплую задушевность переживания. Она позволяет нашей душе впервые ощутить, что благодаря нашим антропософским идеям мы приближаемся к той области бытия, к которой надо иметь не только познавательное устремление, но и обратиться своим сердцем; относительно которой пристало иметь то настроение, что мы можем в полном смысле слова обозначить как настроение святости. Да и сам я, быть может, годами не имел на душе того, что именно сейчас, приступая к циклу лекций, о котором не без основания можно сказать, что он дерзает несколько приблизить человеческую мысль к тому, что в продолжение тысячелетий в качестве праслова пронизывало сердца людей и занимало человеческие умы; что он дерзает обратить мысль и сердце человека к тому, что может быть ему дано, что должно быть им пережито как самое высокое, самое потрясающее — величие его собственного происхождения.

Прежде чем начинать этот цикл лекций, я позволю себе, пожалуй — по прошествии двух предыдущих дней — коснуться кое–чего антропософски–неформального, именно по той причине, что мы уже были подготовлены к данному циклу. Уже в начале предыдущего цикла лекций[2] я мог указать на то символическое значение, какое для нашей антропософской жизни имеют именно эти мюнхенские представления, а также и на поддерживавшее нас в продолжение многих лет то, что мы в истинно антропософском смысле можем назвать терпением и умением выжидать до тех пор, пока созреют наши силы для известной работы. И я еще раз напомню вам, что постановка «Детей Люцифера{1}», которую мы осуществили в прошлом году и были так счастливы повторить в году этом, — что постановку эта необходимо было терпеливо готовить в продолжение целых семи лет. Этому представлению должна была предшествовать семилетняя работа на антропософской ниве. В прошлом году я упомянул, что при основании нашей берлинской секции я прочитал лекцию[3] по поводу этой драмы, «Дети Люцифера», а постановка этой драмы на сцене только еще витала перед душой как идеал будущего. После семилетней антропософской работы нам это удалось, и мы можем видеть в этом до известной степени некую веху в нашей антропософской жизни. Нам предстояло представить духовному взору наших милых друзей художественное воспроизведение антропософской жизни и мысли. Мы чувствуем себя поистине на нашем антропософском уровне, когда в такие минуты ощущаем, как нам передается и в нас вливается антропософская жизнь. Автор «Детей Люцифера», которого мы имели счастье видеть среди нас в прошлом году при нашей первой постановке этой драмы и прошлогоднем цикле лекций и присутствие которого радует нас и в этом году, в своем выдающемся труде «Великие Посвященные»{2} создал такое удивительное сочетание идей, воздействие которых на мысль и дух современности в истинном свете оценит лишь будущее.

Наверняка вы очень удивились бы, сравнивая современную оценку известных духовных фактов и духовных трудов прошедшего с той оценкою, которая существовала в умах тогдашних современников. Очень легко спутать свой образ суждений относительно Гёте, Шекспира или Данте с тем, что их современники были способны прозревать и охватывать взглядом, те духовные силы, что находили свое воплощение посредством подобных личностей, стоявших в авангарде человеческого духа, и мы, будучи антропософами, должны особенно сознавать, что труднее всего судить о значении для человечества, о воздействии на души духовных трудов живущих с нами современников. И если принять в расчет, что грядущее время совсем не так будет судить, как настоящее, тогда позволительно сказать, что появление труда «Великие Посвященные» для духовного богатства и духовного прорыва нашего времени будет когда‑нибудь считаться чем‑то в высшей степени знаменательным. Ибо уже сегодня в широчайших кругах современной культуры в душах слышится отклик, пробужденный именно тем, что идеи эти уже нашли себе доступ во многие сердца наших современников. Отклик этот в высшей степени знаменателен для наших современников, ибо несть числа тем, для кого он означает уверенность в жизни, утешение, твердость и надежду в самые тяжелые минуты житейской борьбы. И только когда мы должным образом сумеем радоваться такому великому деянию современности, мы сможем сказать, что в груди у нас- истинное антропософское чувство и антропософское настроение более высокого порядка. Из той же душевной глубины, которая породила идеи «Великих Посвященных»», созданы и отлиты образы «Детей Люцифера». Они рисуют перед нами великое время человечества — время, когда в становлении мира старое, увядающее сталкивается с новым, расцветающим. И антропософам надлежит понять, как в этой драме сходится двоякое: человеческая жизнь, человеческая работа, человеческие деяния на физическом плане, как они представлены через образы в «Детях Люцифера», а в эту жизнь, в эту работу светит то, что мы зовем просветлением из высших миров. И постановкой на сцене такой драмы, где рисуется не только то, как человеческие стремления и человеческие силы коренятся в сердце и в голове, но как в них проникают инспирации из священных храмов мистерий, как незримые силы воспламеняют и воодушевляют человеческие сердца — причем зримым становится взаимосплетение сверхчувственных миров и нашего мира чувств, — такой постановкой мы сможем установить определенную веху в нашем антропософском движении.

И, приступая к этому циклу лекций, я еще раз повторю, что самое важное, самое существенное во всем этом — найти сердца, приуготовленные к восприятию таких произведений. Велико заблуждение нашего времени, когда оно полагает, что достаточно создать вещь, чтобы она производила свое действие. Дело вовсе не только в том, что существуют великие творения Рафаэля или Микеланджело, но и в том, что существуют сердца и души, в которых оживает очарование этих произведений. Рафаэль и Микеланджело творили не для себя одних, но в рамках культурной парадигмы своего времени, вровень со способностью современников воспринимать то, что они передавали полотну. Современная наша культура хаотична, в ней царит разнобой вкусовщины. Действуй на такую культуру величайшие создания человеческого гения — они не тронут сердца. В том и должна заключаться характерная особенность нашего антропософского движения, что в нашем кругу живет единый настрой эмоций и мысли, что в нашей среде возможно поэтому монолитное воодушевление. На подмостках разыгрывается драма в образах — в сердцах зрителей разыгрывается драма, силы которой принадлежат потоку времени; и что переживает каждое сердце в зрительном зале, что коренится в нем, то составляет зародыш будущего. Будем и мы, дорогие мои друзья, стараться чувствовать все это, попытаемся чувствовать не одно только удовлетворение — что, пожалуй, немногого стоит, — но постараемся прочувствовать ту ответственность, которую мы этим берем на себя, ту ответственность, которая говорит нам: служите примером грядущему, когда культура необходимо проникнется сознанием, что здесь, на физическом плане, человек есть посредник между физическими деяниями, физическим становлением, и тем, что только через него может излиться из миров сверхчувственных в этот наш видимый мир.

Так мы становимся впервые как бы единой духовной семьей, влекомые общим отеческим первоначалом, живущим в наших сердцах, — вот что я пытался сейчас охарактеризовать. И если мы в этом смысле воспримем нашим сердцем, всем нашим душевным строем все переживаемое нами — воспримем с чувством принадлежности к одной антропософской семье, — тогда мы ощутим настоящее счастье и узрим с внутренним удовлетворением автора «Детей Люцифера» среди нас не только во время наших двух театральных представлений, но и во все последующие дни.

Примите это так, чтобы в итоге на деле почувствовать: животворные антропософские силы современности живут в том круге, из которого может проистекать проведенное нами перед своими душами в последние дни.

Для меня уже в прошлом году, мои дорогие друзья, было приятной обязанностью указать именно на арену нашей работы, где нам удалось поставить такую веху нашей антропософской деятельности. Я говорю, для меня было приятной обязанностью — и я ставлю особенное ударение на слово «приятной» и просил бы понимать слово «обязанность» не в обычном тривиальном смысле: для меня и в настоящую минуту приятна обязанность указать на то, с каким не только рвением, но прямо‑таки самопожертвованием, с отдачею всех своих сил работали наши друзья, дабы удались наши антропософские предприятия.

Кто в качестве зрителя смотрит такие представления, быть может, не всегда отдает себе отчет в том, как много требуется времени, чтобы воспроизвести на сцене то, что в короткие часы проходит перед его взором. И действительно, работы было немало, но зато по дружному и гармоничному исполнению ее нашими дорогими друзьями, имевшими в виду один лишь успех общего дела, работа эта могла бы до известной степени служить образцом не только антропософской деятельности, но, быть может, и любого другого человеческого взаимодействия, особенно потому, что истинному антропософскому настроению претит все похожее на командование. Успех здесь возможен только тогда, когда все сотрудники готовы служить общему делу всем своим сердцем; и успех зависит именно от этого в совсем другой степени, нежели на каком‑либо другом подобном художественном поприще. И эта полная отдача себя делу продолжалась не только в течение немногих недель, предшествовавших постановке драмы на сцене, но эта сердечная совместная работа длилась годами. Так как мы для этой цели съехались из разных стран и знакомство антропософов не может заключаться только в том, что они друг с другом перекинутся несколькими словами, а должно быть настолько интимно, чтобы они знали, что каждому из них дорого и свято в совместной работе, то мне нельзя умолчать в этом случае, как упорно велась здесь работа, — годами, чтобы для известного момента сгруппировать все необходимое для реализации такой антропософской работы, которую нам удалось проделать в последние дни. И не одни внешние обстоятельства, но сердечное влечение понуждает меня в эту минуту указать на самоотверженную работу наших друзей, благодаря которой нам стало возможным пережить виденное нами. Уверяю вас: это стало возможным только благодаря этой самоотверженной работе.

Я уже сказал, что намерен начать настоящий свой цикл лекций своего рода семейным обсуждением разных всем нам близких моментов; и прежде всего я должен здесь вспомнить о той много лет продолжающейся самоотверженной работе двух дам, которые трудятся с полным сознанием цели и в совершенном соответствии с нашими антропософскими идеалами. Уже в продолжение многих лет госпожа Штинде{3} и графиня Калькрейт посвящают все свои силы антропософской работе. И мне лучше всех известно, что только благодаря этой самоотверженной, целенаправленной, с внутренним настроем на антропософские импульсы работе мы могли, к общему удовлетворению, совершить то, что совершили. Поэтому вы поймете, что слова эти я произношу от сердца, преисполненного благодарностью к этим двум мюнхенским сотрудницам. К этому примыкают ревностные работы тех друзей, которые жертвовали, так сказать, своими силами в продолжение недель, посвященных нашей работе.

Вчера мы попробовали представить перед вашим взором в художественном образе[4] путь к вершинам, на которых человеку возможно постигнуть то, что должно пронизывать антропософское развитие, — то, что надлежит пережить всякому изучающему человеческую душу. В ходе этого цикла лекций не раз придется еще коснуться того или иного, что вчера проходило перед вашим духовным оком. Надлежало показать вам жизнь того, кто устремляется к духовному познанию; показать, как она произрастает из физического плана; как уже все то, что совершается вокруг него здесь, на физическом плане, и что другому могло бы показаться совершенно обыденным, для него получает особенную важность. Душа духоиспытателя должна произрастать именно на почве событий физического плана. Затем надлежало показать, что эта душа должна была внутренне пережить, когда в нее изливается все то, что разыгрывается вокруг нас как судьба человека, как страдание и радость, как заблуждение и порыв; как душа эта может быть раздавлена и растоптана, как сила мудрости через это страдание может проявиться в ней и как именно в тот момент, когда человек мнит, что стал уже до некоторой степени чуждым этому чувственному миру, как именно тогда впервые подступают к нему великие иллюзии.

Да, мои дорогие друзья, словами «мир есть майя или иллюзия» или словами «через познание мы достигаем истины» — этими словами говорится очень много и в то же время все‑таки очень мало, ибо то, что утверждается этим, каждый должен пережить по–своему, согласно своему индивидуальному складу. Вот почему то, что справедливо как общее правило, могло быть представлено душевно полнокровным лишь в переживаниях отдельной индивидуальности. Нельзя было поэтому показать, как всякий человек подходит к посвящению, но следовало представить, как конкретная индивидуальность, Иоанн Томазий, согласно своим условиям, может приблизиться к Вратам посвящения. И было бы совершенно неправильным полагать, что сцена в комнате для медитации, подъем Марии из физического тела в Девахан есть явление всеобщее. Явление или событие это вполне реально, духовнореально; но это событие, благодаря которому именно такая личность, как Иоанн Томазий, должна была получить импульс для подъема в духовный мир.

И мне хотелось бы особенно обратить ваше внимание именно на тот момент, когда душа уже, в сущности, нашла в себе силу быть свободной от обычной иллюзии, — как она тогда только впервые в состоянии встретить великие иллюзии. Предположите только, что Иоанн Томазий не был бы в состоянии понять — он, правда, делает это полубессознательно, чутьем, — что в той личности, которая осталась в медитационной комнате и проклинала иерофанта, больше не обитает индивидуальность, за которой ему надлежит следовать. Предположите, что иерофант или даже Иоанн Томазий могли бы хоть на миг смутиться этим, — тогда возможность продолжать путь познания для Иоанна Томазия была бы отодвинута на необозримое время. Тогда бы в этот момент все было кончено, и не только для Иоанна, но и для иерофанта, если бы тот в это мгновение не был в состоянии раскрыть в Иоанне Томазий могучие силы, способные преодолеть преграду. Иерофант должен был бы отказаться от своей роли, и подъем для Иоанна был бы отсрочен на неопределенное время. Если вы попытаетесь представить себе сцены, предшествовавшие именно этому моменту, и чувства, развивавшиеся в душе Иоанна Томазия, те своеобразные страдания и те особого рода переживания, постигшие его, — тогда вы, быть может, придете к заключению, что сила мудрости в нем — даже без его ведома — возросла до такой степени, что он в состоянии был перенести этот грозный удар. Все эти переживания, разыгрывающиеся в душе без всяких видений, должны предшествовать тому состоянию, когда мы правильным образом сможем узреть духовным оком — сначала в образах — то, что объективно являет душе духовный мир. Это рисуется перед нами в последующих сценах. Сначала боль пронизывает всего человека: это — сила импульса, происходящая оттого, что он противостоял величайшей иллюзии. Все это разрастается в душевную энергию, которая, с позволения сказать, обращает наше видение так, что переживавшееся раньше лишь субъективно предстает перед душой с мощью объективного.

Все происходящее перед вами в последующих сценах, что мы пытались представить духовно–реалистическим образом, — все это рисует чувства постепенно врастающего в высшие миры человека как внешнее отражение его собственных первоначальных душевных переживаний, и они истинны, хотя сам переживающий еще не может достоверно знать, сколько во всем этом отражении есть от истины. Здесь прежде всего открывается, что время, в котором мы живем с нашими внешними чувствами, относительно своих причин и следствий всюду соприкасается с чем‑то иным. Тут открывается взору не один лишь узкий фрагмент, который показывает мир наших внешних чувств, но здесь начинаешь постигать, что все, воспринимаемое чувственным глазом, есть лишь выражение духовного. Поэтому Иоанн Томазий видит своим духовным оком того, кого сначала встречал на физическом плане — Капезия, — не таким, каков он теперь, но каким он был десятки лет раньше; он видит его молодым человеком. А другого, Штрадера, он видит не в облике настоящего, но пророчески таким, каким он будет в грядущем, если будет продолжать развиваться согласно настоящему. Мы лишь тогда постигнем настоящий переживаемый нами момент, если сумеем продлить его за рамки настоящего в прошедшее и в будущее. Но тогда мы встречаемся с тем миром, с которым все события настоящего соединены духовными нитями, — с миром духовным, с которым человек всегда находится в тесном общении, хотя он этого и не в состоянии прозреть своими внешними чувствами и постичь своим внешним физическим рассудком.

В той сцене, где молодой Капезий на основании вполне допустимых для чувственного мира сердечных влечений развивает свои идеалы (своеобразие которых по мерке духовного мира в том, что они коренятся именно во внешнем, воспринимаемом внешними чувствами мире), поверьте мне: это не картинное изображение и не символ, но реалистическое описание, когда в этой сцене показывается, как его слова и слова Штрадера вызывают гром и молнию, проявления элементарных сил природы. Ибо человек не изолированное существо. То, что высказывает человек, то, что он мыслит, что живет в его чувствах и желаниях, соединено со всем космосом, и каждое слово, каждое чувство, каждая мысль имеет свои последствия: без ведома человека его заблуждения, его неправильные чувства действуют разрушительным образом на элементарные царства живого мира. Поэтому первое, что выносит из духовного мира душа идущего по пути познания, это то великое чувство ответственности, которое говорит: «Все, что ты делаешь как человек, ты делаешь не только в замкнутом, изолированном месте, где движутся твои губы, где ты мыслишь, где бьется твое сердце, но это принадлежит всей Вселенной; если оно плодотворно — оно будет плодотворным также для всей Вселенной; если оно разрушительно, то оно будет разрушительной силой для всей Вселенной».

Все, что мы таким образом переживаем при подъеме, продолжает действовать в нашей душе: если оно действовало и работало в ней должным образом, тогда оно нас поднимает выше и выше в области духовной жизни, как мы их пытались изобразить в деваханической сфере, куда перешла душа Марии и души ее подруг и за которыми следует Иоанн Томазий. Если я вам говорю, что те три ее помощницы — Филия, Астрид и Луна — суть силы, которые мы абстрактно, применительно к физическому плану, называем душами: ощущающей, рассудочной и сознательной, — то принимайте это не за отвлеченные мысли, а за спиритуальную действительность. Не думайте, что мы получим какое‑нибудь приобретение, если мы станем символизировать отдельных персонажей в художественном произведении отвлеченными понятиями. Подразумевается не это, они задуманы реальными фигурами, действующими лицами. Ведь в Девахане вы не найдете табличек, где написано «душа ощущающая», «душа рассудочная», «душа сознательная». Вы там найдете настоящих существ, столь же реальных для духовного мира, насколько здесь, на физическом плане, реален человек из плоти и крови. Необходимо проникнуться сознанием, что если ты пытаешься все свести к отвлеченной символике, то лишаешь вещи их полнокровия. Иоанн Томазий пережил в мире, через который он прошел перед этим, лишь то, что можно охарактеризовать так: в виде образов или картин распространялся перед его духовным оком духовный мир; но он еще не умел различить, является ли этот мир продуктом его личных, субъективных переживаний или же этот мир имеет объективную реальность. Что в нем иллюзия и что действительность — это Иоанн Томазий должен был впервые решить в тех высших областях, где он встречается с душою Марии.

Представьте себе, мои дорогие друзья, что вы ночью во время сна очутились бы вдруг в совершенно ином мире, совершенно не похожем на этот вам знакомый мир, и в нем вы не нашли бы ровно ничего, что напоминало бы вам прежние переживания. Тогда бы вы вообще были не тем же самым человеком, не тем же самым существом. Ради достоверности вы должны иметь возможность что‑нибудь принести с собою в этот иной мир. Для духовного мира это возможно лишь благодаря тому, что уже тут, в этом мире, приобретаешь крепкую точку опоры, создающую нам подлинную достоверность. На сцене это было представлено так, что Иоанн Томазий уже на физическом плане связан не только своими влечениями и страстями, но и всей глубиною души с сущностью Марии, так что он в этом соединении на физическом плане уже пережил нечто наидуховнейшее. Это послужило ему затем точкой отправления и в духовном мире; опираясь на это, он получает уверенность и во всем остальном в этом мире. Именно благодаря тому, что Иоанн Томазий нашел такую точку опоры уже в этом физическом мире способом иным, нежели обманчивым путем обычных чувств или рассудка, он получает уверенность в истинности всего остального, что есть в духовном мире. Благодаря этому оба мира для него соединяются, и он обретает зрелость, дабы реально распространить свою память на предыдущие воплощения и таким образом возрасти душою превыше окружающего нас чувственного мира.

Поэтому здесь происходит нечто, что — если можно так выразиться — заключает в себе известную тайну духовного мира. Теодора, обладающая на физическом плане способностью прорицать будущее и предвидящая то выдающееся событие, которое нам предстоит — новое явление Христа, — она на духовном плане в состоянии верно истолковывать значение прошедшего. Необходимо все представлять так, как оно происходит на самом деле, если мы желаем реалистически представить духовный мир. Силы прошлого для существ в Девахане получают значение на том основании, что там развиваются способности, противоположные тем, которые мы здесь, на физическом плане, называем пророческими. Вполне реально поэтому, что Теодора, провидящая на физическом плане будущность, на духовном плане является пробудительницей совести и памяти прошлого. Таким образом, Теодора приводит Иоанна Томазия к моменту, когда он получает дар провидения в свое прошлое, в котором он уже был соединен с индивидуальностью Марии. Так он становится готовым к испытаниям в своей дальнейшей жизни, ведущим его к сознательному познанию духовного мира. Вы видите, что душа становится, с одной стороны, совершенно иной, когда она проникнута опытом духовного мира, что все ей является в ином свете; все, что причиняло нам прежде муки и страдания, когда мы переживали чужую самость в собственной самости, теперь дает утешение и надежду, — вы видите, как то, что мы вносим в мир, делает нас более масштабными и значимыми, и мы как бы врастаем в иные сферы Вселенной. Но в то же время мы видим, как человек должен опасаться высокомерия, как возможность заблуждения все еще сопутствует нам, почему и получается, что Иоанн Томазий, уже многое и многое испытавший в духовном мире, так ошибается, правда, на одно мгновение, что принимает величайшего своего благодетеля — Бенедикта — чуть ли не за воплощение дьявола, который уже при дверях.

Подобно этому на духовном плане возможно и бесконечное множество других самых разнообразных заблуждений. Но этим не следует смущаться; напротив, это должно нас настроить так, чтобы мы, с одной стороны, с осторожностью принимали все исходящее из духовного мира, а с другой — с отвагой и мужеством смотрели в глаза возможности заблуждения и без смущения встречали то, что является ложной вестью из духовного мира. Через все это необходимо пройти человеку совершенно реально, если он хочет приблизиться к тому, что можно назвать Храмом познания, — если он хочет воистину постигнуть те четыре великие Власти мира, которые правят и руководят в известном отношении судьбою Вселенной и которые символизируются четырьмя Иерофантами Храма.

Когда мы почувствуем, что все это необходимо испытать душе, до того как стать способной созерцать, как из духовного, спиритуального мира проистекает мир чувственный, и когда мы настроимся перестать стремиться обычными, банальными словами выразить первопричины Вселенной, но захотим сначала постигнуть внутреннюю ценность слов, только тогда мы получим некоторое предчувствие того, каков смысл первичных слов, которыми в Библии характеризуется начало Бытия. Мы должны ощущать необходимость отучиться оттого обычного значения, которое мы привыкли придавать таким словам, как «небо и земля», «творение», «свет и тьма» и другим подобным словам. Мы должны отвыкнуть от тех чувств, которые вызывают в нас обычно подобные слова, и должны решиться в случае такого цикла лекций найти для них новые оттенки чувств, новые ценности слов, чтобы услышать не только содержание идей, но чтобы услышать и как оно разумелось; а это постигается только тогда, если принять весть из непроницаемых областей мира с особым настроем души.

Так я попытался вам вкратце изложить то, что мы вчера видели на сцене. Только благодаря усердной и самоотверженной работе многих наших друзей стало возможным показать вам это при довольно трудных обстоятельствах. Позвольте мне здесь еще раз от души поблагодарить всех трудившихся с нами ради успеха нашей попытки, ибо представление это должно было быть не более чем попыткой. Мы решились на нее не при особенно благоприятных для нас обстоятельствах, и все сотрудники должны были неделями работать не покладая рук. Большим достижением для нашей антропософской жизни мы должны считать то, что в нашей среде имеются художники, которые уже в продолжение двух лет ревностно помогают нам своими художественными дарованиями. Позвольте мне прежде всего упомянуть нашего дорогого друга Дозера, который не только в прошлом и в этом году взял на себя нелегкую задачу воплотить на сцене Фосфоруса, но также взял на себя в этом году роль, особенно волнующую и бесконечно ценную для меня, — роль Капезия. Быть может, вы мало–помалу почувствуете, почему именно этот образ имеет такую особенную важность. Также и другая роль — роль Штрадера, которую исполнял наш дорогой Зейлинг, усердно трудящийся с нами уже второй год, — и она, эта роль в этой связи имеет большое значение. Не могу не упомянуть, какую громадную услугу оказывает нам наш дорогой Зейлинг своим особенным даром голоса — я не могу это назвать иначе, — когда дело обстоит так, что необходимо символически представить внедрение духовного мира в физический. Той любовью и возвышенным умиротворением, что нам довелось расслышать в голосах духов, мы обязаны этому необычайному его дарованию.

Считаю долгом своим особенно поблагодарить тех, на чью долю выпали главные роли, причем они не переставали в это время трудиться в других направлениях и вообще были задействованы все эти годы. Можно сказать, что, быть может, только на антропософской ниве может развиться такая сила, которая дала возможность госпоже фон Сивере два дня подряд исполнять такие две большие роли, как Клеонис и Мария. Такая работа возможна лишь при полной отдаче всех сил, которыми располагаешь. И с особенной благодарностью я вспоминаю здесь исполнительницу роли Иоанна Томазия, и для меня было бы большим удовлетворением, если бы этот образ, в котором заложено так много того, что мы называем антропософской жизнью, остался исторически связан с первой исполнительницей этой роли. Только благодаря необыкновенно интенсивной работе и особенной преданности антропософскому делу со стороны нашей дорогой госпожи Валлер удалось вообще воплощение этой роли при особо трудных обстоятельствах, распространяться о которых тут излишне. И если бы я вам рассказал, при каких затруднениях, вследствие недостатка времени, пришлось госпоже Валлер осилить эту роль Иоанна Томазия, вы, вероятно, были бы крайне удивлены. Нас все эти дела, происходящие между нами при нашей совместной антропософской работе, близко касаются, ибо мы образуем в духовном смысле как бы антропософскую семью, и поэтому мы должны чувствовать благодарность ко всем лицам, взявшим на себя такую трудную задачу с таким самопожертвованием — задачу, разрешить которую в таком виде, быть может, другому вообще бы не удалось. Прошу при этом помнить, что посторонние совершенно не в состоянии судить о тех трудностях, с которыми нам приходилось бороться. По этим моим словам вы будете в состоянии судить о громадности труда и самопожертвования всех участников представления и согласитесь, насколько необходимо выразить им всем в этот момент нашу глубокую благодарность.

Мне пришлось бы долго говорить, если бы я хотел назвать отдельно каждого из трудившихся совместно с нами ради прошедших дней. Вспомним только нашего друга, всегда, при всех наших антропософских предприятиях с полной готовностью, изо всех своих сил старающегося помочь нам, господина Аренсона[5], который как в прошлом, так и в настоящем году поставил нам на службу свое прекрасное музыкальное мастерство и смог как в «Детях Люцифера», так и на вчерашнем представлении в заданных местах передать возвышенным образом нечто, что может исходить только из мира звуков. Вспомним затем наших дорогих друзей — мюнхенских художников. Вы имели достаточно случаев убедиться в том, как в эти два дня все было испробовано, чтобы внешний декорум сгармонизировать с внутренним содержанием и с музыкой. Вы видели, как до последнего красочного оттенка, до мельчайших деталей все клонилось к цельности и к единству. Если это нам удалось, то только благодаря понимающему сотрудничеству наших здешних друзей–художников: господам Фолькерту, Линде и Хасс, помогавших нам во всем самым сердечным образом ради достойной реализации наших замыслов.

Эти вещи возможны, как я уже говорил раньше, если все участники работают свободно и по собственному влечению сердца. И в этом году особенно следует вспомнить про работу, которую не так просто усмотреть, но которая неделями и месяцами поглощает всего человека, всю его душу и все его сердце. Я имею в виду всю массу костюмов, которые необходимо было изготовить надлежащим образом и со вкусом. Эта работа всей своею тяжестью, как в прошлом, так и в этом году, всецело лежала на плечах госпожи фон Эккартштейн; она посвятила себя этому труду не только со рвением, но, что особенно важно, с удивительным пониманием всех мельчайших подробностей и мелочей, не теряя при этом ни на минуту из виду масштаба нашей задачи.

Но все сказанное мною — только слабые отблески нашего чувства принадлежности к одной антропософской семье; нужно, чтобы каждый из нас знал, какова была наша совместная работа. И если вы, мои дорогие друзья, третьего дня и вчера получили некоторое удовлетворение для души и сердца, тогда прошу вас несколько разделить ваши душевные чувства с теми лицами, имена которых были здесь названы и которых вы — как ваших хорошо знакомых друзей — видели на сцене.

Этой — если можно так выразиться — вехой нашей деятельности мы намеревались также указать, как следует представлять себе вхождение антропософских идей, антропософской жизни в нашу культуру. И если современное человечество еще не склонно принять в свою поверхностную культуру то, что может проистекать из спиритуальной жизни, то мы — по крайней мере, в художественных образах — показали, как становится жизненным, что мы носим в себе как идею и что в качестве внутренней жизни пропитывает нашу душу. Греет душу предчувствие, что человечество всё же ожидает такое будущее, если оно будет ощущать излияние духовной жизни на физический план по духовным и душевным артериям человека; что грядет время, когда человек будет чувствовать себя посредником между духовным и физическим мирами. И чтобы пробудить это предчувствие, были предприняты эти представления.

Если же в нас окрепнет такое предчувствие, тогда мы будем в состоянии затертые слова, навязывающие современной душе эмоциональные оценки и отрезающие возможность понять полноту их послания, вернуть к их первоначальному свету, к их первозданному блеску. Ибо никто не поймет монументальности скрытого в первых словах Библии смысла, если он не будет придавать им ту чеканку, каковую они теперь имеют у нас. Мы должны будем сами мысленно подняться к тем высотам, к которым пытался добраться Иоанн Томазий, — туда, где веет духовная жизнь, если мы хотим постигнуть физическую жизнь на нашей Земле. В этих духовных сферах нужно говорить в известном смысле совершенно иным языком. А мы, люди, должны данным нам здесь словам придать хотя бы новый ценз, новую эмоциональную нюансировку, как бы по–другому их прочувствовать, если они призваны передать нам то, о чем повествуют первые строки Книги Бытия, если мы хотим понять духовное происхождение нашего физического мира.

ВТОРАЯ ЛЕКЦИЯ

Мюнхен, 17 августа 1910 г.

Если человек, стоящий на почве духовной науки и уже несколько знакомый с тем, что антропософия говорит об эволюции нашего мира, в состоянии проникнуть в смысл тех мощных слов, которыми начинается наша Библия, то ему должен открыться совершенно новый духовный мир. Вряд ли существует памятник человеческой эволюции, где так легко удалиться от истинного смысла, как в этом документе, который обыкновенно называют Книгой Бытия, содержащей описание так называемого шести- или семидневного творения.

Если современный человек произнесет слова «В начале сотворили боги небо и землю» на каком бы то ни было из существующих языков — скажем, например, на русском, то заложенное в этих словах вряд ли будет даже слабым отблеском, бледной тенью того, что оживало в душах тех, кто в древнем еврействе испытывал на себе воздействие этих вводных слов Библии. Применительно к такому документу то, что мы в состоянии древние слова заменить новыми, современными — поистине ничтожная часть труда. Куда как важнее, чтобы благодаря нашей антропософской подготовке хотя бы как‑то суметь возродить то настроение, которое жило в сердце и в душе древнееврейского ученика, когда для него оживали слова: «B'RESCHITBARA ELOHIM ET HASCHAMAJIM W'ET HAAREZ»[6].

Целый мир оживал в тот миг, когда душа трепетала от этих слов. Каков же этот мир? С чем можем мы сравнить этот внутренний мир, живший в душе такого ученика? Мы можем сравнить это только с тем, что происходит в душе человека, которому передают картины, переживаемые видящим, когда он созерцает сами духовные миры.

Что, собственно, описывается в том, что мы называем духовно–научным учением? Мы знаем: источник этого учения коренится в ясновидении, в живых созерцаниях ясновидящего, когда он освобождается от условий чувственного восприятия и рассудка, связанного с физическим телом, и духовными своими органами созерцает в духовном мире. То, что он созерцает в духовном мире, он может, если пожелает, перевести на язык физического мира, выразить только в образах; но в таких образах, которые могут вызвать — если достанет способности повествующего ясновидца, — могут вызвать соответствующее представление о том, что ясновидец сам созерцал в духовных мирах. Тогда получается нечто такое, что нельзя путать с каким‑нибудь описанием вещей или событий чувственного физического мира; получается нечто, относительно чего постоянно надо держать в уме, что имеешь дело с совершенно иным миром — с миром, который хотя и служит основой для чувственного, но тем не менее, по своей автономности никоим образом не укладывается в представления, впечатления и восприятия нашего обычного чувственного мира.

Если мы захотим представить картину происхождения этого нашего чувственного мира и в нем человека, то мы со своим представлением никак не можем оставаться в границах мира чувств. Всякая наука, стремящаяся дойти до первоистоков с помощью одних лишь представлений, заимствованных из мира чувственного, никогда не будет в состоянии достигнуть этих первоистоков чувственного бытия. Ибо чувственное бытие коренится в сверхчувственном, и хотя мы и можем исторически или, если угодно, геологически все дальше и дальше углубляться вспять, но если мы желаем проникнуть до самого первоисточника, то мы должны знать, что нам в определенный момент давно прошедших времен необходимо покинуть все чувственное и перейти в области, постижимые лишь сверхчувственным путем. Так называемая Книга Бытия свое повествование начинает не с чего‑либо чувственного, что можно было бы видеть физическим оком. И мы в ходе этих лекций не раз убедимся, как ошибочно было бы относить первые главы Книги Бытия к вещам или событиям, которые можно видеть внешним глазом или переживать во внешнем чувственном мире. Поэтому пока мы будем связывать со словами «небо и земля» представления, содержащие лишь остатки чего‑то видимого глазом, мы будем еще очень далеки от тех областей, к которым устремлены первые части Книги Бытия. И в настоящее время вряд ли возможно осветить эти области иначе, как путем духовной науки, которая нам в то же время дает возможность подступить к тому, что можно назвать Мистерией Праслова, с которой начинается Библия, и до некоторой степени почувствовать заложенное в этих прасловах.

В чем же, собственно, состоит исключительное своеобразие этих первослов? Выражаясь сперва отвлеченно, я должен ответить, что оно заключается в следующем: слова эти написаны на древнееврейском языке, на языке, совершенно иначе воздействующем на душу, нежели какой‑либо из современных языков. И даже если этот язык первых глав Библии теперь уже более не действует так, как некогда, то в отдаленные времена он действовал так, что звучание каждой буквы вызывало в душе определенную картину. В душе, восприимчивой к живой составляющей слова, с известной упорядоченностью, сродни органической форме, возникали образы и картины, которые можно сравнить с тем, что и сегодня еще видит ясновидящий, когда он от чувственного переходит к сверхчувственному. Можно сказать, что древнееврейский язык или, точнее, язык первых глав Библии служил как бы средством вызывать в душе образные представления, схожие с видениями человека, способного созерцать вне тела сверхчувственные области бытия.

Чтобы хоть до некоторой степени эти мощные праслова человечества живыми предстали перед душой, необходимо отрешиться от всего того выхолощенного и бледного, что вызывает в душе любой современный язык, и достигнуть некоторого представления об удивительно полнокровном, будоражащем и созидательном наполнении любого звукосочетания этого древнего языка. Поэтому чрезвычайно важно попытаться в ходе этих лекций представить себе, хотя бы до некоторой степени, те картины, которые всплывали в душе древнееврейского ученика, когда на него творчески действовал соответствующий звук, а перед душой возникал образ. Из этого вы видите, что должен существовать совершенно иной путь для проникновения в это древнее Провозвестие, нежели все те пути, которые ныне избираются для изучения какого бы то ни было древнего исторического документа.

Таким образом, я предлагаю некоторые точки зрения, которых мы будем придерживаться. Только очень медленно и постепенно мы будем в состоянии приблизиться к тому, что может дать нам живое представление о том, что жило в душе древнееврейского мудреца, когда он испытывал на себе действие этих могучих слов, дошедших и до нас, но только лишь как «слова». Ближайшая наша задача будет заключаться в том, чтобы как можно более отрешиться от всего нам привычного и освободиться от всех тех представлений, которые мы имели, когда говорили о «небе и земле», о «богах», о «сотворении» или о «творении» и о «начале начал». И чем более мы будем освобождаться от того, что мы до сих пор ощущали в связи с этими словами, тем лучше мы проникнем в самый дух этого памятника, возникшего из совершенно иных условий душевной жизни, нежели наши современные. Но прежде всего нам необходимо уяснить себе, о чем мы, собственно, будем говорить с духовнонаучной точки зрения, когда займемся изучением вводных слов Библии.

Вам ведь известно, что возможности современного духовного исследования позволяют дать некоторое понятие об эволюции нашей земли и человечества. В своем «Тайноведении»[7] я пытался дать, исходя из трех предшествующих нашему земному существованию ступеней мировой эволюции — из состояний Сатурна, Солнца и Луны, описание постепенного возникновения нашей Земли, этой планетарной арены человека. И вы, вероятно, помните, по крайней мере в общих чертах, что там описывается. Теперь спросим себя: к какому именно моменту эволюции должны мы отнести то, что предстает перед нашей душой с мощным словом «B'reschit»? Какое место займет оно в нашем духовнонаучном описании эволюции? К чему оно относится?

Постараемся уяснить себе с определенной точки зрения эволюцию и бытие на Сатурне, Солнце и Луне. Если мы взглянем на старый Сатурн, то он предстоит перед нашей душой как мировое тело, где нет еще даже намека на то, что мы привыкли видеть вокруг себя в нашем материальном бытии. Из всего того, что мы имеем в нашем окружении, там существует только один элемент тепла; одна лишь теплота или огонь проявляет там свое действие в разнообразных сочетаниях. Там нет еще ни воздуха, ни воды, ни твердых тел. И где он плотнее всего, там существует одна лишь деятельная, полная жизни теплота. Затем, как мы знаем, эволюция переходит к так называемому солнечному состоянию. Тогда к этой деятельной, полной жизни теплоте присоединяется элемент, подобный воздуху или газу. Мы получим верное образное представление о планетарном состоянии Солнца — рассматривая лишь элементарное состояние, — если будем видеть в нем разнообразное сочетание и переливание полных жизни газовых, воздухообразных и тепловых элементов. Последующим, третьим состоянием земной нашей эволюции является так называемая лунная ступень. Здесь к теплоте и к воздуху присоединяется то, что можно назвать водяным элементарным состоянием. Но на этой старой Луне нет еще ничего, что мы теперь называем плотным, земляным элементом, нет еще твердых тел. Зато в этом старом лунном состоянии мы отмечаем нечто своеобразное: прежнее единое мировое тело, в котором протекала наша планетарная эволюция, раздваивается. Старый Сатурн представляет еще собою единое тело деятельной, движущейся в себе теплоты. Также еще старое Солнце является нам переливанием и игрою газовых и тепловых элементов. В лунном же состоянии наступает раздвоение: солнечное отделяется от лунного. Когда же наступает четвертая ступень нашей планетарной эволюции, то мы видим, что к прежним элементарным состояниям — к элементам огненному или тепловому, к воздушному и к водяному- присоединяется земляной элемент. Но для того, чтобы в нашем планетарном бытии мог проявиться этот твердый, земляной элемент, для этого расщепление, имевшее место в лунном состоянии, должно было еще раз повториться. Все солнечное должно было еще раз отделиться от нашей земной планеты. Таким образом, в известный момент развития планеты из совместного планетарного состояния, где еще тесно сплетены между собою элементы огня, воздуха и воды, выделяется — из более плотного, земного — элемент солнечный, более тонкий и воздушный. И только в таком земном могло образоваться, могло уплотниться то, что мы называем твердым элементом.

Остановимся на том моменте, когда из совместного планетарного состояния выделяется солнечное, чтобы впредь извне посылать свои силы нашему земному планетарному телу. Будем помнить, что тогда же появилась возможность для возникновения в земном твердого — того, что мы теперь по состоянию вещества называем твердой материей. Это и будет тот момент эволюции, который имеет в виду Библия, Книга Бытия, в первых своих словах. Об этом состоянии говорит она. Мы отнюдь не должны соединять с этими первыми словами Книги Бытия то отвлеченное, то смутное представление, которое имеется в виду, когда в настоящее время произносят слова «в начале…» или «в начале начал». Это было бы представление несказанно бледное по сравнению с тем, что при этих словах восставало в душе древнееврейского мудреца. Вся сумма того, что можно представить себе в связи с этой возникшей из расщепления солнечного и земного бинарностью, — все то, что существовало в момент этого расщепления и разделилось именно надвое, все это должно предстать пред нашим духовным взором, если мы хотим верно понять смысл слова «Б'решит» — «в начале», «в начале начал». К тому же мы должны помнить, что духовные существа суть управители и руководители всего этого процесса развития на Сатурне, на Солнце и на Луне и что все, называемое нами элементами теплоты, воздуха и воды, есть лишь внешнее выражение, лишь одеяние этих духовных существ, которые, собственно, и составляют подлинную суть этого развития. И когда мы смотрим на состояние, возникшее при отделении солнечного от земного, и представляем себе это в картине, то и тогда мы должны сознавать, что в этой картине вещественные элементы воды, воздуха и огня суть лишь внешнее выражение деятельности Духа. Все это лишь проявление деятельной духовности, восходящей тремя предшествующими ступенями — Сатурна, Солнца и Луны — до описанного мною момента и достигшей к нему определенной степени развития своего бытия.

Итак, представим себе такой огромный мировой шар с действующими и переливающимися в нем водными, воздушными или газовыми и огненными элементами, который делится на два начала: солнечное и земное; но при этом будем помнить, что все, представляющееся нам элементарно–вещественным, есть лишь средство для выражения духовного. Представим себе, как из этого материального остова, сотканного из водного, воздушного и теплового элементов, глядят на нас лики духовных существ, живущих в этой мировой ткани и проявляющихся, открывающихся в этой стихии, с которой наша душа связывает представление о вещественном. Представим себе, что перед нами духовные существа, обращающие к нам свой лик и работающие с помощью теплоты, воздуха и воды над своей организацией духовно–душевной силой мировых тел. Представим себе эту картину!

Мы получаем картину элементарной оболочки, которую можно — употребляя грубое сравнение — уподобить раковине улитки; но оболочка эта состоит не из твердых веществ, как у раковины, а соткана — из тончайших водяных, воздушных и огненных элементов. Внутри нее мы представляем себе духовных существ, смотрящих на нас и открывающихся нам именно через эту оболочку. А сами же они есть — сила откровения — сила, которая из тайного сверхчувственного стремится стать явным.

Вызовите перед своей душой эту картину, которую я пытался набросать перед вами, это живое плетение духовного начала в веществе, и представьте себе ту внутреннюю душевную силу, которая вызывает плетение, организующую деятельность в веществе, позабыв на мгновение обо всем остальном: тогда вам предстанет то, что восставало в душе древнееврейского мудреца при звуках слова «Б'решит». Бэт, первая буква, вызывала представление о материальном плетении остова; Рэш, вторая буква, вызывала представление облика духовных сущностей, работающих внутри этого остова, а Шин — представление о той пробивной силе, напор которой направлен изнутри наружу[8].

Примерно таким путем мы приближаемся к принципу, лежащему в основе настоящего описания. И, постигая этот принцип, мы можем попутно ощутить дух этого языка, имевшего в себе нечто созидательное, о чем современный человек при своем отвлеченном языке не имеет никакого понятия.

Постараемся как можно яснее вызвать пред своей душой тот момент, который я имею в виду, когда духовное только собиралось перейти в физическую коагуляцию, момент, предшествующий физическому уплотнению нашего земного бытия. Представим себе этот момент как можно яснее. Тогда мы должны будем сказать: если мы хотим описать происходившее в это время, то мы не можем пользоваться никакими представлениями, употребляемыми нами при описании внешних происшествий. Поэтому было бы крайним дилетантизмом понимать второе слово Книги Бытия так, что с ним якобы соединяется представление о каком‑то внешнем явлении, как бы оно ни перекликалось с современным пониманием слов «творчество» или «творение». Таким путем мы не дойдем до понимания второго слова Книги Бытия. А куда нам обратиться? Слово это означает нечто такое, что действительно очень близко подходит к той границе, где чувственное переходит в сверхчувственное, духовное. Кто хочет верно представить себе то, что обычно переводится словом «сотворил» — «в начале сотворили боги…», — тот отнюдь не должен связывать с этим словом какое‑либо творчество, какую‑то производительную деятельность, доступную физическому глазу.

Взгляните, мои дорогие друзья, внутрь себя. Представьте себе, что вы, пробудившись ото сна и не обращая никакого внимания на окружающий вас мир, вызываете в своей душе определенные представления. Вдумайтесь в эту внутреннюю деятельность, в эту продуктивную работу мысли, которая из глубин души извлекает какое‑то содержание. Назовите эту работу, это извлечение содержания из глубин души до уровня сознания «уразумением» и представьте себе такую деятельность, ограничивающуюся у человека одними представлениями, космически–созидательной. Поставьте на место вашего «разумения», на место вашего внутреннего, мыслительного переживания космическое мышление; тогда вы получите то, что заложено во втором слове Книги Бытия, — «бара». Представлять себе это надо как можно духовнее, как можно ближе к природе ментального, которую вы осознали во время вашего «уразумения»!

А затем представьте себе, что во время такого уразумения вы перед вашей душою вызываете две группы представлений. Чтобы изобразить как можно яснее такое непривычное нам и далекое от нас дело, возьмем для примера опять человека, которому при пробуждении, приходит на ум двоякое, то есть представим того, кто уразумевает двоякое. Пусть первое будет картина какой‑нибудь деятельности либо какой‑нибудь внешней вещи или существа; но это первое является ему не из восприятия внешних чувств, не из наблюдения внешнего мира, а благодаря разумению, творческой деятельности его души на уровне сознания. А вторым комплексом представлений, являющимся такому пробуждающемуся ото сна человеку, пусть будет какое‑нибудь вожделение, что‑нибудь такое, чего он по своему душевному складу может сильно желать. Таким образом, в душе человека наличествуют два элемента: элемент мыслительный и элемент желания. Теперь на место души человека, способной, стало быть, к внутреннему уразумению, поставьте то, что Книга Бытия называет «Элохим». Вместо единства души человека у нас будет множественность мыслящих духовных существ, которые схожим образом через внутреннее уразумение вызывают два рода комплексов, сравненных мною с чисто мысленным и страстным элементами. Мы, следовательно, ставим на место размышляющего человека космическую организацию существ. Они вызывают в себе подобным же образом два комплекса только их мышление — космическое. Один из этих комплексов — мыслительный — уподобляется акту представления, то есть он являет нечто во вне, стремится изжить себя вовне. Другой комплекс- страстный, он живет внутренними побуждениями, внутри него все живет и движется. Итак, эти космические существа, названные Элохимами, представляются нам «промышляющими», и этот их промысел возникает перед нашей душой при слове «бара» — «сотворили». Этот их созидательный промысел творит два комплекса: один из них стремится проявиться вовне, дать знать о себе извне, другой живет внутренней жизнью, полон внутреннего движения. Если мы все это живо представим себе, то получим приблизительное представление о том, что возникало в душе древнееврейского мудреца при словах «haschamajim», «ha'arez», которые мы теперь переводим «небо и земля». По возможности постараемся забыть то, что современный человек думает при словах «небо и земля», и на место этого поставим эти два комплекса представлений, из которых один стремится возвестить о себе, произвести вовне какое‑то действие, а другой есть внутренне–импульсивный, стремящийся изжиться внутри, деятельный внутри себя. Тогда мы верно уловим значение этих двух слов — «haschamajim» и «ha'arez». Что же это за существа, эти Элохимы? В продолжение настоящего цикла лекций мы ближе познакомимся с ними и «переведем» их на наш духовнонаучный язык, а теперь попытаемся уяснить себе смысл первых слов Книги Бытия. Кто желает составить себе понятие о том, что жило в душе древнееврейского мудреца, когда он употреблял слово «Элохим», тот должен знать, что в те времена совершенно ясно сознавали: наша земная эволюция имеет определенный смысл, определенную цель. Каков же этот смысл и какова эта цель?

Наше земное развитие только в том случае будет иметь смысл, если оно внесет нечто такое, чего прежде не было. Вечное повторение, возвращение того, что уже раньше существовало, было бы бессмыслицей. И древнееврейский мудрец чувствовал бы бессмыслицу миротворения, если бы не понимал, что Земля, пройдя развитие в других состояниях, внесет что‑то новое в мир, чего раньше еще не было. Это новое в земном бытии заключается в том, что человеку дана возможность проявиться именно таким, каков он есть. В таком виде, в каком человек является на Земле теперь, то, чем он станет в грядущие времена, — в этом виде его не существовало во все предыдущие стадии развития, да и не могло существовать. Иного рода, нежели человек (сейчас нет нужды вводить понятие низшего и высшего), были те духовные существа, которые руководили внешним развитием мира, — тем, что нам знакомо в качестве развития Сатурна, Солнца и Луны. Как познать нам эти существа, которые жили и ткали в элементах огня, воздуха, воды, которые соткали бытие Сатурна, бытие Солнца и Луны и создали первые зачатки нашего земного бытия? Как нам приблизиться к ним?

Нам пришлось бы много и долго говорить, чтобы хоть до некоторой степени приблизиться к ним. Но мы сначала попытаемся подойти к ним, ознакомиться с ними с одной стороны; и этого пока будет достаточно, чтобы нам хотя бы на шаг приблизиться к захватывающему смыслу библейского праслова. Займемся теми существами, которые в определенном отношении стояли ближе всего к человеку, когда он постепенно созидался и развивался из состояний старого Сатурна, Солнца и Луны. Чего, собственно, хотели эти существа, каковы были их намерения? Если мы узнаем это, тогда мы получим хотя бы приблизительное понятие о них. В ходе своей эволюции они развили в себе большую мощь в разных направлениях, каждый по–своему. Но лучше всего мы представим себе этих существ, если поймем: в тот момент времени, который мы теперь имеем в виду, в группе этих существ была одна общая цель, действовал общий мотив. На более высоком уровне здесь происходит то же самое, как если бы теперь собралась группа людей, каждый из которых обладает своими особыми дарованиями. Каждый из них что‑то умеет; и вот они договариваются между собой: «Ты умеешь это, я умею то, а третий умеет еще что‑нибудь другое. Мы объединим призвания каждого из нас ради общего дела». Представим себе такую группу людей, каждый из которых умеет что‑то свое, но которые поставили перед собой общую цель. То, что намечено, еще не существует. То общее, над чем они работают, пока еще живет в них только как цель; оно еще не осуществлено. Существует лишь множество, а единство — пока еще идеал, к которому они стремятся. Итак, представьте себе группу духовных существ, развивавшихся в продолжение эпох Сатурна, Солнца и Луны и приобретших свои особые способности. Такая группа в упомянутый мною момент решила: мы соединим свою деятельность ради достижения общей цели, дадим ей общее направление. И перед каждым из них восставал тогда живой образ этой цели. Цель же эта была — земной человек.

Таким образом, земной человек жил как цель группы божественно–духовных существ, которые решились соединить свое умение и искусство, чтобы добиться того, чего у них самих не существовало вовсе, чем они не обладали, но что они в силах были создать общими усилиями. Если вы сопоставите все описанное мною: элементарная оболочка, космический промысел действующих в ней духовных существ, эти созданные два комплекса — один со своей внутренней жизнью, сотканный из стихии желаний, другой раскрывающийся наружу, — если вы все это возьмете и припишете этим как бы смотрящим на вас из элементарной оболочки духовным существам названную общую цель, тогда вы получите то, что жило в сердце древнееврейского мудреца при слове «Элохим». И теперь мы имеем картину того, что живет в этих наимощнейших прасловах Библии.

Забудем на время все, что современный человек может представлять и ощущать при словах: «В начале сотворили боги небо и землю». И попытаемся, основываясь на сказанном сегодня, нарисовать себе такую картину: перед нами жизнедеятельный первобытный элемент, в котором прядет огненное, газообразное, водяное. Внутри этого элементарного, полного жизни и движения начала живут духовные существа, группа духовных существ со своим промыслом. Промысел их продуктивен, и их промысел пронизан целью направить всю деятельность на реализацию человеческого образа. И в первую очередь в этом промысле возникает представление чего‑то стремящегося к внешнему проявлению, возвещающему о себе и чего‑то внутренне деятельного, с собственной внутренней жизнью. В элементарной оболочке прадревние духи измыслили, с одной стороны, то, что проявляется наружу, а с другой — то, что обладает собственной внутренней жизнью.

Попытайтесь в такой картине представить себе то, о чем гласит первая строка Библии, и вы получите базис для того, что будет занимать нас эти ближайшие дни как истинный смысл тех наимощнейших первослов, в которых человечеству дается величайшее откровение — откровение его собственного происхождения.

ТРЕТЬЯ ЛЕКЦИЯ

Мюнхен, 18 августа 1910 г.

По части многого, о чем приходится говорить — как в этом цикле лекций, так и вообще в ходе наших антропософских бесед, — может показаться, особенно стоящим далеко от нас и не знакомым с настроем, господствующим в наших кругах, будто мне доставляет удовлетворение и даже удовольствие, когда мои высказывания якобы противоречат современной науке. Я очень желал бы, чтобы именно по этому поводу не было недоразумений. Вы можете быть уверены: для меня всегда стоит сурового самопреодоления становиться в противоречие с тем, что теперь называется научным выводом; я бы никогда не решился на это ни по какому поводу, кроме тех случаев, когда у меня есть возможность самому реально проследить, что в каждом таком случае говорит современная наука. Чувство ответственности не позволило бы мне утверждать что‑либо, противоречащее современной науке, если бы я сам не был в состоянии в каждом частном случае привести всё то, что по этому поводу имеет сказать наука. И с такой точки зрения можно подходить к тем важным вопросам, которые будут занимать нас эти дни, не иначе как со священным трепетом и с чувством глубокой ответственности.

К сожалению, нужно сказать, что современная наука оказывается совершенно бессильной дать какой‑либо ответ на вопросы, с которыми нам здесь придется сталкиваться; современные представители ее даже не знают, почему их исходная точка в этом случае должна оказаться неплодотворной; они не в состоянии понять, почему именно современная наука касательно всех действительно великих вопросов жизни и бытия должна быть донельзя дилетантичной. Итак, я вас очень прошу всегда принимать сказанное мною с сознанием того, что за спиной имеется полноценное знакомство со всем, что в каждом данном случае могла бы сказать современная наука. Конечно, нельзя требовать, чтобы в кратком цикле лекций велась полемика с современными воззрениями, имеющимися по всем частностям занимающего нас вопроса. Я принужден ограничиваться по возможности положительными моментами и рассчитывать на то, что в кругу антропософов предпосылка, только что сделанная мною, будет соблюдаться во всем.

Вчера я пытался показать вам, как те первобытно могучие слова, которыми начинается Библия и которые сообщаются нам на языке, совершенно отличном по своей природе от современных наречий, как слова эти только тогда могут быть поняты нами верно, если мы постараемся забыть обо всем оживающем в нашей душе, в наших чувствах при чтении этих слов в их общепринятых переводах на современные наречия. Потому что тот язык, на котором первоначально были даны нам эти мощные созидательные слова, благодаря особенностям своего звучания действительно имеет свойство направлять сердце и мысль к образам, возникающим пред ясновидящим оком, когда оно устремлено на ту точку, где из сверхчувственного проистекает наш чувственный мир. Сила и мощь присуща всем отдельным звукам, в которых нам, если можно так выразиться, рисуется первоначало нашего земного бытия. Мы еще неоднократно в течение этих лекций будем иметь возможность указывать на характер этого языка; сегодня же я хотел бы заняться некоторыми необходимыми для нашей цели предметными разъяснениями.

Вы знаете, что в Библии за теми словами, смысл которых я вчера пытался в образах обрисовать перед вашей душой, стоят особенности тех комплексов, что всплывают из Божественного промысла, из продуктивного замысла. Я говорил, что надо представить себе, что эти два комплекса всплывают словно из космического воспоминания. Один из них можно приблизительно сравнить с всплывающими у нас представлениями, характер же другого комплекса можно сравнить со страстью или с волей. Один содержит в себе все то, что стремится проявить себя наружу, заявить о себе, хочет как бы вовне проявить силу: haschamajim. Другой комплекс, ha'arez, содержит внутренне импульсивное, внутренне жизненосное, внутренне проникнутое вожделением. Нам приводятся качества этого внутренне жизненосного, и качества эти в Библии выражаются характерной звукописью. Нам говорится, что это внутренне импульсивное находится в состоянии, которое обозначается как tohu wabohu[9], что обычно переводится словами «безвидна и пуста». Однако мы лишь тогда будем в состоянии это понять, если опять получим точное образное представление того, что, собственно, подразумевается под этим tohu wabohu. И мы поймем это лишь тогда, если на основе нашего духовнонаучного познания уясним себе, чтоб там, собственно, переливалось и вздымалось в пространстве, когда все это, пройдя через состояния Сатурна, Солнца и Луны, снова выступило как планетарное бытие Земли.

Вчера я обращал ваше внимание на то, что во время состояний Сатурна, Солнца и Луны не существовало еще твердого состояния (то есть того, что оказывает сопротивление нашим чувствам). Тогда были лишь стихии огненного или тепла, газа, или воздухообразного, и стихия жидкого. Только с проявлением земного планетарного состояния к прежним стихиям присоединяется стихия твердого. Стало быть, в тот момент, который мы охарактеризовали вчера, когда также проявляется тенденция к выделению солнечного из земного, мы имеем дело, если обратим свой взор на жизнь стихий, со взаимным проникновением стихий тепла, воздуха и воды. Все это переливалось и вздымалось, взаимно проникая друг в друга. Как нам следует поначалу представлять себе все это переливающееся и вздымающееся, когда мы рисуем это своему духовному чувству, на это в современном языке — конечно, не слишком уж точно — можно указать выражением «безвидна и пуста», но зато совершенно чеканно звукосочетанием tohu wabohu. Что же, собственно, означает это tohu wabohu? Если мы попытаемся образно представить себе то, что звуки эти могут возбуждать в душе, то получится приблизительно следующее.

Звук, сравнимый с нашим Т, вызывает образ центробежной силы — из центра во все стороны, по всем направлениям пространства, в даль, в бесконечность. Итак, значит, в момент произнесения звука Т является картина чего‑то разлетающегося из центра в пространство по всем направлениям. Мы должны представить себе взаимопроникновение стихий тепла, воздуха и воды, а внутри центробежную энергию — как бы из центра во все стороны. Если бы существовала только первая часть звукосочетания — tohu, — то мы имели бы только эти центробежные силы. А что же означает вторая часть? Она означает как раз нечто, прямо противоположное первой. Это противоположное вызывается в душе звуком, который можно сравнить с нашей буквой Б, еврейской «Бэт». «Бэт» вызывает такого рода представление, которое можно сравнить со следующей картиной: представьте себе громадный полый шар, внутри которого вы находитесь сами; и ото всех точек внутренней поверхности этого полого шара исходят лучи, направляющиеся к центру. Итак, вообразите себе такую картину: точку посреди пространства, из которой исходят силы по всем направлениям: Tohu; силы эти, как бы задерживаясь внутренней поверхностью громадного полого шара, отражаются обратно со всех сторон пространства — это будетBohu. Если вы представите себе все это и все силовые линии вообразите связанными с тем, что мы имеем в виде трех стихий — тепла, воздуха и воды, — и представите себе, как эти силы проявляются в этих трех пронизывающих друг друга и переливающихся стихиях, тогда вы получите понятие о том, что такое внутреннеимпульсивное. Таким образом, нам через это звукосочетание «tohu wabohu» дается понять, каким способом Элохимы управляют бытием стихий.

Что же, в конце концов, всем этим сказано? Мы не поймем всего величия драматического процесса семидневного творения, если не вникнем во все эти подробности. Но когда они предстанут перед нашим внутренним взором, перед нами явится удивительная, величественная космическая драма. О чем же, собственно, нам повествуется? Вспомним еще раз, что глаголом «bara» — «в начале «сотворили» боги» — обозначается душевно–духовная деятельность, которую я вчера сравнил с вызыванием в душе комплексов представлений. Так мы представляем себе находящихся в пространстве Элохимов; и то, что предстает перед нами в виде слова «bara», «сотворил», мы понимаем как их душевно–космическую промыслительную деятельность. Результатом этого промысла являются haschamajim и ha'arez — излучающееся наружу и внут–реннеимпульсивное. Но теперь указывается еще на нечто очень важное другое. Чтобы получить сравнительно лучшее понятие, вообразите себя пробуждающимся от сна. Вашу душу заполняют комплексы разных представлений. Так и душу Элохимов заполняют haschamajim и ha'arez.

Но вы знаете, и об этом мы уже вчера говорили, что эти Элохимы сами в своем развитии прошли через эволюцию Сатурна, Солнца и Луны. Таким образом, их промысел был сродни вашим представлениям, которые вы вызываете при пробуждении. Созерцая их своими духом и душой, вы можете понять, каковы они. Вы можете сказать: когда я утром просыпаюсь и нахожу то, что раньше уже было заложено в моей душе и что я только вызываю вновь, я могу описать, каково оно. Так и Элохимы могли сказать себе — если употреблять несколько огрубленное выражение: мы вызовем перед нашей душой все то, что происходило во время состояний старых Сатурна, Солнца и Луны, и посмотрим, как оно будет выглядеть в воспоминании. И оно приняло тот вид, что был выражен в словах tohu wabohu; явилось в такой картине, какую я изобразил перед вами, — с лучами, исходящими из центра в пространство и опять возвращающимися обратно в центр, так что стихии переливались и проникали друг в друга в направлении этих силовых излучений. И Элохимы могли бы сказать себе: вот какой оно приняло вид, после того как мы все это довели до этой стадии. Так оно снова появилось.

Чтобы понять то, что на современном языке обычно переводится: «и тьма была… над текучей материей» или «над водами»[10], — чтобы это понять, нам необходимо припомнить еще кое‑что. Опять мы должны обратить свой взор назад, на ход развития до появления земного бытия.

Сначала мы видим бытие Сатурна, внедренного в огненный элемент. К нему присоединяется солнечное бытие с воздухообразной стихией. Но в моем «Тайноведении» вы можете прочесть, что с этим присоединением связано еще и нечто иное. Дело ведь не только в том, что к тепловой стихии присоединяется воздушная или газообразная стихия; это просто сгущение, или уплотнение, теплового элемента: тонкая тепловая стихия старого Сатурна уплотняется до стихии газовой. Но каждое такое уплотнение связано с исходом чего‑то более утонченного. Если уплотнение до газовой стихии есть как бы нисхождение, то существует, с другой стороны, и восхождение к стихии световой; так что когда мы со старого Сатурна переходим к старому Солнцу, мы должны сказать: старый Сатурн живет еще всецело в стихии тепла; в солнечном состоянии к этому еще присоединяется нечто более уплотнившееся, газообразное, но в то же время и световая стихия. Благодаря ей становится возможным, чтобы теплота и газообразное проявились наружу.

Если мы далее обратим внимание на один из выделившихся комплексов — на тот, который обозначается словом «ha'arez» и обычно переводится «земля», — учитывая при этом, что Элохимы, вспомнив, держали его в поле зрения души, то должны будем спросить себя: как могли обозначить его Элохимы? Они не могли его обозначить так, как будто в нем воскресло то, что уже существовало на старом Солнце. Не хватало ведь световой стихии. Она отделилась, в связи с чем ha'arez стал однобоким. Он не принял в себя свет, а лишь более грубые стихии: водную, воздухообразную и тепловую. Правда, в том, что обозначено «haschamajim», свет присутствовал; но haschamajim есть то солнечное, что выделилось из другого комплекса. В этом другом комплексе отсутствовали утонченные компоненты стихий, отсутствовал свет. Поэтому мы можем сказать: в одном из комплексов переливались — в том виде, который мы обозначили звукосочетанием tohu wabohu, — стихии тепла, воздуха и воды. И они были оголены; у них не хватало того, что во время бытия старого Солнца вступило в эволюцию, — стихии световой. Они, значит, остались непросветленными, в них не было ничего солнечного. Все это вместе с haschamajim покинуло их. Так движение вперед в направлении к земному развитию означает не что иное, как следующее: то, что в виде света содержалось в старом солнечном, пока последнее было еще соединено с тем, что мы называем землею, выделилось, и в виде ha'arez осталось темное сплетение стихий — тепла, воздуха и воды.

Теперь, после всего сказанного, мы еще ближе познакомились с промыслом Элохимов. Но мы никогда не будем в состоянии представить себе это должным образом, если не учтем, что все то, что мы называем бытием стихий — воздух, вода и тепло, — по сути есть в то же время внешнее выражение духовных существ. Не совсем верно называть это одеянием; понять это надо как внешнее возвещение. Так что все то, что мы называем «воздухом», «водою», «теплом», по сути есть майя, иллюзия, и существует сначала лишь как внешняя видимость — даже для душевного ока. На самом деле, если проникнуть в ее истинное существо, оно — душевно–духовное, оно есть внешнее выражение душевно–духовной природы Элохимов. Однако когда мы рассматриваем этих Элохимов, мы еще не должны себе представлять их сходными с человеком, потому что их цель как раз заключалась в том, чтобы создать человека, вызвать его к бытию с его особой организацией, еще плод промышления на данный момент. Человекоподобными мы себе их поэтому представлять не должны; но в известном отношении мы все же и у них, у этих Элохимов, можем найти особого рода разделение их сущности. Когда мы сегодня говорим о человеке, мы совершенно не были бы в состоянии понять его, если бы не разделяли его существо на телесное, душевное и духовное. И вы ведь знаете, что нас именно в антропософской области особенно занимает изучение роли и сути этой троичности человека: тела, души и духа. Делать такое разделение, видеть существо в такой троичности мы принуждены лишь у человека. И мы, конечно, сделали бы грубейшую ошибку, если бы представляли себе тех существ предчеловеческих эпох, называемых в Библии Элохимами, подобными человеку. Но и у Элохимов мы уже должны различать нечто вроде телесного и нечто вроде духовного.

Когда вы у человека проводите различие между его телесным и его духовным, вы вполне сознаете, что в той внешней форме, в каковой является он перед нами как земное существо, сущность его живет не единообразно. Мы, например, не будем искать человека истинно духовного в его руке или в его ногах, но мы скажем: телесность его преимущественно сосредоточена в туловище, в ногах, в руках, а его духовное имеет свои органы в голове, в мозгу — вот где орудия его духа. Такое различие делаем мы между отдельными частями человеческой формы; известные части представляются для нас скорее выражением телесной природы, другие — духовной.

Нечто подобное — хотя и не в такой резкой форме — мы должны делать в отношении Элохимов. По сути, все прядение, все бурление, о которых я говорил, только тогда будет верно понято нами, когда мы будем смотреть на них как на телесность духовно–душевного начала Элохимов. Итак, все это прядение стихий — тепла, воздушного и водного — представляет собою внешнюю телесность Элохимов. Но и тут мы должны опять делать различие между разными сотканными из стихий членами Элохимов. Мы должны представлять себе их более грубое, их телесное начало связанным со стихиями водной и воздушной. Во всем же том, что в виде тепловой стихии пронизывало воздушное и водное, что пронизывало это tohu wabohu и вздымалось в нем как струящаяся теплота, — во всем этом действовало то, что мы можем назвать духовным началом Элохимов. Точно так же, как мы говорим, что телесное человека проявляется больше в его туловище, в руках и ногах, а духовное — больше в его голове, мы можем сказать, принимая весь Космос, всю Вселенную как телесность Элохимов: в стихиях воздуха и воды живет преимущественно телесное Элохимов, а в стихии тепла прядет их духовное. Таким образом вы будете смотреть на Космос как на телесность Элохимов; и после того, как мы это внешнее телесное охарактеризовали в качестве tohu wabohu элементарных сущностей, вы усмотрите прядущий дух Элохимов в том, что как теплота пронизывало эти элементарные сущности.

Для выражения отношения между духовным началом Элохимов и стихиями Библия употребляет немного странное слово: «Ruach Elohim m'rachephet»[11]. Это странное слово мы должны ближе рассмотреть, чтобы понять, каким образом дух Элохимов проницал другие элементы. Это слово «racheph»[12] мы поймем только если, так сказать, призовем на помощь все то, что проходило в те времена через душу при произнесении этого слова. Когда говорят: «Дух богов прял над расходящимися массами вещества» или «над водами», то этим, собственно, ничего еще не сказано. Потому что верное истолкование этого глагола racheph мы получим лишь, если мы представим себе — я должен прибегнуть для наглядности к довольно грубому образу, — как от курицы, сидящей на яйцах, исходит теплота, согревающая их. И если вы представите себе воздействие этой теплоты, этих тепловых лучей, идущих от курицы к яйцам, чтобы довести их до созревания, тогда у вас явится понимание того глагола, который употреблен здесь в Библии с целью сообщить нам, что, собственно, творит Дух в тепловом элементе. Конечно, было бы совершенно неправильно сказать, что Дух Элохимов «высиживает», потому что здесь не имеется в виду то, что мы сегодня понимаем под этой воспринимаемой внешними чувствами деятельностью «высиживания», а скорее подразумевается активность излучаемой теплоты. Как из курицы излучается теплота, так Дух Элохимов излучался через тепловую стихию в другие стихии — воздушную и водную. Если вы все это представите себе, то получите картину того, что подразумевается словами: «И Дух Элохимов высиживал над массами вещества, над водами».

И теперь мы до некоторой степени сконструировали себе ту картину, которая витала перед душой древнееврейского мудреца, размышляющего об этом прадревнем состоянии. Мы построили себе сложное целое, в котором в виде охарактеризованного мною tohu wabohu как бы шарообразно переливались и пронизывали друг друга теплота, воздух и вода. От всего этого в виде haschamajim отделилась вся светообразная стихия; а переливающиеся три стихии изнутри пронизаны тьмой. В одной из этих стихий, в тепловой, мы видим прядение духовного начала Элохимов — как распространяется оно вместе с волнами тепла по всем направлениям, приводя к созреванию то, что еще, будучи зародышем, дремлет во мраке.

Таким образом, в конце этого изречения, на содержание которого обычно указывают словами «Дух Элохимов носился над водами», мы оказались в гуще того, что в первом стихе Библии в контексте ha'arez мы называем «землей». Мы охарактеризовали то, что осталось там, в этом ha'arez, после того, как его покинуло haschamajim.

Обратим опять наше внимание на более ранние состояния. Мы можем от Земли вернуться к лунному состоянию, к состояниям Солнца и Сатурна. Взглянем на бытие старого Солнца. Мы знаем, что тогда еще не могло быть речи об отделении того, что мы сегодня называем «земным», от солнечного; поэтому тогда не могло быть также речи о том, что земное может быть извне озаряемо светом. Специфика нашего земного бытия ведь и состоит в том, что Земля получает свет извне. Вы должны представить себе Земной шар заключенным в Солнце, составляющим как бы часть его, а потому не получающим света извне, но принадлежащим к тому существу, которое излучает свет в пространство, — тогда вы получите состояние старого Солнца. Оно характеризуется именно тем, что все землеобразное, тогдашнее земное, не получает света, а само распространяет его, что оно само есть источник света.

Обратите внимание на эту разницу: в старом солнечном состоянии Земля участвует в излучении света; в земном она более не участвует в этом. Земля дала выделиться из себя всему, что распространяет свет; она может его получать только извне. Вот характерное отличие нового земного состояния, выявившегося постепенно в ходе развития, от старого солнечного состояния. С отделением солнечного, этого haschamajim, вышло все световое; оно теперь вне Земли. И то бытие стихий, которое переливается в ha'arez в виде tohu wabohu, не имеет своего собственного света. Там есть только нечто такое, что может быть названо «насиженным от Духа Элохимов». Но это не делало его светлым само по себе, а оставляло его изнутри во мраке.

Взглянем теперь еще раз на все бытие стихий как на нечто целое. Вы ведь уже знаете из прежних лекций, что, говоря об элементарных состояниях нашего земного бытия, мы начинаем с твердого состояния, переходим затем к водяному, к воздуху, или газообразному, и, наконец, к тепловому элементу. Этим мы, так сказать, перечислили самые плотные состояния вещества. Но это не все. Подымаясь выше, мы находим еще более тонкие состояния, о которых мы получим лишь смутное понятие, назвав их «более утонченной материей». Дело в том, чтобы познакомиться ближе с этими более тонкими состояниями в отличие от более грубых, каковы газообразное, тепловое и другие состояния. Их обыкновенно называют эфирными состояниями; и мы всегда первым из них выделяли свет: значит, спускаясь от теплоты вниз, в более грубую материю, мы приходим к газообразному, а подымаясь вверх — к свету. Подымаясь от светового элемента еще выше, мы приходим к еще более тонкому эфирному состоянию; мы подходим к чему‑то такому, чего, собственно, нет в непосредственном виде в мире, доступном нашим обычным чувствам. В мире внешних чувств существует лишь внешнее отражение того, что еще тоньше в сравнении со световым эфиром. С оккультной точки зрения можно сказать, что силы в этом более тонком эфире те же самые, что управляют химической группировкой, химическим соединением веществ, организацией материи подобно тому, как мелкая пыль, посыпанная на пластинку, под воздействием соприкасающегося смычка распределяется в так называемые хладниевы звуковые фигуры. Что грубый, чувственный звук производит здесь в пыли, то совершается вообще по всему пространству. Пространство дифференцировано в самом себе и пронизывается силами более тонкими, чем силы света, являющимися в духовной области тем, что в чувственном есть звук. Таким образом, мы можем говорить о химическом или звуковом эфире, более тонком, чем световой, когда мы поднимаемся от тепла к свету, а оттуда еще выше, к этому более тонкому эфиру, который содержит дифференцирующие силы, разъединяющие и соединяющие материю. В действительности этот эфир по природе звучащий и тонообразующий, но чувственным ухом не воспринимается; слышимый внешнему слуху звук есть лишь внешнее выражение этого более тонкого эфира, которое он принимает благодаря тому, что прошел через воздух. Этот чувственный звук сближает нас с более тонким элементом, лежащим выше света. Значит, когда мы говорим, что вместе с haschamajim выделилось из ha'arez то, что раскрывается внешне, то мы не должны иметь в виду только то, что проявляется в стихии света, но подразумеваем также то, что проявляется в более тонкой эфирной сущности звукового, звукообразующего и что, в свою очередь, пронизывает свет.

Как, идя вниз от теплоты, мы приходим к газообразному, а от последнего — к водному, так, идя от теплоты вверх, мы приходим к свету, от света — к звукообразующему, к регулирующему химические процессы эфиру. И от водного мы можем опускаться еще ниже, к земному. Куда же мы придем, если поднимемся отзвукообразующего еще выше, к еще более тонкому эфиру, который также ушел вместе с haschamajim? Тогда мы встретимся с тем, что, так сказать, будучи самым тонким эфирным состоянием, живет в только что описанном звукообразующем, в регуляторе химизма. Если вы направите свой духовный слух на это последнее эфирное состояние, то вы, конечно, не услышите ничего из внешнего колебания воздуха, но вы услышите тон, который дифференцирует пространство, проникает его и упорядочивает материю, подобно тому как произведенный смычком на пластинке звук располагает пыль в хладниевы звуковые фигуры. И в это упорядочиваемое звуковым эфиром бытие изливается более высокое эфирное состояние. Этот высший, тончайший эфир таким же образом пронизывает звуковой эфир, как мысль пронизывает произносимый нашими устами звук, превращая его в слово. Обратите особенное ваше внимание на то, что превращает звук в осмысленное слово, тогда вы получите представление о том, что живет и движется в звуковом эфире в качестве высшего, тончайшего эфира, космически пронизывая его, давая смысл устроительному мировому звуку: о пронизывающем пространство Слове, которое изливается в звуковой эфир и которое в то же время есть источник жизни, сама истинная, всюду переливающаяся и ткущая мировую ткань жизнь. Таким образом, то, что ушло вместе с haschamajim из ha'arez и стало солнечным, отделенным от низшего и земного, от tohu wabohu, — это такая стихия, которая может внешне возвещать о себе как свет. Но за этим светом стоит нечто духовно–звуконосное, а за этим последним, космический глас. Поэтому мы можем сказать: в высиживающей теплоте изживается лишь низшее духовное Элохимов, вроде того, как наши страсти изживаются в низинах нашей души. Высшее же духовное Элохимов ушло вместе с haschamajim; оно живет в свете, в звукообразующем эфире, в духовно–речевом, в космическом Слове. Все то, что перешло в это солнечное, может теперь только извне вливаться в tohu wabohu.

Попытаемся теперь образно представить себе все то, что витало перед душой древнееврейского мудреца при словах ha'arez и haschamajim. То, что там обособилось как духовно–светоносное, звукообразующее, речеобразующее, словообразующее, — как оно воздействовало, когда воссияло вновь? Оно воздействовало как глаголющий из солнечной стихии свет; как свет, за которым стоит космический глас. Итак, представим себе все связанное с tohu wabohu — полный мрак, переливание стихий тепловой, газовой, водной, — представим себе все это как находящееся в беспросветном мраке. И затем мы представляем себе, как извне, деяниями Элохимов, благодаря творческому Слову, этой высшей эфирной сущности, лежащей в основе всего, в tohu wabohu излучается свет и вместе со светом изливается сила, содержащаяся в Слове. Как же обозначить то, что здесь происходит? Нельзя это обозначить лучше, нежели следующими словами: существа, перенесшие вместе с haschamajim свое высшее к эфирному, возвращали свой гласящий свет из мирового пространства этому tohu wabohu. Этим охарактеризован смысл монументальных слов: «И боги сказали: да будет Свет! И стал свет там, где была тьма, в tohu wabohu». Вот вам картина, которая витала перед древнееврейским мудрецом.

Таким образом, мы должны представлять себе существо Элохимов распростертым на весь Космос, который есть как бы их телесность: бытие стихий, выраженное в tohu wabohu, есть низшее отображение их телесности; тепловая стихия — более высокое; haschamajim же — образ их высшего духовного; оно обособилось и теперь извне творчески воздействует на tohu wabohu и руководит его становлением.

Теперь вы можете сказать: этим ты поясняешь нам, как глаголющее светоносное космическое Слово упорядочило хаотическое переливание элементов в tohu wabohu и привело его к тому, чем оно стало впоследствии. Но откуда и как организуется человеческая форма? Такая человеческая форма, как наша — прямостоящая на двух ногах с разумным функционированием рук, как это свойственно нам, — не может существовать без сил, заложенных в мозгу, излучающихся оттуда и организующих ее. Наша форма организуется нашими высшими духовными силами, которые исходят из нашего духа. Всегда низшее организуется высшим. Так и ha'arez, служащий как бы телом Элохимов, в качестве более низкого организовывался высшей телесностью, этим haschamajim и действующим в нем Духом Элохимов. Значит, их высшее духовное завладевает тем, что выделилось, и извне начинает свою организационную работу, как это выражено в словах: «Явленный в космическом глаголе свет льется во тьму». Им организуется tohu wabohu и высвобождается из неустройства стихий. Таким образом, если вы представите себе haschamajim как бы головою Элохимов, а в оставшемся бытии стихий будете видеть их туловище и конечности и представите себе, что силой, исходящей из головы, организуется бытие стихий, туловище и конечности, — тогда вы имеете перед собой фактический процесс: имеете как бы человека в космическом масштабе; и в этом космосе он своими органами духа, находящимися в haschamajim, организует весь Космос. Мы можем поэтому представлять себе организующего себя самого макрокосмического Человека, когда видим, как все созидающие силы из haschamajim изливаются на ha'arez.

Чтобы получить еще более ясную картину обо всем здесь происходящем, бросим взгляд на современного человека и спросим себя, благодаря чему, собственно, человек, с оккультной точки зрения, а не с той, на которой стоит современная дилетантская наука, благодаря чему он стал таким, каким он является теперь? Откуда взялась определенная форма, отличающая его от всех окружающих его живых существ; что делает его, собственно говоря, человеком? Что, собственно, проходит через весь человеческий облик? С незашоренным взглядом чрезвычайно легко ответить на вопрос, что, собственно, делает человека человеком. Это то, что есть у него и чего нет ни у одного из прочих существ, окружающих его на земле, это речь, проявляющаяся в звуках, она делает его человеком. Представьте себе форму животного. Что может дать ей толчок для развития, для подъема к человеческой форме? Какая сила должна войти в нее, чтобы она стала человеческой формой? Поставим вопрос несколько иначе: представим себе какую‑нибудь животную форму, которую мы должны были бы снабдить чем‑нибудь, пронизать каким‑то дуновением; что должно было бы содержать это дуновение, чтобы эта форма начала говорить? Она должна была бы почувствовать себя так организованной внутренне, чтобы издавать членораздельный звук. Это звуковое начало творит из животной формы человеческую.

Как можно поэтому образно представить себе и внутренне прочувствовать Космос? Как можно все, что я набросал перед вашей душой, что я так подробно, картина за картиной, сконструировал из элементарного, как можно это все прочувствовать? Как можно изнутри прочувствовать макрокосмическую форму человека? Когда начнешь чувствовать, как звук воплощается в образ, в форму! Когда начинаешь ощущать, например, звук «А», когда он несется по воздуху, является не только звуком; надо ощущать этот звук как формообразующее в себе, подобно тому, как пыль складывается в узоры под воздействием тона, вызываемого смычком на пластинке. Необходимо научиться чувствовать, как звуки «А» и «Б» и т. д., несясь по воздуху, как бы ткут в пространстве ткань! Нужно уметь чувствовать не только звуковую вибрацию, но и формообразующее, тогда будешь чувствовать то, что чувствовал древнееврейский мудрец, когда звуки вызывали в нем те образы и те картины, которые я набросал здесь пред вашим духовным оком. Таково было действие звука. Поэтому я должен был бы сказать: «Bet» вызывала представление чего‑то замкнутого, обособленного, как бы скорлупы с содержимым внутри; буква «Resch» вызывала представление, схожее с тем, когда мы ощущаем собственную голову. А «Schin» вызывало нечто такое, что я уподобил бы подзадориванию. Это совершенно объективный язык, который звуками своими выкристаллизовывается в картине, если душа к этому восприимчива. Поэтому в самих этих звуках является нам та высокая школа, которая древнего мудреца приводила к картинам, возникающим перед взором видящего, когда он вступает в сверхчувственное. Таким образом звук метаморфизируется в духовный образ и вызывает картины, складывающиеся именно так, как я это описал. Самое замечательное в этом древнем Правозвестии заключается именно в том, что оно сохранилось на языке, чьи звуки созидают образы и кристаллизуются в душевные формы. И это как раз те образы, которые обретаешь, если проникаешь в сверхчувственное, откуда развилось чувственное начало нашего земного бытия. Если принимать это во внимание, тогда появляется невыразимый трепет и глубокое благоговение перед тем, как развивалась наша Вселенная. Начинаешь чувствовать, что это не случайность сохранила нам этот дивный памятник человеческого бытия именно в тех письменах, буквы которых сами по себе в силах пробудить в нашем духе душевные образы и привести нас к тому, что видящий в наше время может найти самостоятельно. Вот то ощущение, которое следовало бы усвоить антропософу, приступающему к отправной точке этого древнего Провозвестия — к Ветхому Завету.

ЧЕТВЕРТАЯ ЛЕКЦИЯ

Мюнхен, 19 августа 1910 г.