Помоги проекту - поделись книгой:
– Как ваше здоровье, бабушка?! – два румяных парня в белых рубашках с круглыми значками, они держали клеенчатые сумки в руках. – Как же вам повезло, что мы именно вас встретили! Открывается новый магазин, и – всем подарки! Вам утюг! – говорили наперебой, как артисты, и так радовались за нее – сынки мои, – что и она обрадовалась, дала им две тысячи, так полагалось, оказывается, если тебе дорогое дарят, и потащила яркую коробку домой, посмеиваясь: на старости повезло… Деду бы рассказать!
Утюг оказался таким ладным – небольшой и легкий, игрушечка! И без провода. Провод где-то отдельно…
Вот почему легкий, она заметила – пластмассовое дно.
Такие, наверное, теперь делают…
– Такие делают теперь, – повторила она вслух, уже догадавшись: обманули ее ребята.
Да понятно. Как же поддалась – она ведь помнит «после войны», тогда часто обманывали. Просто отвыкла. И расслабилась от старости.
Соседи ахали: как же вы поймались, это известное, это давно, есть еще много таких же, известных, не плачьте, и молодые ловятся, к известным всё время добавляются мудреные, неожиданные неизвестные – не спастись, каждому суждено: в седьмом доме, ветеран санэпидстанции, ходит вот так, бочком, – так к нему, двое представительных, мы из службы социальной защиты, удостоверения, в Российской Федерации начат обмен денег, для удобства и безопасности пенсионерам меняем на дому, все имеющиеся средства – он им вынес все имеющиеся средства, забрали, поднялись и ушли; да, всё поняла и буду осторожней, но три дня она еще носила обратно запакованный утюг по той улице, и потом – всегда ходила той улицей, высматривая румяных ребят, мечтая: вы же ошиблись; и они: да мы и сами уже поняли, замучились вас искать. Они же были в белых рубашках!
Многое значили белые рубашки для русской старухи 1934 года рождения; значили – всё! Отец ее умирал спокойным: смог прокормить, и дети в школу первого сентября шли в белых рубашках!
Всё поняла: кроме племен черных, город затопили охотники за деньгами стариков, охотники за жизнями стариков, так много, что теперь казалось – почти все вокруг; им всё помогало: погода, почтальоны, запорные устройства на подъездах, новости в телевизоре, телесная немощь, бесплатные газеты, слабый ум стариков, их прошлое, расположение клавиш доступа на душах, – казалось: это не только люди, это что-то большее, это вся жизнь так устроилась, вся жизнь теперь только для того, чтобы старики отдали последнее дважды: сперва своими руками – деньги, а уж потом – передохли.
Озверевшая жизнь знала про нее – сколько пенсия, сколько тратит, сколько оставил муж. И остальное могли узнать, но интересовали только деньги. Стены квартиры и стены дома оказались стеклянными, она жила на виду. Чуть успокаивалась только в темноте. Хотя понимала – они не спят, планируют, «как будем завтра», сидят в белых рубашках за длинным столом или кричат хором, чтобы настроиться на победу, – она жалела не деньги. Больнее – оказалось: не верь никому. Протянутая рука или доброе слово любого, кто помоложе, человека из будущего (от будущего, от науки она привыкла ждать только хорошее – вот и отвыкай!) – обман. Она училась распознавать, но когда получалось – ни азарта, ни радости, «увернулась», а только горечь и страх нового дня – когда-то ведь обязательно наступит ее тот самый день.
Поднималось невидимое солнце, и начиналось: она, не читая, стирала смс-ки «Мам, кинь денег на этот номер, потом объясню…», «Помогите, умирает ребенок», «Поздравляем, вы выиграли!», «Срочно звони на номер…», «На ваш счет зачислены…», «ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ», «Пришли свой ответ и выиграй 1 000 000», «Положил по ошибке 300 р. на ваш телефон, верните, пожалуйста», «Спешите принять участие», «Вы стали обладателем» и…
Вытряхивала из газет, как наползших за ночь насекомых, грозные конверты с государственными гербами, шершавые конверты с клеймом «Время чудес», листовки «Пенсионерам – бесплатно», купоны на скидку 90 %, приглашения «консультация бесплатно», «диагностика бесплатно», «подбор бесплатно» – зубы, глаза, волосы, кибернетическая диагностика, заговор, КПРФ, шлаки, заставьте свои деньги работать, уход за наследование квартиры, «Единая Россия», вывод токсинов, чудо-фильтры, бриллианты в подарок и…
Заранее опустив глаза, склеив губы, набрав нужную скорость хода (мало не отвечать, главное – не останавливаться и закричать, если схватят за руку, двигаться, так и врач ей говорил – движение, хотя и врач был, как теперь она понимала, из этих), выходила она за едой и подышать, мимо:
– Доброго вам дня! Извините, что вас задерживаю. Не могли бы вы помочь в нашем затруднении?
Смотрела только под ноги.
– Мы вон там стоим на повороте, кончился бензин. Не могли бы вы добавить нам на заправку?
Мимо, мимо; раньше она переживала из-за своей палки, теперь радовалась – оружие!
– Нам в Бобрик-Донской ехать.
Последний гвоздик они всегда заколачивали в сердце:
– Такой мороз, а в машине двое детей.
Парень с подбитым глазом не давал зайти на базар:
– Четверо напали. Деньги отняли. Телефон отняли. В милиции был. У начальника вокзала был. Мне бы только билет купить до детдома в Новосибирске! – И добавил с угрозой: – Христа ради! – И прошипел в спину: – О себе только думаешь?! – но не ударил; а на рынке – уже не только ей, как бы всем, но получалось – особенно ей – предлагал, хмурый и растерянный:
– Я проездом, в аварию попал. Деньги нужны. Ничего нет, вот – только золотые сережки матери. Может, кто возьмет за полцены?
Такие сережки она уже покупала, для дочери – ювелир посмотрел на них, капнул чем-то и молча выбросил в урну.
Не останавливалась, дальше; пристроилась женщина, со стороны глянешь – две подруги гуляют, женщина шептала:
– Сама я – бывшая проводница, железнодорожник, как ваш супруг. Царствие ему небесное! Напали на моего мужа грабители. Вот – заявление в милицию. Били молотком по голове. Вот – медицинская справка. А один анализ стоит – восемьсот рублей! Вот – чек…
Гуляла, врач же сказал: без движения вы погибнете, – сколько могла вытерпеть, и ползла, израненная, назад, принося домой новую грязь.
Нет, она не сомневалась: всё – злой обман, но всё равно – стыдилась. Обман выглядел как правда. И эта «как правда» хоть и не била, но всё же царапала ее, пачкала и уменьшала. У нее не было ненависти к жизни, а только растерянность. Не готова. Не думала, что когда-нибудь будет так.
Она возвращалась в самое страшное время, когда сильные расходились по работам, развезя по садам и школам детей, и в прозрачных домах оставались одни старики.
Сразу в подъезд не пошла, постояла на углу, повторяя: «Я не здесь живу. Просто жду знакомую», пока не отвязался представительный мужчина с невероятно белыми зубами, предлагавший бесплатно проверить качество воды из крана, а уже потом, оглядевшись, быстро вошла в дом и, прежде чем открыть квартиру, послушала над лестницей – не поднимается кто следом?
Зазвонил городской, она громко ответила:
– Спасибо, не надо! – на:
– Поздравляю, ваш телефонный номер выиграл…
Отнесла сумки на кухню, позвонили опять, уже по имени-отчеству:
– Это служба проверки выдачи подарков, – а голос тот же самый, – я должна проверить: вы – действительно? – сказали нашему оператору, что отказываетесь от приза на сумму в две тысячи евро и бесплатного отдыха в Испании, для чего нужно всего лишь подъехать в наш офис и предъявить паспорт?! Или наш оператор обманывает руководство? Две тысячи евро! У нас первый случай отказа! Чтобы оформить отказ, вам придется подъехать в наш офис с паспортом сегодня до двадцати часов!
Они позвонили еще, но оказалось – не они:
– Из Москвы вас побеспокоили. Швейцарский медицинский центр. Немецкие врачи, в общем, провели по телефонной линии диагностику вашего организма, – говорили откуда-то сблизи, как из соседней квартиры, там заплакал ребенок, и говорившая женщина отвлеклась его подкачать.
Она даже рассмеялась:
– Как это – по телефону?
Там перевернули страницу:
– Сахар – больше девяти. Имеется? Имеется. Ноги отекают. При ходьбе без опоры ведет вправо, головокружение ежедневно в течение двух-трех часов. Соответствует?
Она кивнула, растирая висок, они же видели ее: да.
Ее медицинская карта!
– Изжога. Но главный момент, конечно, стенокардия. Шишка на шее – не страшно, а вот стенокардия… Неприятный, конечно, прогноз – ухудшение через две недели, вплоть до… Ну, вы понимаете. Желание жить имеется? Громче говорите! Есть, короче, английский препарат, который гарантированно излечит. И намного дешевле, чем в аптеках, потому что поставочка у нас прямая. Но он последний, из последней партии. Следующая будет через год. Я откладываю для вас? Откладываю. Курьер доставит завтра в обед. Полный курс, на весь курс, так… Сколько это… Идите делайте перевод, запишите – Гриценко Тамаре… Двенадцать тысяч четыреста. Но – строго сегодня.
– У меня столько нет, – почему-то она заплакала, горбясь на диване.
Там помолчали и:
– Как это? Вы вчера с карточки сняли двенадцать тысяч, – и раздраженно: – Они же не могли за день разойтись?
– Я не знаю, как перевод. Приедет дочь…
– Так дочь приедет только в субботу, препарат уйдет, – там прикрыли трубку и крикнули: «Убавь газ!!!», – берешь двенадцать четыреста, идешь в сбербанк, к тебе ближайший – Березовая, 8, – там девочки помогут с переводом – строго до восемнадцати! Не откладывай: подымайся и иди!
Вскочила и пошла. Потому что звонили в дверь. Для ускорения пришли за деньгами сами. Но телефонную трубку взяла с собой. Вдруг, даже увидев, они продолжат говорить с ней по телефону. У них на каждый шаг – свое правило. Из тех, что она поняла, – нельзя душить руками за шею. Нужна добровольность.
Но за дверью (она отворила, как всегда, – на недоброжелательную, опасливую щель – на один глаз).
Но там. На лестничной клетке, которую она мыла в свою очередь, молча стояла женщина с девочкой лет четырех.
Это ничего. Девочка, казалось ей потом, сама по себе не сыграла. Всё произошло потому, что женщина выглядела богатой. Белая куртка, сапоги. Шапочка такая в руке. И девочку женщина нарядила богато – мех на капюшоне.
– Звоню соседям, – женщина говорила как все, как русские, только чуть потягивала слова, – они хоть дома бывают?
– Не знаю, – дед умер, бабку забрали дети в Курск, новые хозяева после ремонта пока не объявились; опять зазвонил городской.
– Договаривались квартиру посмотреть, и – никого. Трубку не берут.
– Не знаю, – она не открывала двери шире.
Но женщина и не пыталась заглядывать. А только вздохнула о потерянном времени и засунула ладонь девочке под шапку – жарко, конечно:
– Вся мокрая. А вы не знаете, в вашем доме кто-нибудь сдает?
– Я не знаю.
Девочка зевала, маялась, приваливаясь к матери то боком, то спиной, то обхватывала за ногу.
– Ну, извините, – но успела, пока дверь не закрылась совсем: – Вы не могли бы – ребенку попить?
Это раньше могло сыграть, не теперь.
– Подождите здесь, – прикрыла дверь, пошла на кухню, откладывая на потом мысль: удивительно даже, состоятельные и молодые из-под крана теперь и не пьют, всё какие-то фильтры и бутылки.
Достала белую чашку, из тех, что дарили на шестьдесят лет, – ни разу еще не пользовалась – и оторопела: женщина с ребенком уже стояли на кухне, прямо за ее спиной.
Она словно упала и разбилась на куски. Неожиданно.
Как же получилось? Понятно, как получилось: девочка побежала следом, ей не объяснишь, и матери пришлось – за ней… Но – как быстро они. И – вот, что ее разбило: девочка и мать успели разуться.
– Одна живете? – женщина ничего не объясняла, всё шло, как шло. – А дедушка ваш где? Скоро придет? Сейчас, сейчас даст тебе бабушка водички. Слейте побольше, чтобы не ржавая.
В голове ее зашумела еще одна, тяжелая вода.
– Можно еще? И самой пить захотелось, – женщина говорила громко, медленно, глядя ей в глаза и, наверное, чтобы развлечь девочку, размеренно постукивала ладонью о ладонь – и она до смерти будет вспоминать, что не могла почему-то шевельнуться, слова сказать не могла и подумать – так шумело в голове. – Я на рынке стою. Мне бы удобно в вашем доме снимать. Приходите на рынок. Я вам сделаю подешевле. Я сама из Болгарии. Болгарка.
Ей бы спросить: в каком ряду вы стоите? Чем торгуете? Что сделаете подешевле? Ничего не могла, женщина говорила и прихлопывала: так, так, так, а потом ударила особенно – конец!
– Пошли.
Вечером уже померила давление, выпила таблетки, погасила свет и легла, но – словно кто-то ее, сонную, повел – поднялась и, почти не открывая глаз, на ощупь, пошла в зал.
В телефонной книге – денег нет.
В обувной коробке под рецептами и хитро смятыми бумажками – денег нет.
Она не удивилась их умению мгновенно находить, всю жизнь этим занимаются, и сама она видна им насквозь, каждая мысль.
Удивлялась только себе: знала же, что придет ее день.
И жалко, конечно, что из коробки и из телефонной книги. Лучше бы, конечно, что-то одно.
За ночь еще дважды приходила в зал: точно не перекладывала? Не вывалились куда? Утром, на свету – проверить еще раз.
Искала утешения – могли и убить, если бы догадалась и вырвалась с кухни. Тот, второй (ребенок не в счет, инструменты не в счет), наверное, мужчина – мог бы и пристукнуть; слабый гнев – ишь ты, вырядилась, сапожки еще такие, да еще с ребеночком – совести нет! – мучительная обида и слезы: деньги оставил муж, деньги были его, были им, его руки – я с тобой, ощутимая забота любимого человека, думал: как ты без меня, вот, бери – продержаться хотя бы первое время, не отдавай дочери – только тебе, на твои черные дни, пусть их будет поменьше; а теперь муж окончательно умер, и она одна – окончательно; не жалко денег, повторяла она (придет же милиционер, или как там – полицейский), не жалко денег, но – с радостью вдруг поняла: найдут! И деньги вернут! Если не все, то большую часть, из обувной коробки.
Женщина ходила по подъездам, звонила в квартиры – ее видели, с ней разговаривали, ее запомнили, видели и второго, кто ходил за ней!
Если их ждала машина – машину запомнили алкоголики – они весь день сидят во дворе на ящиках на месте, где стоял когда-то доминошный стол. Всё очень легко!
И ребенок. Это очень приметно – ребенок! Просто проверить, у кого из этих есть ребенок! И полицейский приехал именно такой, какого ждала, понимающий, Олег, без формы, но с папкой, и на поясе пистолет. Она покормила его обедом и сказала: вы прямо напоминаете мне моего сына, я же мать офицера-подводника.
Олег очень благодарил за обед, внимательно ее слушал, и записал каждое слово, и повторял «ага» с такой легкостью и удовлетворением, что становилось ясно: дело простое само по себе, а для него – в особенности; у Олега, оказалось, уже двое деток и супруга не работает, она передала детям баночку малинового варенья, предлагала соления, но он объяснил: я без машины, в следующий раз, когда буду на машине, – пошел работать, она следила в окно – по квартирам пойдет или к алкоголикам; не видно – куда-то за угол.
На завтра – в неблагоприятный для страдающих кардиологическими заболеваниями день – повалил снег.
Она шла через площадь из дальней аптеки, где подешевле. И вроде не холодно, но такой пронизывающий ветер! Ползла осторожно, помня, сколько ее знакомых из телевизора слегли и погибли, сломав в преклонном возрасте шейку бедра, и – надо же! – ей навстречу из метели вышла та самая женщина! Но без ребенка. Женщина и не узнала ее – сколько таких, не запомнишь. И взялась что-то новое балаболить, но она закрыла лицо рукой, нагнулась и в сторонку, в сторонку, оберегая карман с кошельком, и сразу домой – Олегу звонить! Но – вот везение: Олег ждал ее прямо под дверью, значит, дело пошло!
Вот теперь он на машине, может взять банки, и от картошки не отказался. Но быстро, много работы, но она даже прикрикнула: без обеда не отпущу!
– Такая у тебя работа сложная, сынок. Разве можно их всех переловить?
– Хорошо, что вы это понимаете.
Олег дал ей лист бумаги, ручку, попросил принести очки и – пока обедал – продиктовал ей, как написать: денежные средства в размере, якобы похищенные у меня такого-то, были обнаружены мною такого-то, в другом месте, куда я сама поместила на сохранение и забыла.
Он куда-то позвонил узнать: так годится? – и попросил ее переписать: денежные средства, о похищении которых заявляла, как выяснилось, взяла без моего ведома моя дочь и приобрела на них продукты и предметы одежды и обуви, – вот как надо, чай пить не стал – всё, побежал.
Когда на выходные приехала дочь и начала смеяться:
– Как же ты – взяла так и написала?
Она объяснила то, что поняла:
– Он меня загипнотизировал.
За дармоедами
Чтобы видеться с сыном, я притворился болельщиком, и мы летали за нашим национальным позором, за дармоедами – сборной Российской Федерации по футболу; на море, на футбол сын соглашался (это не к бабушке нечерноземную картошку копать!), резал там своих до крови: «А я ХОЧУ с папой», и людям, прописанным в моей бывшей квартире (я их устойчиво ненавидел), приходилось капитулировать. Моря и футбола, рассчитывал я, должно хватить года на три, потом куплю мотоцикл, два мотоцикла, в худшем случае меня ждет школа паркура – будем, оттолкнувшись от вентиляционной шахты, прыгать на крышу гаража и цепляться ногтями в щели меж кирпичей. Но всё лучше, чем олимпиады по физике.
Вылет задерживали, я сортировал аптечные потроха: насморк, больно глотать, расстройство пищеварения, солнечный ожог, когда ухо болит, аллергия на цветение (страховка обнадеживала русскоязычным доктором по имени Одиссей на месте проживания, так и говорить: «Здравствуйте, Одиссей»?) – и трогал лоб задремавшему сыну: не горячий? просто жарко ему? Заболеет – больше не отпустят, «хочешь, как в прошлый раз?», «а тебе разве можно доверить ребенка?!». Болельщики – все как я: выросшие, но неповзрослевшие советские мальчики с двойными щетинистыми подбородками и провисшими животами – дорвались: доиграть и всем показать – они кочевали, каникулярными пробежками или по-пацанячьи, «руки в карманы», косолапили меж рестораном, курительной комнатой и баром «Русские узоры», собираясь в хороводные кружки посреди «зоны вылета» и крича: «Рас-си-я! Ра! Си! Я!», потрясая сжатыми кулаками, выдувая содержимое легких в красные дудки, исторгающие гусиные пронзительные вопли – каждому горнисту дудкой бы по зубам! – с нами томилась застрявшая до утра «Астана», вперед погрузилось «Душанбе» – небритое, хмурое, плохо одетое, едва ли не строем.
Нервными скачками появился вызвоненный из недр кривоносый «представитель авиакомпании» в расстегнутом кителе и, всё время пятясь, следя, чтобы хмуро-недоверчивое кольцо вокруг него не сомкнулось, повторял, убирая чернявые пряди с влажного лба:
– Через час полетим! Производится замена детали в интересах вашей безопасности. Приношу извинения от имени. Что значит «почему пьяный»? Я не пьяный. Кто сказал «пьяный»? – он вглядывался в задние ряды и поднес ко рту, словно собравшись жаловаться кому-то, черное средство связи с толстой антенной-прутиком: – Кто скажет «пьяный» – сниму с рейса!
Поделиться книгой: