Помоги проекту - поделись книгой:
Его атаковали кошки, требовательно терлись о ноги, тыкались под колени, это их место, если сел – плати, – он неожиданно для себя рассмеялся и почувствовал «почти счастлив», сейчас позвонит риелтор, или после обеда, если поздно легла.
Он направился по сырой траве к морю и вдруг дико подпрыгнул и простонал, обнаружив у ног тонкое струение змеи с темным узором по зеленой спине, и бегом вернулся на брусчатку и в свое – истинное – месторасположение, оглянулся: змея поднималась изгибом на шершавое, как слоновья кожа, подножие пальмы – не так.
Ветер подгонял к берегу мутные волны, насыщенные песком, болтая туда-сюда белыми пакетами и вывернутыми локтями и коленями желтых веток или корней, каймой выложив нанесенные водоросли, – и море не такое.
Найти место без грязи и змей, здесь обещали пляжи под голубыми флагами. Мимо серьезных людей, толпившихся у букмекерской конторы, мимо рынка, где страшно кричали продавцы мидий и безмолвствовали продавцы самогона – такого чистого, что батареи бутылок с этикеткой 47 % казались пустыми; припекало солнце, и чудными казались местные встречные в теплых куртках с поднятыми капюшонами, из константинопольских автобусов высаживались последние отряды туристов, немцы (ни одного похожего на Гитлера и Геринга) и малорослые азиаты брели за поднятыми зонтиками добродушных и вороватых турецких гидов; скоро уедут, и он останется среди теней тех, кто сюда приезжает летом.
За накренившейся кормой корабля, с которого экскаватором выгружали песок, он увидел старика, запустившего в море игрушечную яхту – яхта описывала простейшие круги, повинуясь радиосигналу, но для верности была привязана леской к мотороллеру – скорее всего, старик не продавал, а доставлял себе удовольствие.
Кончился бетон, и по гальке он прошел верфь, где на скрепленных ржавыми болтами доисторических деревянных лыжах стояли рыбацкие лодки и яхты, и наконец ступил на песок, читая следы. Судя по следам, незадолго до него здесь гулял одноногий мальчик, трехметровыми прыжками, отталкиваясь левой ногой; городской пляж он опознал по укоряющему плакату с таблицей бесследного исчезновения всего. Газета бесследно растворяется в природе за два месяца. Пивную банку ржавчина дожирает двести лет. Пластиковый пакет – пятьсот лет. Рождество Христово, дорогие радиослушатели, находится от нас на расстоянии четырех пластиковых пакетов «Азбуки вкуса».
Усталость. Он забрался отдохнуть и погреться на каменную глыбу, рассматривал: меж камнями бьется вода, снял свитер и сторожил: не продует мокрую спину? Не хотелось бы простывать. И улыбался подрагивающими губами. Огибая выброшенные и разодранные диваны и холмы песка, на пляж выехала недорогая серебристая машина. Из нее выбрались парень с очень худой девушкой постарше и повыше. Девушка держала кота на руках. Он, боясь пропустить начало, долго ждал, когда они начнут трахаться или душить кота. Но ничего не происходило. Просто разговаривали, поглядывая на него.
Он сказал, чтобы услышать чей-то голос:
– Надо поесть.
Ничего не попадалось, все пьют кофе, на каждом углу играют в нарды, одинаково подперев голову рукой, словно болят зубы; как спросить: где я могу завтракать, обедать? Но что это – он удивленно остановился: на угловом доме меж греческих флажков, похожих на клочки тельняшки, главным повис российский флаг – а под ним, расположившись на террасе, подстриженный под седого фельдмаршала краснолицый господин в бархатном пиджаке, опаленном малиновым шейным платком, развлекал собравшееся общество из двух старух, подростка и собаки в ошейнике доскональным воспроизводством резкого звука откупориваемой бутылки с помощью указательного пальца и напряженной щеки. Несмотря на то что сам звук, собственный редкий талант и внимание публики доставляли ему несомненное наслаждение, господин в бархатном пиджаке сразу понял про него всё и простер руку над головами:
– Русский? Прошу.
В гостиной возле камина в низком кресле сидела маленькая усталая женщина, выводя маркером на бумаге А4 кишечные завитки. Из камина несло сыростью.
– Работаете? – спросил он. – Вы художник?
– Депрессию надо нарисовать. И потом бросить в огонь.
– Жена! – воскликнул господин. – Пять лет я ждал этого дня. Мы больше не единственные – человек решил переехать в Грецию! Много желающих, да мало избранных! Где остановились?
– Афари.
– Хорошая деревня. Поднялись на гашише. Завтра перевезу к нам, будете спать на кухне. Много не возьму – пятнадцать еврО в сутки, приемлемо? Что с домом? – выслушал и рассмеялся. – Риелтор сегодня не позвонит. В Греции «позвоню завтра» означает «никогда», – снял кошку с ноги с пояснением: – Она у меня флегматик. Риелторы здесь орлы – не пнешь, не полетит! Лени-и-вые… Объекты дешевле полумиллиона их не интересуют, – подскочил и маятником прошелся. – Да вы за свои восемьдесят тысяч еврО!!! – потряс воздетыми руками, – получите муки выбора! Дом сто квадратов, участок, бассейн и козье стадо! А козье молоко в два раза дороже коровьего! Друзья нам помогут.
Его жена бросила листок в камин и, нервно задрав плечи, прошла на кухню.
– Мы здесь счастливы! – господин воскликнул, словно не ему, а жене, и потише продолжил: – Если бы не зима. И кризис. Дом наш дешевеет и дешевеет. Продать – не-воз-мож-но…
– Зато море.
– Да вот оно! До хорошего пляжа – сорок минут. На машине.
– В прошлом году ездили, на неделю, – подтвердила будто бы плачущая жена сквозь салфетку или полотенце.
– Вы хотели покушать? Вперед! – господин накинул пальто. – Морепродукты или мясо?
Жена неожиданно громко воскликнула:
– Не давайте ему заходить в бар! Ну пожалуйста!
На улице господин прошептал, озираясь на окна:
– Она у меня флегма. Единственный недостаток – родственники. Жениться надо на бездетной детдомовке. Чтобы никто не тянул из дяди Вити еврО.
– Почему вы уехали?
– Потому что ненавижу грязь, хамство и злость во взгляде каждого прохожего. И устал бояться. Каждый день жить в страхе, что придет Путин и всё отберет.
– У вас был бизнес?
– Продажа ортопедических матрасов в Воронеже. Входил в пятерку крупнейших по этой теме. Всё продал и положил на депозит. Рассчитал: процентов мне хватит. Но я плохо посчитал… Так, мне требуется восстановить силы, – господин толкнул неприметную дверь с небольшим мутным окошком, и они оказались в грохоте музыки, гвалте и дыму – баре, набитом молодежью и красивыми курящими женщинами средних лет. – Эй, малый, – официант нашел им столик, – сделай мне на два пальца узо, всё остальное – апельсиновый сок из коробки, – господин со злостью огляделся и, никого не стесняясь, процедил: – У-у-у, дармоеды! Кризис – а никто не работает! С двенадцати часов уже все сидят в кафенио или бараки и пьют. Молодежь по пятнадцать лет учится на архитекторов и адвокатов, а работать ни один не пойдет. Работают только албанцы, цыгане да болгары. Кризис! Деньги все прожрали. Но жрали все! Знаешь, чем отличается Россия от Греции?
Скажи.
– Здесь обнаружили, что в больнице, в которой не было сада, числилось двадцать садовников. В России бы эти деньги украли бы главврач и главбух. А здесь – двадцать человек приходили и получали зарплату. Здесь работают таксистами, оформив инвалидность по зрению. Здесь получают пенсии за стариков, похороненных пять лет назад. Все прикидываются бедными, внаглую ничего не платят, обложились справками и бумагами, а я – ксенос, я так не могу! – кивнул официанту: – Повтори. На три пальца узо.
– А чем русские отличаются от греков?
– Я чувствую, что я – круче всех и любому дам в морду! Греки вот так дерутся, – он поднялся и свободно, словно они были в чистом поле – одни, показал, как, подпрыгивая, сходясь и расходясь, легонько сшибаются грудью в грудь петухи, и с сожалением вернулся за стол. – Но здесь нельзя, понимаешь, ни на кого руку поднять, сразу – полиция, суд… Отопление, конечно, дорого обходится. Солярки сжирает на двести еврО в месяц. Утеплил фасад, но результата пока не заметил. Думаю электрокотел поставить, но работа знаешь какая дорогая? А бензин шестьдесят восемь рублей литр?
– А где здесь кладбище?
– И за кладбище дерут – двадцать еврО! Но главное – солярка. И зима. Такая зима… – он зажмурился, – все разъезжаются, и живешь, как в Чернобыле… Так, не надо их баловать! – ловким движением господин забрал оставленные им чаевые и поместил на хранение в свой брючный карман.
Даже жарко; лавочки, кресла и диванчики на набережной заполнили счастливые люди.
– А в Москве минус двенадцать.
– Зато солярку не надо оплачивать, – мрачно заметил господин, но потом что-то вспомнил и повел расставленными, словно для объятия, руками вокруг: – Как красиво у нас! Самый красивый город в Греции! Нигде нет такой красоты!
Он постеснялся сказать, что в каждом греческом городе видел всё это: турецкая (венецианская) крепость на горе, старый город вокруг остатков византийских стен, здание арсенала, археологический музей в коробке из-под обуви, фотограф с парой попугаев, заботливо чистящих друг другу перья, – идеал супружеской любви, мечеть на древнехристианском фундаменте, рыбацкие лодки, выдающиеся физиогномисты и полиглоты на входе в рестораны, зазывающие туристов на всех языках мира, – распорядитель ресторана у фонтана Морозини еще издали обрадованно махал им рукою так, словно они здесь обедали раз в неделю: вот ваш столик; они опустились под облако лаврового дерева, заполненного пернатым гомоном и шуршащими перелетами. Фонтан окружали рестораны, густо усаженные немецкими пенсионерками – они сидели по-птичьи неподвижно и молча, поблескивая очками, редко и резко поворачивая головы. Ели только греческий салат, пригубливая из толстостенных стаканов дармовой напиток от заведения.
Сильный, но жаркий ветер трепал и заворачивал уголок меню и теребил волосы на затылке.
– Бутылку узо! – господин осторожно выглянул поверх развернутого меню. – Вкусная рыба барабулька. Но дорогая. Раз в год могу себе позволить.
– Закажите себе, пожалуйста.
– Тогда я на свой вкус.
Он всё оборачивался радостно на море, вот оно – повсюду, всё заканчивалось, и больше он не спешил; показал «нет-нет» старику, предлагавшему лотерейные билеты. Далеко, а всё равно кажется – просто отдаленный район Москвы, где он редко бывает. Лишь бы с каждым днем так не казалось больше и больше.
Господин с удовольствием наполнил рюмку и отрекомендовал местную водку:
– Понюхайте. Как?
– Не знаю чем. Как лекарство.
– Пахнет анисом! А местные пьют самогон. Официально – из винограда, а по правде – из всего, что грек найдет утром под деревом. И почему не спиваются… Целыми днями пьют! А я, – налил еще и показал на бутылку, – погибаю, – вытер глаза и с притворным радушием поприветствовал знакомого официанта, – ограниченный народ. Женщины говорят только: сегодня сготовила то-то, завтра буду готовить то-то. Мужчины: сегодня вот что сожрал и что завтра буду жрать. Или кого трахнул. Но здесь с этим не очень, – и в задумчивости уставился на пожилую туристку с ногами, скрученными из дряблых канатов: она подошла к официанту, тронула его руку, погладила и пощекотала рубашку на груди в том месте, где, по ее расчетам, располагался сосок.
Еда.
– Так, барабулечку мне. Вам ципура – это как дорадо, только в два раза дороже. Потому что растет в диких условиях. Это баклажаны, а это такие вот кабачки. Это что-то вроде местного йогурта с огурцами и чесноком. А это вам травка – дикая трава, растет высоко в горах. Особые люди собирают. Ее кушают с рыбой. Я попросил, вам ее заправили свежим оливковым маслом и солью. Она выводит холестерин.
Ничего из того, что он мог бы съесть. Только толстые ломти мягкого хлеба.
– Не нравится? Тогда скажу, чтобы мне завернули с собой, – себе господин заказал еще огромную котлету, накрытую папахой из сметаны или чего-то похожего на сметану, и в конце обеда так уморился, что еле жевал, вздыхая и держа руку на животе. – Всё здесь вкуснее. И свинина. Я уже молчу про козлятину. По картошке только скучаю… – бормотал, ослабляя ремень, – друзья помогут найти дом. Заживем. А настанет зима, вместе будем выть. Взойдет луна, мы сядем и завоем. Будем с тобой выть!!! Зимой – не-вы-но-си-мо. А зима – уже совсем скоро, бак для солярки должен быть полон.
Улицами старого города они взобрались на холм, и он оплатил билеты за осмотр крепости. Внутри валялись пушки, похожие на отрубленные пальцы. Кусты и даже деревья карабкались на стены бывшей тюрьмы. В углу казармы сложили ядра. Больше нечего смотреть.
По неогороженным ступенькам они полезли на стену, чтобы выглянуть меж зубцов. Здесь, наверху, ветер уже не задувал, а бил – повалив рекламный плакат, поднял и погнал пыль меж пиний или чего-то такого же – вечнозеленого, они поднимались не шагами, а прыжками, потому что одновременно проваливалась в ров земля, он уже хватался за стены и ненадежные колючие заросли, чтобы не снесло ветром, зачем мы сюда, а господин, покачивая пакетом с едой, весело учил:
– Правило в жизни простое. Никогда не отрывай вторую ногу, если крепко не поставил первую. Вот! – сияющее море простиралось повсюду, катились длинные волны, украшающие себя пенными гребнями задолго до берега. Небольшие облачка быстро проходили по небу, и было видно, как скользит по земле их тень. – Видишь? – в дымке поднималась гора. – Это же Афон. А до него – сто километров! А вот здесь высадился апостол Павел, когда ему во сне явился муж в македонской одежде и попросил: приди к нам, – пальто господина распахнул ветер, в кармане торчала захваченная из ресторана бутылка водки, речь его расплывалась, как чернильная надпись под каплями воды, господин смотрел слезящимися глазами на север и кому-то кричал: – Дальше – без меня! Понятно? Дальше – без меня!
– Еще гостиница для дервишей есть, – господин звонил, отвечал на звонки («Ничего я не пил, мы же по горам лазим!»), – и памятник основателю египетской династии можно осмотреть… Но пора чуть-чуть пополнить мои силы, – и они зашли в бар, примечательный глыбой базальта, торчащей из стены, и гирляндой клеток с канарейками.
– А напротив – гимназия, бывшее здание болгарского гестапо, где убивали греков. А вот мои друзья – хотят с тобой познакомиться.
За столиком у подоконника, украшенного старой швейной машинкой и утюгом, расположились трое грузин или греков, похожих на грузин. Веселый и ласковый, с танцующими пальцами. Еще один – с избыточной телесной массой, настолько погруженный в мышцы и жир, что смотрел на мир из собственной глубины, иногда в ней совсем утопая. И беспокойный – опухшие веки его берегли глаза, перенапряженные сдерживанием каменного, постоянно сползающего лба.
Господин что-то показывал им украдкой из-за его спины.
– Мы друзья, – начал большой, – мы не такие, как турки, которые всюду ищут выгоду: деньги, деньги… Не такие, как немцы – холодные, сразу прячутся в раковину и думают, что мы их будем обманывать. Мы – прямые. Не такие, как местные, которые, – он тяжело поднял и чуть скрючил руку, – всё время, понимаешь, с каким-то поворотом… Найдем хороший дом, подешевле.
– И гражданство можно, – добавил беспокойный, – где-то пятьдесят тысяч еврО будет стоить.
– Мы все из России, – сказал ласковый, – деньги хорошие делали, а когда нельзя стало деньги хорошие делать – сюда переехали. Моя жена до сих пор скучает. Она в «Детском мире» на Лубянке работала, деньги хорошие делала. Я говорю: не скучай, ты сейчас там не сможешь деньги хорошие делать.
– Знакомства у нас во всех сферах, от… – большой показал распухшим пальцем на небо, – до хулиганов.
– Послушай, брат, – ничего, что я тебя так называю? – беспокойный потрогал плечо человека ледяной рукой. – Я недавно был в России. Там мне были деньги должны. Там, – всплеснул руками, – ничего не изменилось! Школа моя стоит такая же облезлая. Я приготовил пятьсот еврО, думаю, директор попросит, я дам: на, покрась. Но он такой, знаешь, – беспокойный изобразил задом танцующее движение, сотрясая стул, – ничего мне не сказал.
– Но мы хотим тебе по жизни серьезно помочь, брат, – большой сжал и разжал кулак, явно радуясь, что сигналы мозга еще преодолевают слои жира и мышцы послушны ему. – На Тасосе, здесь остров есть – Тасос, продают очень хорошую гостиницу на самом берегу. Продают три брата. Они уже стареют, не хотят, чтобы дети-внуки ссорились: эй, а какая твоя доля?! а моя такая доля! – зачем? Гостиница – чудо! Собственный пляж. Все хотят купить. Немец один приезжал, как увидел – всё продаю и куплю! Загорелся. Из Волгограда один. Тоже очень хочет. Но мы хотим тебе помочь и уговорим, чтобы продали тебе. Такая там красота: сосновый лес, белый песок, море… – большой попытался причмокиванием дать более полное впечатление, но понял: недостаточно, – завтра поплывем, ты сам должен увидеть.
– И самое главное: англичане на два года вперед выкупили все номера. Два года будут туристы, – ласковый сам удивлялся: он никогда не думал, что так бывает. – Ничего делать не надо, – он завалился на бок, приоткрыл рот и сонно подзакатил глаза, показывая человека, которому в рот с расположенной над ним ветви сочится густая, сладостная жижа, – только получать. Как все хотят. Ты скажешь: я вас не знаю…
– Я вас очень хорошо знаю, – сказал он, – я вас много раз видел и всё знаю про вас.
Друзья зависли на долгое мгновение. Потом по очереди переглянулись, словно из глаз в глаза перепрыгивал небольшой зверек, поглядели человеку за спину, где должен был размещаться господин, но там, похоже, никого не было.
– Э-э, – сказал большой, – м-м-м…
– Может быть, в аэропорту? – беспокойный из последних сил удерживал чернеющими веками лоб. – В какой период?
– Если ты имеешь в виду, – большой все-таки поднялся на поверхность, – тот период, когда все мы как-то пробивались по жизни… То что касается меня, то это была – чисто милицейская подстава. Провокация. Особенно второй раз. С той, что якобы было четырнадцать лет…
– Ррр-рры!!!!! Р-р-р-ры! Ррррррр-ррры!!!!
Все вздрогнули: господин, нацепив маскарадную медвежью голову, вдруг выскочил на середину бара и рычал, ревел, расставив лапы, косолапил и приседал:
– Р-р-ры-ы!!! – что-то почуяв, оборвал себя, сдвинул медвежью личину на затылок жестом хоккейного вратаря, открыв багровое лицо. – Это я пошутил. В плане юмора. Мы же медведи. Давид, ты же не обиделся? Коста!
Он поднялся, вышел на улицу. Сначала он спустился к порту мимо парикмахерской, кофеен, кошек, ждущих подачек у рыбных ресторанов и пустых магазинов, – после обеда всё вымирает, он про это читал. Но от подножия горы, застроенной старым городом, повернул не направо – в порт и на набережную, а налево, под обрыв, вспугнув галок, заселивших крепостную стену.
За стройплощадкой (плитами укрепляли пирс) он нашел дорожку, вырубленную в скале для туристов, и двинулся по ней: сперва чуть вверх, а потом – ниже и ниже; пахло жаркой травой, летали бабочки на расписных крылах, исчезая всякий раз, когда он доставал айфон, чтобы сфотографировать, чтобы переслать никому, – море другое здесь, синее, как небо, как будет летом, когда пройдет зима, что ему предстоит; дорожка кончилась у плоского камня, дальше все желающие могли прыгать с глыбы на глыбу у самой воды, спасаясь от брызг, дальше глыбы поднимались, и дорожка возобновлялась, даже с железными поручнями, помогая обойти гору вокруг и закончить прогулку примерно в том же…
Ровно посередине – на косо легшей до самой воды плите – он остановился.
Но не успел сказать: «Всё равно, жалко будет уезжать», потому что заметил на камне горку снятой одежды и спортивные тапочки. В море спокойно плавала женщина. Вот сейчас обернулась и смотрела на него.
Наверное, гречанка. Если гречанке не холодно, то уж ему-то. Он и на Балтике, и в океане… Это у них зима, для русских – это самое настоящее лето!
Он отошел чуть в сторону, чтобы женщина не волновалась за свое добро, разулся и потрогал ногой воду: а ничего вода, даже теплая. Вода, это все знают, нагревается медленней воздуха, но и намного медленней отдает тепло.
Главное, быстро раздеться и пулей зайти. Побросав одежду, дрожа от паскудного ветра, он скорей-скорей спустился к воде, больно спотыкаясь о гальку, и, вздохнув, вывернувшись до самых гниющих внутренностей, бросился в воду, обезумев от холода, с ревом вынырнул и поплыл, забил руками, ногами, цепляясь за тепло и победно, вертанувшись с живота на спину и обратно, написав никому «а я сегодня купался», – женщина оказалась рядом, приветливо улыбнулась, как равному, их поднимала одна волна, он увидел, как буйками колышутся ее груди – вода соединила их странной, возбуждающей близостью, словно они больше, чем обнялись… Женщина тоже почувствовала это, и, неловко улыбнувшись, отплыла чуть в сторону, и, запрокинув лицо, посмотрела на солнце, и он так же лег на воду и посмотрел на то, что никогда нельзя увидеть до конца, – в слепящее; и быстро поплыл в сторону Афона.
Гипноз
Бывшая медсестра детского сада жила в среднем из домов, построенных отделением железной дороги. Три серых четырехэтажки с подвалами, печными трубами и большими квадратными окнами стояли вдоль Комсомольской между бывшим Дворцом пионеров, бывшим кинотеатром «Восход», переделанным в церковь, напротив дома малютки, где растили сирот, пока этот дом с мезонином не заметил, выбрал, перепрофилировал, отселил, поджег, потушил, выставил на продажу по остаточной стоимости и выкупил бывший мэр.
Казалось: не на что жаловаться – все сверстницы и подруги уже поумирали или в грязных постелях лежат, онемев, не зная, дадут им сегодня чего поесть? – а она, хоть и с палочкой, но своими ногами ходит до рынка и ездит на маршрутке в магазин низких цен.
И ночами, пытаясь уснуть без таблетки, она не жаловалась, а только жалела: напрасно, зря, зачем же столько боялась будущего? Нужно было беззаботно и радостно жить. А она всё боялась, и боялась – не того! Боялась времени, когда вырастут и разъедутся дети. С мужем они так привыкли к взгляду друг на друга сквозь вечернюю усталость над головами спящих детей, что ее страшило остаться вдвоем: а вдруг там, без детей, между ними уже ничего не осталось, пустота, и жить будет нечем?
Зря боялась – никакой пустоты: когда уехали дети, муж заболел (полный ответ всем: «онкология»), она узнала, что ад существует, для некоторых людей (и для нее) ад начинается уже на земле, и как счастливых влюбленных людей постоянно окружает невидимое пушистое сияние, так и люди, попавшие в ад, каждое утро просыпаются в объятиях невидимого раскаленного гроба и так привыкают к мукам, что продолжают различать вкус продуктов и даже находят поводы раздвинуть щеки улыбкой, и таких людей много: ад располагается в семьях, отдельных зданиях, поселениями в долинах, куда обычные люди забредают только по ошибке, целый народ, пораньше других ушедший из жизни, где имеет значение цветение яблонь, – матери безумцев и маленьких инвалидов, уроды, калеки, ухаживающие за лежачими, приговоренные, сознающие свое разрушение и уход, не нашедшие денег глушить ежедневную боль, похоронившие ребенка, забытые детьми, потерявшие смысл.
Мужу сделали операцию и отпустили домой, он начал слабеть так, что упал на улице, сдавали анализы: низкий гемоглобин, почему-то у вас низкий гемоглобин. Хирург не хотел встречаться, мужа ее не помнил, но в коридоре взял все-таки в руки листок с анализами:
– Если слабость, разбираться надо с причинами. Да нет, с операцией это не может быть связано. Берите направление, везите его в Тулу, в гематологический центр.
– А кто мне даст направление? Как же я довезу его в Тулу?
Хирург пожал плечами, его отвлек звонок; хирурга все хвалили, но он был устроен как автомат: включался и различал людей, когда в прорезь подавали деньги – у нее столько не было.
Она поднимала гемоглобин гранатовым соком и медом, муж не вставал и не ел, высох, она уговаривала:
– Поешь, а то будем хоронить, все осудят: так она его не кормила!
– А ты меня поддуешь!
И засмеялись; хоронили по-старому, из дома, и попрощаться довольно много собралось людей, и бывший начальник дистанции пути (это отметили многие) по такому морозу всё время простоял без шапки.
Муж отпустил ее из ада пожить. Сын давно утонул на подводной лодке «Курск» и вернулся домой памятной плитой со стороны улицы – она сама мыла мрамор, гранит или что там со стремянки, а летом выставляла цветы в горшках на предусмотренную полку. Дочь пылесосила с восьми до семи в московской гостинице, снимая «однушку» с двумя такими же, но очень удачно – не видятся, все в разные смены. На непривычной свободе зажила она телепрограммой – жизнью «звезд», всех знала и многих жалела – так старались «звезды» ее порадовать, а у самих в личной жизни как-то всё не ладилось, одна нервотрепка, суетятся, суетятся, то с тем, то с другим, а личного счастья так всё и нет – радовалась за себя: а вот у нее спокойствие, всё определилось, бояться нечего – и опять ошиблась!
Дура, столько ночей боялась того, чего не будет, и такая ж дура, что теперь белым днем ходила без страха, хотя и замечала: жизнь другая. Город заселили черные, это произошло постепенно и началось давно, но, проживая в аду, она покидала квартиру на небольшое определенное время, слепая от постоянного гнета, а теперь, когда вернули время целиком, она и заметила, что с юга пришел и обжился в подвалах ее города смуглый народ, разделенный на племена: племя укладчиков асфальта, племя немых уборщиц, племя дворников, племя заправщиков на бензоколонках, племя узкоглазых девочек в аптеках и сбербанке, племя продавщиц в платках, племя строителей и самое опасное – шепчущееся и перемещающееся стайками племя непонятно чем занимающихся и непонятно на что живущих парней в спортивных куртках; черные пришли навсегда, вместо нынешних; нынешние учились различать: если толстая шея – это киргиз, а у таджиков большие глаза, – и чувствовали себя гостями.
Черные ее не замечали – ползает старуха… Чудно́ ходить по рынку: галдят – ни слова не понимаешь, всюду одна, двух слов не с кем. Она и не замечала, как что-то огромное, состоящее из немигающих глаз, сплошное окружает ее, втягивает в середину и – сомкнулось!
Весело ее окликнули:
Поделиться книгой: