Почтовый круг

— Ничего, кто-нибудь покормит, — сказал Сосновский. — Не в лесу же они, люди рядом живут. У меня в Шаманке сестра живет, я ей сейчас позвоню. Она с ними побудет. Ты, Наталья, не волнуйся, все будет нормально. А завтра с утра дела свои сделаю и обратно полечу, сам их проведаю.

Не договорив, Сосновский поднял у куртки воротник и пошел к аэровокзалу. Илья молча посмотрел ему вслед. Таким расстроенным он его не видел. В том, что Сосновский сделает так, как пообещал Говориной, он не сомневался.

Говорина заплакала.

— Ну вот, снова за свое, — взяв ее за руку, проговорила Варя. — Все будет нормально. Сейчас мы приедем. А к вашим ребятишкам Илья залетит, узнает, что и как.

— Зайду, обязательно зайду, — подтвердил Чупров.

Говорину занесли в приемный покой. Варя дала Илье халат, и он пошел к Оводневу. «Сказать или нет, что привез Говорину? — подумал Чупров. Решил промолчать. — Узнает сам, а если надо, попросится к ней, отвезут на каталке, тут рядом — лететь не надо».

Оводнев лежал на кровати, читал книгу. Увидев Чупрова, отложил книгу в сторону, лицо расплылось в радостной улыбке. Илья отвел глаза в сторону и неестественно бодрым голосом воскликнул:

— О-о! Пока я летал, дело, видимо, на поправку пошло! Уже читаем!

Лицо Оводнева еще улыбалось, а в глубине глаз мелькнуло что-то темное, звериное, и это странное несовпадение выражения глаз и лица поразило Чупрова.

«Догадался», — понял Илья.

— Значит, вернулся. Ну ладно, — сломав тишину, расслабленно сказал Оводнев. — Выходит, судьба у меня такая.

— Завтра снова лететь. На прииск Удачный, — желая уйти от неприятных расспросов, сказал Илья.

— На прииск, говоришь? — Оводнев повернулся к летчику всем телом. — Там ведь мой отец похоронен.

В прошлом году мы школу там строили, и вот я как-то решил разыскать могилу. Не нашел. Все заросло, сровнялось. Ничего не осталось от человека. Для чего жил, чего хотел! Никому не известно.

Оводнев стиснул зубы, на щеках вспучились желваки.

— Пока живешь — всего хочется, — горестно продолжал он. — Стараешься от других не отстать. А стоило рвать жилы? Мне бы подлечиться, отдохнуть, так нет, все мало было.

Оводнев на секунду задумался.

— Вот что, Илья, — уже другим, заставившим Чупрова вздрогнуть, хриплым голосом произнес он. — Здесь у меня под матрацем деньги, сберкнижка. Всего пятнадцать тысяч. Если что со мной случится, забери их себе. Похоронишь меня, а то и закопать некому будет. — Слабая усмешка поползла по лицу Оводнева. — Закопают, конечно. Еще никто по эту сторону не оставался. Я знаю, парень ты надежный, сделаешь все, как надо. И поминки справь как полагается. А что останется, распоряжайся как своими. Ты не бойся, деньги не краденые. Заработал. Все хотел заново жизнь начать, а выходит, свою, которая была, зря прожил. Вот тебе мой совет: живи сейчас, каждый день и не откладывай на завтра. Деньги — что бумага. Здоровье на них не вернешь. Все равно растащит кто попало. А тебе они пригодятся.

— Степан Матвеевич, ты, думаешь, один с такой болезнью? Вылечат, — неуверенно произнес Илья.

— То-то и оно, что не один. Я ведь все, Илья, чувствую. Человек, он ведь как устроен, ему говорят, а он верит, вернее сказать, заставляет себя верить, цепляется на соломинку. Только самого себя не обманешь. — Оводнев тяжело вздохнул, сжал посиневшие губы. — Организм, он чутко слушает себя и когда-нибудь скажет: все, не могу больше, нет сил… Умирать, конечно, не хочется. Походил бы еще, погулял, а чувствую: не выкарабкаться, — с глухим присвистом закончил Оводнев.

Скрипнула дверь, в палату заглянула Варя, глазами поманила Илью в коридор.

— Иди, Илья. Варя тебя зовет. — Голос у Оводнева потеплел. — Счас тебе про меня, про мою болезнь конспиративно говорить будет. Чтоб я не услыхал, чтоб не волновался. Так ты ей скажи: в дом инвалидов не поеду. Нечего и себя и людей мучить.

— Степан Матвеевич, что ты раньше срока себя хоронишь? — возмутился Чупров. — Уж от кого, а от тебя я не ожидал. Вчера я в Нойбу паклю завез, говорят, скоро аэропорт строить начнут. Без твоей помощи не обойдутся. А там еще в Старую Елань Сосновский собирается тебя пригласить.

Оводнев некоторое время молча смотрел на Илью, улыбнулся одними глазами:

— Уж кого, кого, а плотников всегда найдут. Что, на мне свет клином сошелся? Не хочу я больше ничего. Все. Сгорел. Отжил. Хватит.

Сердце у Чупрова сильно застучало. Едва сдерживая себя, он медленно, с расстановкой проговорил:

— Наталью Говорину я сейчас привез. Из тайги привез. Считай, с того света выдернул.

— Как, Наталью? — округлил глаза Оводнев. — Где, где она? Обманываешь!

— Здесь она, — кивнул головой на дверь Чупров.

— А ребятишки?

— А ребятишки там. В Шаманке. Одни остались. И сын твой там.

— Илья, родной ты мой, — сбиваясь на свистящий шепот, пролепетал Оводнев. — Сходи, попроси коляску. Я хочу к ней.

— Не пустят. Она сейчас в операционной, — ответил Илья. — Завтра навестишь.

Варя ждала в коридоре. Они вышли на улицу. Молча дошли до больничных ворот и свернули в сторону Вариного дома.

— Как она там? — спросил Илья, ожидая, что вот-вот Варя остановится и скажет ему до свидания.

— Говорина?.. Ничего. Плачет. Детей жалко. Тяжелый сегодня день. Устала я.

— Послушай, Варя, а с кем ты сына оставила? — осторожно спросил Илья.

Варя удивленно взглянула на него, помедлив, ответила:

— Мама ко мне прилетела. Забрала его к себе.

— Значит, подальше от меня отправила!

Илья ждал, что же ему ответит Варя.

— Знаешь, Илья, я ведь специально на этот рейс попросилась… Услышала, что ты летишь, и попросилась, Я тогда уехала и решила: все, конец. А потом письмо пришло от Воробьевой. Давай, пишет, Варюха, к нам. Приезжай и сына привози. Ты не смотри, что она такая с виду грубая, на самом деле она добрая. Вот возьми Оводнева. Она за ним, как за малым ребенком, ухаживает. Белье стирает, по ночам дежурит. Привезли-то его, сам знаешь, чуть теплого. Инфекционный миелит. А тут ты еще с этим спиртом. Разозлилась я тогда на тебя… Думала про себя: ездит, хлопочет для других, а ко мне не мог приехать. Знаешь, как обидно было. Ну почему ты тогда не приехал, не разыскал меня!

— Я же тебе писал, а ты не ответила.

— А кто была та девушка?

— Да она мне никто! — воскликнул Илья. — Просто школьная подруга. Может, у нее и были какие планы, кто ее знает, но у меня-то их не было.

— Вот как! — Варя с интересом поглядела на него. — Честно говоря, до сегодняшнего дня я не предполагала, что на тебя можно положиться. Я ведь знаю: ты не должен был взлетать с озера. Мне Сосновский все объяснил, пока ты к соснам ходил.

Илья оглядел улицу. Городок спал. В окнах домов уже не было света, редкий ряд фонарей на столбах освещал пустую улицу.

Чупрову не хотелось идти в общежитие, не хотелось шагать одному по скользкой заснеженной дороге, догадываясь, что и Варе не хочется оставаться одной.

— Вот что, Илья, — сказала Варя, проследив за его взглядом, — иди домой, тебе, наверное, рано вставать.

— Может, к тебе зайдем, чаю попьем? Я ведь у тебя еще так и не был.

— Как хочешь, — отстраненно произнесла она и достала из сумочки ключ.

Утром Илья заскочил к себе в общежитие и неожиданно увидел Юшкова.

— Ну, брат, трудно застать тебя, — сказал Юшков. — У ребят спрашиваю, говорят: где-то на кругу. Не надоело еще?

— Ага. Замотался, — рассеянно ответил Илья. — Бросил бы все и уехал отсюда… Вчера женщину привез. Помнишь шаманскую почтальоншу? В последнее время она в лесу работала, сучья рубила. А тут такая штука приключилась, прямо на работе скрутило ее. Четверо ребятишек осталось, один из них сын Оводнева.

— Постой, постой! — остановил его Юшков. — Точно. Он одно время в Шаманке жил у нее. Я еще над ним посмеивался. Вот, говорю, аэропорт построил и о пассажирах побеспокоился, будет теперь кого возить.

Чупров налил в чайник воды, поставил на плитку. Юшков молча следил за ним.

— Долго ты собираешься так жить? — прищурившись, ехидно спросил он. — Пора бы уж семьей обзаводиться.

Илья, улыбаясь, глянул на него через плечо.

— Уж не сватать ли ты меня приехал?

— Точно, сватать! — засмеялся Юшков. — Хватит тебе болтаться. Пора переходить на порядочную технику. В мае очередной набор. Нужно твое согласие. Налет у тебя позволяет. С начальством я уже разговаривал, командир не против. Пойми, Илья, сколько ты потерял времени. Сейчас упустишь момент — всю жизнь жалеть будешь. По себе знаю: Север засасывает. На черта сдались тебе эти охотники. Что ты для них стараешься? Не пойму. Пока не оброс мохом, уходи. Потом труднее будет, найдешь тысячу оправданий. Отработала одна ступень, включай другую. Покатишься туда, откуда начал. В авиации уходить надо вовремя. Что тебя удерживает? Семьи нет…

— Вот здесь-то ты ошибся, — улыбнулся Илья. — Сын у меня есть. Варю Симакову помнишь?

— Как не помнить, помню, — удивленно протянул Юшков. — Сам с ней тебя когда-то знакомил. Хорошая девушка. Забирай ее и мотай в город. Она, я думаю, возражать не будет.

Посидели еще немного, попили чаю. Прощаясь, Юшков напомнил Илье:

— Надумаешь, приходи. Все, что в моих силах, сделаю.

— Ладно, подумаю.

Самолет шел в Иркутск.

Чупров сидел в непривычном для себя пассажирском кресле, поглядывал в боковой иллюминатор. Слева, закрывая собой полнеба, догоняла темнота, но крыло упиралось ей прямо в середину, не подпуская близко к самолету. Чупрову хорошо было видно, как чуть правее по ходу полета, сужаясь и остывая, к пилотской кабине сползал узкий клин вечерней зари. Из темноты уже проглядывали тусклые подслеповатые звезды, самолет шел как раз по линии, разделяющей день и ночь.

Давно он не был в Иркутске, где вырос, где жили мать с отцом. После всего того, что произошло с ним за эти последние дни, Илья остро почувствовал необходимость прилететь домой: рассказать старикам о почтовом круге, о жизни в Чечуйске, об этом странном человеке Оводневе, к которому неизвестно почему привязался и, конечно, о Варе и своем сыне…

Вспомнил, как впервые прилетел в Чечуйск. После училища он мечтал остаться в городе. Больше всего тогда ему хотелось пройтись в форме по улице, где все тебя знают. А вышло иначе. Не нашлось ему места в Иркутске.

Вспомнил свой первый полет по кругу. В сентябре это было. Заночевали они тогда в Удачном, прижала погода. Холодно и неуютно было на улице, дул ветер, на крыше глухо постукивала оторванная доска, тонко позванивали стекла. Ночью, когда легли спать, окно не выдержало напора ветра и повалилось прямо на Илью. Вспомнил, как развозил по кругу детские коляски, ванночки. В каждом поселке его знали как облупленного, и почтовый круг, все эти северные поселки стали для него родными, как и его собственная улица, по которой когда-то ему так хотелось пройти в форме. «Ну а, собственно, что я теперь теряю? — думал Илья. — Что дал мне Север? Для чего летаю, живу? Этого ли я хотел? Нет. Конечно, нет. Но дать согласие на переучивание, значит, уехать навсегда из Чечуйска». И, едва подумав об этом, Илья ощутил в себе какую-то раздвоенность: старое еще не прошло, а новое не наступило. Но он уже видел эту грань, разделяющую прежнюю налаженную жизнь и ту новую, которая стояла на пороге.

Отцовский штурвал

I. Посадка в тайге

Они упали в тайгу, возвращаясь в Иркутск с Севера. В тот день, под вечер, они сели в Бодайбо, забрали там золото, двух пассажиров и после взлета, в двухстах километрах от Киренска, напоролись на грозу. Еще на земле командир летающей лодки Василий Сушков узнал: метеостанции вдоль Лены дали штормовое предупреждение, но он надеялся до непогоды проскочить до Грузновки, а это почти дома, до города всего два часа лету.

Сначала гроза не показалась ему опасной. Серый козырек облаков, с виду безобидный, тонкий, незаметно закрыл небо, самолет нырнул под него, как в невод, и через несколько минут уперся в темную стену, которая время от времени озарялась мертвящим лиловым светом.

— Черти сварочным аппаратом балуются, — невесело пошутил Сушков.

Бортмеханик Никифор Сапрыкин, поморщившись, мельком взглянул на командира. Летал он давно, верил и разные приметы: не позволял свистеть в самолете, возил в чемодане подкову.

— Надо обходить, — приподнявшись на сиденье, сказал он. Сапрыкин знал: Сушков торопился в Иркутск, и, даже не догадываясь, чем вызвана такая спешка, не стал уговаривать командира вернуться в Бодайбо.

Сушков развернул самолет, ушел с трассы влево, в той стороне небо было светлее. Но уже через несколько минут и там стали попадаться облака, по лобовому стеклу ударил дождь.

Сушков беспокойно поерзал на месте: возвращаться не хотелось; он еще повернул влево, самолет выскочил в свободный от облаков длинный ломаный коридор, который шел вдоль грозы.

«Будто специально для нас оставила, — подумал Сушков, — проскочим». Он еще не знал, что это мотня — западня. Через пару километров они увидели сине-черное нутро грозы… Теперь уже полыхало со всех сторон. Время от времени в разрывах облаков мелькали серые, шишкастые, точно остриженные наголо, макушки гольцов. Самолет корежило, бросало. Оглянувшись на крыло, Сушков увидел, что оно раскачивается, точно фанерный лист. Короткий, как удар, блеск молнии высветил лопасть винта, он ясно разглядел ее всю до мелких царапин. В это мгновение ему показалось, что винт остановился; он закрыл глаза, не веря тому, что увидел, вновь торопливо глянул на винт. Теперь все сошлось, мотор работал, как и положено, перед глазами стоял матовый вращающийся диск, он озарялся багряным светом, и тогда Сушкову показалось: внутри самолета что-то горит. Ему стало страшно. Летал он не первый год, но в такой переплет попал впервые. Стараясь успокоиться, он посмотрел в пассажирскую кабину, увидел застывшее сиреневое лицо сопровождающего груз Лохова, рядом с ним вспотевшего начальника изыскательской партии Изотова. Тот приник к боковому иллюминатору и изо всех сил тянул набрякшую, перехваченную тугим воротом рубашки шею.

«Тебе-то что там смотреть? Уж сидел бы на месте», — подумал Сушков.

Изотов будто услышал его мысли, отвернулся от окошка и, поймав взгляд летчика, испуганно втянул голову в плечи.

«Нужно что-то делать, — тукалось, билось в голове у Сушкова. — Но что? Возвращаться поздно. На что решиться? Сам влез, сам и выкручивайся. Тут уж никто тебе не поможет. Нет, вперед — только вперед».

Бортмеханик мельком глянул на командира и, приподнявшись, задернул шторки на лобовом стекле.

— Чтоб гроза на психику не давила, — объяснил он. — Тут уж пан или пропал. Нам бы на Киренгу выскочить, там можно сесть.

Он достал полетную карту, стал водить по ней заскорузлым пальцем. Сзади к нему пристроился Изотов, выцветшими главами уставился в карту. Сушков заметил: щека пассажира дергалась — и казалось, он подмигивает карте.

«Испугался, бедняга», — подумал Сушков. Слабость Изотова подействовала на него отрезвляюще, он успокоился, забыл про грозу, остальной мир перестал существовать, сузился до размеров кабины. Он видел перед собой только приборную доску да серое, угрюмое лицо бортмеханика, которое было для него сейчас самым надежным прибором.

Через некоторое время Сапрыкин тронул его за плечо:

— Вроде бы проскочили, болтать меньше стало.

Он сдернул шторку, заглянул на землю, но чувствовалось — уже для успокоения. Разглядеть там что-нибудь было невозможно, по стеклу оплошным потоком лилась вода. Минут десять они летели ровно. Казалось, гроза отпустила их, но тут Сушков ощутил: с самолетом что-то случилось. Он определил это по лицу бортмеханика. Так и есть. Сапрыкин впился взглядом в счетчик оборотов двигателя, затем медленно пошевелил сектором газа.

— Обороты упали, — виновато пробормотал он.

— Тянет пока, может, выкарабкаемся, — с надеждой глянул на него Сушков.

Но самолет продолжал терять высоту, мотор с каждой секундой бормотал глуше, невнятнее.

— Выбрасывай груз! — крикнул бортмеханику Сушков. — Иначе упадем.

Бортмеханик, согласно кивнув, отстегнул привязной ремень и, скособочившись, бросился в пассажирскую кабину. И неожиданно отпрянул — прямо на него смотрел темный глазок пистолета.

— Только притронься, застрелю! — сдавленным голосом крикнул Лохов. Он стоял над грузом согнувшись, в глазах плясал сумасшедший огонек.

— Да ты что, очумел?! — опешил Сапрыкин, Он обернулся к пилотской кабине: — Командир, скажи ты ему, убьемся ведь, если не выбросим груз. Видишь, мотор не тянет.

— Выбрасывай, мать твою за ногу, — заорал из кабины Сушков. — Кому говорят!

Бортмеханик сделал шаг к Лохову, тот вновь поднял пистолет.