Почтовый круг

— Там немного: несколько тюков да пара ящиков. Грузчиков, сам знаешь, нет. Поможете?

— Вот так всегда. Слетай да еще загрузи, — пробурчал Чупров. — Что я тебе, грузчик?

— Да я помогу, — засуетился Сосновский. — Ты только самолет к складу подгони. Груз легкий, всего тонна. Мы его мигом забросаем.

Не смог Чупров отказать бывшему асу. И слетать согласился, и сам же загрузил самолет.

После взлета пятнадцать минут они летели строго на север, пока не выскочили на Тунгуску. Над ней сломали прямую линию полета и взяли курс на Нойбу. Чупров отметил: чисто стало над тайгой, не то что в декабре. Воздуху много. Значит, прибавился день. В декабре солнце в эти часы цепляло горизонт, а сейчас между капотом самолета и солнцем уже образовался просвет, и в этот просвет наплывала, будто проявляясь на фотобумаге, нойбинская Верблюд-гора, хотя до нее было еще около ста километров. «Хорошая погода стоит, — подумал Илья. — Видимость — миллион на миллион. Солнышко к лету покатилось».

Лунев не шелохнувшись сидел на бревнах, поджав под себя ноги, будто и не покидал своего места. На нем была старая каракулевая, с кожаным верхом шапка, которую несколько лет назад он выменял у Юшкова, отдав ему взамен ондатровую. Желтая обшарпанная кокарда, которой полагалось быть посреди лба, смотрела куда-то в сторону поселка. И лишь глаза, темные, блестящие как пуговицы, запрятанные в узкие щелочки, приветливо глядели на летчиков.

— Вот хорошо, что ты прилетел. Подожди меня маленько, — протянув руку, быстро проговорил Лунев. — Я домой сбегаю. Шкурку я ему достал. Добрая шкурка, огонь.

— Не надо, Тимофей Петрович, — остановил его Илья. — Некому ее дарить. Мария замуж за другого вышла.

— Э, паря, добегался, — причмокнул губами Лунев. — Надо было ее сюда везти. А там… Там оно, конечно, все могло быть.

Лунев почесал затылок, нащупал рукой кокарду, сдвинул ее немного в сторону лба, подставив при этом к носу ладонь ребром, — так обычно делал Юшков, проверяя местонахождение кокарды. И ничего, что уже через минуту шапка по-прежнему сидит криво, главное — все сделано по правилам.

— Вот еще что, — вспомнив, сказал Лунев, — тут экспедиция к нам перебралась. Буровики. Нефть ищут. Дом им нужен. Ты узнай: может, Степан их пустит на квартиру. Что дом-то пустовать будет. Они даже предлагали купить и деньги сулили хорошие. Если не придется ему сюда вернуться, то пусть продает. Деньги ему сейчас ой как понадобятся.

— Хорошо, я ему передам, — ответил Илья. — Давай мы разгружать будем, а ты сбегай за письмом. Отвезу Степану Матвеевичу.

В Старую Елань прилетели уже под заход солнца.

Сосновский показал, куда поставить самолет, подкатил аэродромный подогреватель.

— Счас зачехлим — и ко мне. Хозяйка уже ждет, приготовила ужин, — сказал он, затягивая лямки у чехла на двигателе. — А доктора нет. Просила не беспокоиться. В Миронове она, звонила оттуда, там и ночевать будет, — Сосновский помолчал немного и уже раздумчиво добавил: — Утром приехала и первым делом меня осмотрела, В нос закапала вакцину. Я ей говорю: сроду не болел. А она — для профилактики, говорит. Завтра обратно в Чечуйск собирается. И я с вами. Начальство вызывает. Отчитываться надо.

Сосновский был старшим на почтовом кругу. Местные аэропорты находились у него в подчинении. И Сосновский держал марку: лично присутствовал на посадке, встречая самолеты с флажком у посадочного знака. Вообще такой необходимости не было, так встречали в былые времена, но он верно хранил традиции. Летчики любили останавливаться на ночевку в Старой Елани. Сосновский, как правило, приглашал их к себе, расспрашивал о полетах: кто куда летал, где ночевал, кого видел?

— Полеты как полеты. Коробки, мешки. Одно и то же. Надоело, — нехотя отвечали летчики. — А у тебя не аэродром — цирковая площадка. На заходе гора, того и гляди голову свернешь. Шаманка, сам знаешь, западная. Чуть ветерок подул — крышка. То ли дело Чечуйск.

— Да у меня не аэродром, а стол, яйца катать можно, — обиженно отвечал Сосновский. — Вот, дай бог, нефть или газ найдут, по-другому заживем. Полосу бетонную построим, вокзал под стеклом. В Старую Елань не только из Иркутска, чего уж там, прямо из Москвы самолеты летать будут.

— Медведей отсюда возить, — подначивали летчики.

— Молодые вы, глупые еще, — качал головой Сосновский. — Не то, что мы. Учат вас, учат, а вы полетаете немного и в город норовите сбежать, а нас по ускоренной программе готовили. Научили в воздухе держаться — и в бой. В сорок втором немец Дон перешел. Бросили нас в самое пекло…

И тут Сосновский преображался, лицо разглаживалось, слова, цепляясь друг за друга, вылетали без натуги, сами собой.

— Лечу, а у самого в голове одна мысль, — твердым, помолодевшим голосом рассказывал он, — лишь бы ведущего не потерять. Вдруг откуда-то самолеты посыпались. Примечаю: не нашей конструкции. Я головой повел, а один уже рядом летит. И кресты вот такие, как оконная рама. И лицо летчика видать. Забыл я про управление, смотрю на немца. И вдруг что-то непонятное, чувствую, валиться самолет мой стал. Взглянул на приборы — точно, падаю! Я раз, шарик в центр загнал. Как учили. Дую по прямой. И мысль такая нехорошая шевелится, вот он, конец, пришел, если не собью, то упаду. Потом так осторожненько повел глазами. Уж больно мне напоследок посмотреть на немца захотелось. А он рядом летит и ладошкой около виска крутит, мол, свихнулся русский. И тут облако на пути попалось. Я — в него. И верите, нет — ушел. Едва свой аэродром отыскал. Один ведь остался. Потом я еще вылет сделал. А на третьем полете мы уже с ним на виражах. Я за ним, он за мной. И друг друга пулеметами. Захожу я ему в хвост — и на гашетку.

— Неужели сбили? — ахали летчики.

— А то как же! Я им спуску не давал. А вы тут мне — аэродром неудобный. Чуть задует ветерок — уже сидите.

Чупров на местные аэродромы не обижался и не жаловался. Он знал, если летчики цепляли Старую Елань, так для того, чтобы подразнить Сосновского.

Зачехлив самолет, пошли в пилотскую гостиницу.

— В город от нас скоро уедешь? — спросил Илью Сосновский.

— Это как понимать? — остановился Илья. — Гонишь, что ли?

— Нет, не гоню. Тебя гнать! Упаси бог.

— Кто его знает, может, и уеду. Я ведь подписку не давал всю жизнь здесь работать.

— Ты не торопись. — В голосе Сосновского Илья уловил просьбу. — Такие, как ты, здесь нужны. Что там, на магистралях, делать? Полеты как на трамвае, каждый раз по тем же линиям.

— Ну а здесь что? Почтовый круг. Одно и то же. Все друг про друга всё знают. Возьми ночью выйди на крыльцо и кулаком помаши. А утром все деревня будет спрашивать: кому это ты, Иван Петрович, грозился? Разве не так?

— Так-то оно так, — рассмеялся Сосновский. — Но разве это плохо, что мы друг про друга все знаем. Зато на виду. Плохого ничего не допустишь. А в городе по-другому. В одном подъезде живут и как чужие.

— И здесь такое бывает, — насупившись, ответил Чупров.

— А-а-а, это ты, наверное, Степана Оводнева вспомнил, — оживился Сосновский. — И на старуху бывает проруха. Со Степаном случай особый. Я ведь его другим знал. Мы с ним когда-то на прииске жили. Хороший был хлопец, старательный. А лет десять назад Степан вновь в наших краях объявился. Я его случайно в аэропорту встретил. Говорю: «Давай в Шаманку или Нойбу начальником площадки». Не захотел. Гордый. Видно было: жизнь его похлестала. Теперь вот еще болезнь привязалась.

Илья молча слушал Сосновского. У него было такое ощущение, будто он подглядывал в свою прошлую жизнь, ту, в которую ему до сих пор не дано было заглянуть.

Утром в пилотскую неожиданно ввалился Пахомов. Был он в огромной меховой, задубевшей на морозе куртке, в собачьих унтах.

— Выручай, Илья, — сняв шапку, проговорил он. — Дизель в Нойбу отвезти нужно. Вот так нужно! — Пахомов подставил ладонь к горлу. — С Иваном уже договорился. Он не против. Я как узнал, что ты здесь, чуть не подпрыгнул от радости.

— Ты постой, не торопись, — остановил его Чупров. — Я Варю Симакову жду. Сегодня должен в город ее отвезти. А по пути еще на прииск залететь. Варя после обеда приедет, я уже узнавал. Она с утра опять звонила.

— Ну вот, час туда, час обратно. Глазом моргнуть не успеешь. Там нас встретят, я телеграмму дал. Ты пойми: ребята на буровой без света сидят. И работа застопорилась. Мы самолет запросили, но не обещают.

— Не обещают, говоришь?

Всякий раз, когда Илью о чем-то просили, он чувствовал себя беспомощным. Не мог он отказывать, не умел, не научился.

— Слетаешь, мы тебе премиальные заплатим.

— Ну, это ты брось, — нахмурился Чупров. — Слетаю и так. Только с одним условием, — Илья улыбнулся, чтоб зря землю не дырявил.

Дизель оказался громоздким. Пришлось открывать грузовую дверь. Сосновский принес веревки, и по настилу из толстых досок они затянули дизель в самолет. В Нойбе их никто не встретил. Лишь минут через пять после посадки по тропинке, ведущей к аэродрому, показался Лунев.

Пахомов выскочил из самолета, покрутил головой по сторонам и, убедившись, что встречающих и в помине нет, выматерился.

— Нет, не было, — ответил Лунев. — Вчера вечером ваши в магазин приезжали, а сегодня нет. А что вы там привезли?

— Дизель. Одни не снимем, — сказал Чупров. — Тяжелый.

— Ниче, — спокойно проговорил Лунев. — Я счас Кольку позову. Подстелим плахи и потихоньку вытянем. Сгружать — это не загружать.

С дизелем провозились до обеда.

Чаще всего рвется там, где не ждешь. Уже подлетая к Старой Елани, Чупров по голосу диспетчера понял: там что-то случилось.

— Прошу ускорить прибытие, — стонал в эфире Сосновский. — Поступило срочное санитарное задание. Доктор вас уже ждет. Сердится, — нарушив порядок радиообмена, добавил он.

«Ну вот, всегда так. Хочешь сделать доброе дело, а тебе оно боком выходит, — подумал Илья. — Если бы мой самолет был реактивным. А на этом тракторе много не выжмешь».

Только через полчаса они сели в Старой Елани. Варя ждала их около полосы. Туда же прибежал Сосновский. Выглядел он растерянным. Меховая куртка была распахнута, сразу видно — торопился, переживал.

— Как же это у нас нескладно получилось. Знал бы, ни за что не послал. А тебе, Илья, надо было настоять: не могу, мол.

— Что случилось? — перебил его Чупров.

— Нужно лететь в Шаманку, — хмуро сказала Варя. — Там на лесоучастке с женщиной плохо. Говорят, при смерти.

— А где этот лесоучасток?

— Я знаю, — с досадой произнес Сосновский. — Тридцать километров от Шаманки, на озере Медвежьем. Дорога туда никудышная, но можно подобрать площадку с воздуха.

Чупров глянул на часы. До захода солнца оставалось чуть больше двух часов.

— А на озере сесть можно? — спросил он.

— Нет, оно маленькое, не озеро — блюдце. Там километрах в пяти река, можно на нее. Я вам покажу. После войны летал я в этих краях. Заодно меня в Чечуйск увезете.

— Ну ладно, — торопливо сказал Илья. — Поехали.

Стараясь не встречаться глазами с Варей, он залез в самолет. Сосновский пристроился между летчиками.

На озеро Медвежье вывел он их точно. Илья подивился чутью бывшего летчика. «Ты погляди, сколько лет прошло, а не забыл!» — мысленно похвалил он его.

Под самолетом мелькнула просека, будто вычесанный гигантской расческой заснеженный склон. В распадке возле зеленого вагончика заметил людей. Сделав над ними круг, он полетел на реку. Вот здесь-то информация Сосновского оказалась неточной, до нее было двенадцать километров.

«Не успеют, — обожгла Чупрова мысль. — Пока доедут, солнце зайдет. Надо посмотреть озеро».

Он круто развернул самолет и полетел обратно. Озеро сверху напоминало овальное зеркальце с длинной тонком ручкой — от берега в глубь леса к вагончику шла проселочная дорога. Снизившись до пятидесяти метров, они «прошлись» над озером. Едва под самолет набежала береговая черта, второй пилот засек время по секундомеру. Белое ровное полотно снега проскочило за несколько секунд.

— Больше двухсот метров, — доложил он, прикинув на штурманской линейке.

«Должно хватить, — подумал Илья. — Самолет почти пустой, холодно. Лишь бы больную привезли вовремя, а там дело техники».

Сделав еще один круг над озером, они стали заходить на посадку. Но едва податливо сжался под лыжами самолета снег, Ильей овладело неприятное ощущение. Оно возникло не сразу, а на высоте, когда еще планировали на озеро, когда под крылом мелькнули последние деревья. Уж больно высокими показались они ему. И лишь отсюда, с земли, увидев сплошную тридцатиметровую стену леса, он понял: с озера взлететь нельзя, разве только на вертолете.

Он развернул нос самолета в сторону просеки и выключил двигатель. «Прилетели — мягко сели. Ночевка обеспечена. Утром придется пилить деревья. Надо было послушаться Сосновского. Сели бы на реку — и никаких забот».

Чупров вылез из самолета. Следом за ним, проваливаясь по пояс в снег, выскочил Сосновский. Было тихо и холодно. Лишь где-то за озером глухо тарахтел трактор. «Везут больную», — догадался Илья. Сжав губы, он посмотрел вверх. Небо над озером мутнело на глазах — надвигались сумерки. «Попробуй-ка сейчас все это объяснить Варе. Мол, не могу взлететь. Так, мол, и так, будем ночевать здесь, а больную придется везти на тракторе. Но в Шаманке нет больницы, там всего-навсего фельдшерский пункт. Ведь ее в город надо. Но почему именно сегодня, именно сейчас произошло такое? — Илья со злостью хлопнул себя по колену. — Зачем поторопился?»

— Пожалуй, не взлетим, командир, — оглядевшись по сторонам, сказал Сосновский. — Лес уж больно высок. Вот если бы дорога пошире была, тогда можно туда взлететь. — Он махнул рукой в сторону просеки. — У меня однажды такой случай уже был во время войны. Летал я тогда в Брянские леса, возил партизанам боеприпасы. Как-то прилетел к ним, гляжу, костры горят, а аэродром, мать ты моя, чуть больше стола! Что делать? Садиться надо. Ждут меня там. Сел. Разгрузили самолет. Обратно раненых вывозить. Ходил я, ходил по поляне, шагами мерил — не взлететь. Но потом нашел выход. — Сосновский вздернул голову, прищурившись, заглянул Илье в лицо: — Веревками самолет к дубам привязали. Я двигатель вывел на форсаж, и по моей команде партизаны веревки обрубили. Меня с той поляны выбросило как из катапульты.

«Уж больно складно получается. Раз — и взлетел!» — недоверчиво подумал Илья и оглянулся на второго пилота. Тот молча смотрел на него. «Ну что, командир, будем делать? — прочитал Илья в его глазах. — Ночевать?» — «Придется, куда денешься, — также глазами ответил ему Илья. — Что, брат, поделаешь, влипли».

Приняв решение ночевать, Чупров для очистки совести пошел на просеку. Ему хотелось посмотреть, много ли придется валить деревьев, чтобы расчистить проход для взлета. Минут через пять он вышел к дороге. В ровном частоколе леса была узкая брешь. По краям две высокие лесины; казалось, они сторожили выход из озера. Между ними Илья насчитал двадцать шагов. «Тютелька в тютельку — по размаху крыльев. Как в бильярде. Но самолет не шар, зацепишься — набьешь полный рот снега. Придется спилить, чтоб уж наверняка».

Из низины выехал трактор и, поровнявшись с Чупровым, остановился. Илья заскочил на гусеницу, заглянул в кабину. На сиденье рядом с трактористом сидела Говорина. Бледная, худая, она не походила на себя. Сжав губы, отрешенно смотрела куда-то вверх. «Вот тебе на! — огорошенно подумал Илья. — Когда же это она успела? Вроде все нормально было».

— Слава богу, вовремя подоспели, — облегченно вздохнул тракторист. — Она сознание потеряла. Горит вся. Мы вас, считай, с самого обеда ждем.

Следом за Ильей к трактору подбежала Варя. Илья подал ей руку, помог подняться на гусеницу.

— Илья, нужно ее в город, — осмотрев больную, сказала Варя. — Срочно, сию минуту. Здесь ничего сделать нельзя.

И тут Илья почувствовал, как по телу пополз холодный пот. До сих пор, пока он не видел Говорину, он еще надеялся, что больной не так уж плохо, что будет еще какой-то выход, но, едва глянув на Варю, понял: выхода нет. Нужно взлететь сегодня, сейчас же. Он машинально, еще не отдавая себе отчета, для чего это ему, будто прицеливаясь, поглядел вдоль дороги на самолет.

— Слушай, парень, у тебя топор есть? — перекрывая трескотню двигателя, крикнул он трактористу.

— Нету. Здесь не топор — пила нужна, — поймав взгляд Ильи, брошенный на деревья, ответил тракторист. — А она в вагончике.

— Сколько туда ехать?

— Минут сорок, — подумав, ответил тракторист.

— Туда сорок, обратно сорок. Много. Стемнеет — вообще не вылетим. Давай к машине, — решившись, крикнул он трактористу.

Говорину внесли в самолет, положили на носилки. Второй пилот захлопнул дверь. По каким-то ему одному известным признакам он понял намерение Чупрова.

Оттолкнувшись от винта и разогнавшись на ровном месте, к темным деревьям понесся снежный вихрь и, разрастаясь, полез на ветки и еще дальше, в холодное вечернее небо. Самолет заскользил вдоль берега, потом круто развернулся и помчался к дороге, туда, где виднелся узкий просвет, где, вытягиваясь во весь свой тридцатиметровый рост, понеслись навстречу сторожившие проход деревья.

Оторвались на середине озера. Самолет плотно лег на морозный воздух и полез вверх. Когда до деревьев осталось метров пятьдесят, Илья накренил, положил самолет на крыло. Совсем рядом перед глазами мелькнули разлапистые ветки, и в следующее мгновение лес проскочил, присел под самолет. Капот уставился в свободное от деревьев вечернее небо. И сразу же пришла обжигающая тело слабость, ощущение, чем-то напоминающее детский всхлип после долгого плача.

Чупров отдал управление второму пилоту и оглянулся в пассажирскую кабину, где на брезентовых носилках лежала Говорина. Возле нее, раскрыв медицинскую сумку, сидела Варя. Она наполняла шприц. Илья боялся уколов. Отвернулся, глянул через фонарь на землю, где, уменьшаясь на глазах, уходило под крыло белое пятно озера.

В наступивших сумерках замерцали слабые огни Шаманки. Илья попытался разыскать домик Говориной, но, кроме яркого пятна в центре поселка, ничего не разглядел. Все проглотила, растворила в себе серая морозная пелена.

— Я ведь ее хорошо знаю, — перекрывая шум мотора, закричал Сосновский и кивнул на Говорину. — Она из Старой Елани. Мы с ее отцом корешами были. Он в сором пятом в Корее погиб. Мать восемь лет назад умерла. Не везет ей… А вообще бабы народ терпеливый. Вез я как-то одну. Ну и в полете у нее начались схватки. И веришь, страшно мне стало. Я ей, мол, потерпи. А она мне: «Боже милосердный, ну сделай так, пусть хоть один мужик побывает в нашей шкуре».

В Чечуйск они прилетели ночью. На стоянке их уже ждала «Скорая помощь», которую летчики вызвали с воздуха.

— Илья, ты мне поможешь? — попросила Варя, заглянув в кабину.

— Да, да, конечно, — быстро ответил Илья. — Мне как раз к Оводневу заехать надо, ждет он меня.

Вдвоем со вторым пилотом они перенесли Говорину в машину. Рядом, забегая то с одной, то с другой стороны, крутился Сосновский.

— Мне это дело знакомо, — говорил он. — Во время войны я раненых повозил. Может, сотню, а может, и больше, кто их считал.

— Ой, куда же вы меня? — очнувшись, заплакала Говорина. — Мне домой надо. Там же у меня ребята не кормлены.