Интеллигент в первом поколении

— Вы что же, обо мне сведения собираете?

— Как вы плохо обо мне думаете, — вздыхал Красильников и садился на стул для пациентов. — Просто о вас всюду говорят.

— Говорят, очевидно, о моем муже? — уточняла Вера Николаевна.

— Никак мне не хочется верить, что у вас есть муж, да еще такая знаменитость.

— Вадим Сергеевич, у вас не повышенное давление? Давайте проверим?

— Всегда мечтал быть знаменитым, но кто-нибудь опережал меня: космонавт, писатель, модный актер. Теперь вот ваш муж.

— Оставьте в покое моего мужа, — возмущалась Вера Николаевна.

— Извольте, — покорно соглашался Красильников. — Между прочим, Вера Николаевна, я ему совершенно не завидую…

— У меня начинается прием.

— Приняли бы вы меня, по личным вопросам? — Он смеялся.

— А вы женитесь, — советовала Вера Николаевна, — вот и обеспечите себе ежедневный прием по личным вопросам.

— Я подумаю, — соглашался Красильников…

Постепенно разговоры по утрам превратились в привычку, а там — Вера Николаевна и заметить не успела — в необходимость. Если Красильников по каким-то причинам не заходил, она весь день хандрила, бывала раздражительна и суха с больными, объясняя это себе переутомлением и влажным климатом. В такие дни Вера Николаевна почему-то неизменно вспоминала свой родной юг, подруг и знакомых, теплые ночи у моря и само море, таинственно живущее среди земли. Там, на юге, думала Вера Николаевна, совершенно иная жизнь, и поэтому там невозможны такие люди, как Красильников. Только на краю земли можно сохранить этот тип мужчины. Как это ни странно, Вера Николаевна еще ни разу не усомнилась в том, что Красильников пошловатый мужчина. Первое впечатление — сильное впечатление, а оно было именно таким. Но еще удивительнее то, что именно эта воображаемая Верой Николаевной пошловатость Красильникова более всего привлекала ее к нему.

— Знаете, Вера Николаевна, — говорил на следующий день Красильников, — я подумал и решил, что мне жениться рановато. Женщины любят сильных мужчин, а у меня едва душа в теле… Женщины любят знаменитостей, а я пока даже в своем околотке мало известен. Женщины любят…

— Хватит, — перебила Вера Николаевна. — Я знаю женщину, которая полюбит вас и таким… бедненьким.

— Кто она?! — вскочил Красильников, — Где она?

— Рядом, — Вера Николаевна улыбнулась, — через кабинет от меня.

— У-у-у, — Красильников сел, — не люблю окулистов. Когда они заглядывают в глаза, мне всегда кажется, что они там видят больше, чем я хочу. А домашний окулист— это хуже инспектора ГАИ перед подвыпившим водителем. Вера Николаевна, на что вы меня толкаете?

— Кто ваши родители, Вадим Сергеевич? Старые интеллигенты?

— Мои?! — он искренне удивился. — Ну что вы. Увы, Вера Николаевна, в нашей семье я интеллигент в первом поколении.

Через два дня случайно Вера Николаевна узнала, что Красильников дважды заходил к Тоне. Прощался с нею и заходил к так не нравящимся ему окулистам. Вначале она удивилась, и только. Но когда Тоня, пунцовея круглыми щеками («здоровье краше всех румян»), с испуганным восторгом передала содержание их разговоров, которые носили чересчур смелый, даже рискованный характер, Вера Николаевна возмутилась.

«Вот он где, голубчик, карты раскрыл, — с тихим злорадством думала Вера Николаевна, — интеллигент в первом поколении. Конечно, он не женится на ней, но почему бы не побаловаться с милой пустышкой? Очень даже охотно. Итак, уважаемый Вадим Сергеевич, вас не хватило и на месяц. Далеко пойдете».

В таком духе она размышляла долго, весь день, тщательно заготавливая фразы, которыми хотела положить конец затянувшимся визитам Красильникова, но все получилось иначе…

— Вообразите, Вера Николаевна, — по своему обыкновению, с порога заговорил Красильников, — я решительно взялся ухаживать за Тонечкой. После наших академических бесед я просто наслаждаюсь тихим и уютным разговором о последних событиях в городе и даже рискую выражать свою точку зрения на современную семью.

Как всегда, он опередил ее, опередил своей искренностью и безвинным помаргиванием за стеклами полуроговых очков. Но ее почему-то задело, если не сказать больше, «академическое» определение их бесед. Что он хотел сказать? Она не знала, но вдруг почувствовала, что именно этими словами он сделал какой-то новый шаг в их отношениях, и на этот шаг надо отвечать.

— Значит, — Вера Николаевна решила говорить прямо, — если я правильно поняла, вас наши встречи уже не устраивают? Разговоры на отвлеченные темы, кабинетный официоз — не для вас. Гораздо больше вас привлекает нестрогий интим в полутемной комнате? Или ресторан, а потом полутемная комната и диван с думочками… Вы что предпочитаете?

— Я? — он странно посмотрел на Веру Николаевну, слабо усмехнулся и раздельно ответил: — Интим и диван с думочками…

Неожиданная вспышка раздражения прошла, и Вера Николаевна с ужасом подумала: «Что я ему наговорила? Зачем? Господи, всегда презирала медицинские откровения, свободный разговор на „любые темы“, а сама? Что же это такое?»

— Вера Николаевна, — Красильников поднялся, и никогда еще она не видела его столь серьезным, — в это воскресенье я улетаю на два месяца в Москву.

— Зачем вы мне об этом сообщаете? — тихо спросила она.

— Если у меня возникнет желание продолжить наши, — он подчеркнул «наши» и едва выговорил следующее слово, — беседы, можно мне вам написать?

— Конечно, — она попыталась и не смогла ответить шутливо, она просто почувствовала, что шутка сейчас — фальшь, бесцветная и зыбкая фальшь. И вот эту невозможность шутить опять же создал он и опять сделал новый шаг в их отношениях. Какой?! «Он вытворяет со мною все, что хочет, — растерянно думала Вера Николаевна. — Вздумается ему, и я начинаю паясничать, ему не до шуток — и мне, видишь ли, тоже возбраняется смеяться. Однако это уже слишком. В кого я превратилась? И главное — на каком основании?» Так думала она, а рядом, почти синхронно, работала совершенно иная мысль: «Он уезжает. В воскресенье он уезжает на два месяца. И что же, мне радоваться этому или горевать? А почему, собственно, я должна делать то или другое? Каким это таким образом отъезд Красильникова может влиять на Веру Николаевну Палашникову? Но он — уезжает. И скатертью дорожка…»

5

Уже через неделю после отъезда Красильникова Вера Николаевна поняла, что их свидания по утрам были куда серьезнее, чем она предполагала даже в самых тревожных мыслях своих. Утром она входила в кабинет, приводила в порядок стол, садилась в кресло и ловила себя на том, что ждет Красильникова. Ждет — и все тут. Знает, что он в Москве, знает, что ждать — глупо, и — ждет. Или представляет, как он с порога улыбается ей и что-нибудь шутливо говорит, быстрым движением поправляя очки… И в этот момент в кабинет влетала Тоня.

— Верочка, ты одна? Ужасно скучно. Я не знаю, куда себя девать, — тараторила Тоня. — Вчера ходила в кино, ужасно. А публика: кто храпит, кто матом выражается…

Вера Николаевна ждала письмо. Как-то тихо, исподволь она решила: если будет письмо, значит, так тому и быть. Чему именно — она не уточняла, не хотела уточнять, наперед зная, что готова на все. Эта готовность была в ее внутреннем состоянии, а не в мыслях и тем более не в словах. Теперь она забыла скучать и уже не думала о настоящей жизни. Ожидание, память и предчувствие вполне удовлетворяли ее.

Но писем не было. И она вспомнила его последнюю фразу: «Если у меня возникнет желание продолжить наши беседы…» Значит, не возникло? Но его отношение к ней уже ничего не меняло — она любила Красильникова.

«Вот так, девочка, — грустно иронизировала Вера Николаевна, — любовь в тридцать лет. Бальзаковский возраст. Оч-чень мило. А что же с Константином Ивановичем? Ошибка? Он старше на двенадцать лет? Но куда же ты, милая, раньше смотрела? Ничего не понимала? Позволь, для этого высшего образования не надо. Достаточно слышать свое сердце. Не услышала? Ах, бедное существо… Хорошо, любовь. Как ты ее представляешь? Развод или в любовницы к Вадиму Сергеевичу?»

И пришло письмо. Короткое и откровенное. Вера Николаевна ушла в парк и долго слушала разговор молодых листьев. Вспоминала строчки из письма, ощущая гулкие, напряженные удары сердца, и решительно не хотела думать о будущем. Слишком долго жила она будущей жизнью, чтобы теперь торопить настоящую. Мимо нее проходили молодые парочки — она им не завидовала. Вера Николаевна хорошо знала, как долог путь к настоящему чувству, как сложно в пути не растерять веру в него. И здесь, в парке, она решила все рассказать Палашникову, Она не хотела обмана, потому что любовь, думала Вера Николаевна, начавшаяся с обмана, не может и не должна принести счастье…

— Палашников, — твердо сказала Вера Николаевна вечером, — я, кажется, влюбилась.

Константин Иванович, читавший за столом газеты, машинально перевернул полосу, потом выключил лампу и положил руки перед собой. Он долго молчал. Молчала и Вера Николаевна, зачем-то упрямо рассматривая его грузные плечи и коротко стриженный затылок. Она боялась ответа.

— Кажется, — глухо, не оборачиваясь, проговорил Палашников, — или влюбилась?

Вера Николаевна, заранее настроенная воинственно, вначале возмутилась этой канцелярской формальности, но тут же поняла, какое большое значение может быть для Константина Ивановича, да и для нее самой, в этом слове «кажется». Кажется — неопределенная форма, которая еще позволяет на что-то надеяться, дает отсрочку, и только теперь, в эти секунды, Вера Николаевна до конца поняла, какой разговор она затеяла. Стало страшно. «А вдруг мне и в самом деле только кажется? — испуганно подумала она, — а завтра все пройдет — и что тогда? Что тогда?! Вновь тишина огромных комнат, вновь осточертевший круг, но которому она будет перемещаться, сонно и тупо опустив голову, а в центре этого круга — точка времени, которая с каждым новым кругом становится все более призрачной и эфемерной, как шагреневая кожа у Бальзака. Но ведь течение времени не изменится, будет ли она с Палашниковым или без него, точка неизменно существует в пространстве, положив предел всему земному, и какая разница — с кем она встретит этот предел. Значит, дело не во времени и даже не в тишине огромных комнат? В чем же тогда? В чем?! Ужасно глупо было затевать этот разговор, не переговорив с самой собой. Что же ответить? Вот сейчас, от одного-единственного ее слова, будет зависеть все. Что ответить? Оставить сомнительное „кажется“, и тогда останется корабль, на котором она в любое время сможет вернуться в свой заколдованный круг. Что ему сказать? Он ждет, он умеет ждать. Раньше мне казалось, что он специально сидит за столом и ждет, когда я усну. Утром я просыпалась— он уже опять сидел за столом. Так и скажу: влюбилась».

— Кажется, влюбилась, — Вера Николаевна закрыла глаза и откачнулась на спинку дивана. Оказывается, все это время она сидела в столь напряженной позе, что у нее заболела спина. — Кажется, Палашников, — тихо и равнодушно повторила она.

6

Дня три-четыре в отношениях Веры Николаевны и Палашникова чувствовалась напряженная натянутость, и, не сговариваясь, они старались встречаться как можно реже. Константин Иванович кочевал с одного совещания на другое, присутствовал на всех ученых советах и заседаниях, с необычайной для него твердостью отстаивал свою линию, горячась и с пылом обрушиваясь на оппонентов. Домой Константин Иванович приходил поздно, возбужденный спорами, и в такие минуты он нравился Вере Николаевне. Она пыталась представить его в молодости, когда он еще не был знаменит, не имел званий и степеней, и видела этакого безобидного, но упрямого увальня, которому надо помогать и внимательно следить за чистотой его носовых платков. Увы, когда они встретились, Константин Иванович уже не нуждался ни в том, ни в другом. Его привычки, симпатии и антипатии к тому времени окончательно сложились, кодекс домашнего быта был определен, и Вере Николаевне ничего не оставалось, как только приспособиться к его неписаным правилам и молча согласиться с его симпатиями и антипатиями. А так хотелось самостоятельности, она просто мечтала хоть раз предостеречь его от чего-нибудь, поправить, пусть в самом незначительном пустяке. В первые годы супружества Вера Николаевна с завидной смелостью бросилась в погоню за славой Константина Ивановича. Она не хотела быть просто женой знаменитости, она инстинктивно чувствовала, что для нее это будет слишком тяжелая и непосильная ноша, а потому стремилась к самостоятельности, отвоевывая свою маленькую независимость в семье, обществе, среди близких и знакомых. Однако не только догнать, но даже сколько-нибудь приблизиться к известности Палашникова так и не смогла. Слишком велика была дистанция, а она выдохлась уже на первых километрах. Пришлось свыкаться с тем, что всюду, куда бы она ни приходила, вежливо и даже с оттенком уважения говорили: «А это Вера Николаевна, супруга Константина Ивановича Палашникова». Или: «Константин Иванович Палашников с супругой» и так далее. Но уважение-то было не к ней, а к мужу, и вежливость — благодаря ему. Это ее раздражало. Но более всего негодовала и раздражалась Вера Николаевна на своей работе, когда, прежде чем назвать ее, опять-таки называли мужа, награждая ее тем оттенком уважения, которое заслужил он. Тем самым ни в грош не ставились се собственные заслуги, знания, опыт, стремление делать свою работу честно и хорошо. И она устала, а когда Вера Николаевна устала — появился Вадим Сергеевич Красильников…

Вера Николаевна не ответила на письмо. Вернее, не было аккуратно исписанного листа бумаги, конверта и московского адреса, а писем было несколько, много, на десятках страниц, и все эти письма оставались в ее воображении. Она сочиняла очень откровенные, обнаженные письма, в которых рассказывала Красильникову о всей своей жизни, начиная с маленького южного городка, в котором когда-то родилась, бегала в школу, из которого уезжала в институт и вновь возвращалась на каникулы и, наконец, в котором познакомилась с Палашниковым. Сама того не замечая, в этих письмах Вера Николаевна пыталась разобраться в той ситуации, которая привела ее к замужеству. Почему именно Палашников? С его возрастом, намечающимся животиком и славой? Неужели она стремилась к легкой жизни? Никогда! К необычной, красивой — может быть. И потом, она ведь искренне надеялась, что чувство придет со временем, что это не самое главное. И еще — желание самопожертвования: сделать все, чтобы ему легко работалось, ничто не мешало, стать его правой рукой, необходимой в самых различных мелочах. Ведь тогда она еще не знала, что в больших и малых делах Палашников привык обходиться сам… Да, именно так все и было. И вот теперь ты, Красильников, мысленно писала она свое длинное письмо, молодой и талантливый. Ты даже немного моложе того Палашникова, которого я встретила впервые на пляже небольшого южного городка. И все-таки — тебе уже тридцать. За тридцать лет человек ко многому привыкает и не хочет уступать свои привычки другим. А я, Красильников, писала Вера Николаевна, просто не в силах еще раз подчиниться чьему-то укладу жизни, пожертвовать своими привычками ради чужих. Я устала, Красильников, а ты мне не уступишь. Ты всего лишь интеллигент в первом поколении и еще не научился уступать женщинам… Мы слишком поздно встретились. Я долго думала об этом и пришла к странному выводу: очень хорошо, Красильников, что мы не встретились раньше. Я бы тебя любила. Очень! И скоро бы надоела тебе. Из двух любящих один всегда любит меньше, еще меньше, потом — совсем не любит. И я бы этого не перенесла… Странно, мы так мечтаем о любви, ищем ее всюду, зовем, а когда она к нам приходит— становимся несчастными людьми: ревнуем, сомневаемся, делаем глупости и очень скоро превращаемся в больных и раздраженных субъектов. В этом отношении, Красильников, человечество все еще находится на уровне каменного топора. Ты не замечал? Да и вообще все, что касается чувственной стороны человека, ужасно отстало от его развития. Человек расщепил атом и в то же время способен убить любимую из ревности, как какой-нибудь Отелло. Разве не так? Любовь… Какое-то колдовское и в то же время пошленькое словцо. Но пошлость, наверное, от частого употребления, к месту и не к месту. Любят уху, машину, импортные тряпки и… женщину или мужчину… Нет, Красильников, ничего у нас с тобой не выйдет. Когда я получила твое письмо и сидела в парке, мысленно разговаривая с тобой, я думала, что все возможно. И любовь, и новая жизнь. Но… Нет, Красильников, повторяться нельзя. Я это поняла, когда призналась Палашникову в своей любви к тебе. Я не люблю и не хочу все усложнять, но, мне кажется, ты слишком легко смотришь на вещи, которые очень дороги мне… А в городе, Красильников, давно уже лето. Стоят жаркие, солнечные дни, и очень много молодых людей, очень красивых, как-то по-особенному уверенных в себе, в своей молодости и праве на будущее счастье и будущую любовь. Красильников, совсем недавно и мы были такими. Неужели были? Ведь и прошло-то десять лет. Только десять лет и — уже десять лет. Господи, иногда мне кажется, что я живу со времен пещерного человека, а иногда… Да что там говорить — стареть грустно…

7

Однажды приехал Красильников. Вера Николаевна была дома и читала книгу. Очень долго читала о том, как у героя уехала жена и он вдруг затомился похотливой страстью, заметался в поисках приключений, а жена, где-то там, в отпуске, тоже не терялась и тоже металась по солнечному пляжу в поисках выдуманного идеала. И все это так просто, буднично было описано, словно бы автор меню на завтрашний день составлял. А может быть, подумалось Вере Николаевне, так и надо? Без напрасных усложнений, мучительных раздумий и поисков выхода. Раз — и головой в омут. А там — будь что будет, хоть трава не расти. Но что- то мешало ей согласиться с таким выводом, вызывая брезгливое отвращение ко всему, что могло быть связано с мужчиной… И в это мгновение совершенно неожиданно, пугаясь и взволнованно вскакивая с дивана, она подумала: «Он приехал». Уверенность в этом была настолько сильной, что она невольно подошла к окну и отдернула штору, внимательно осмотрела улицу и, ничего не увидев, стала мучительно ожидать звонка в прихожей. Нервы ее напряглись до предела, казалось, раздайся сейчас звонок, и она упадет в обморок или же бросится к Красильникову и тем самым подведет черту своих сомнений. Но прошло пять минут, десять, пятнадцать— никто не звонил. Она мало-помалу успокоилась, вновь села на диван и уже с иронией сказала вслух:

— Да, он приехал. Что теперь?..

Утром Красильников сделал небольшой доклад о своей поездке в Москву. Он похудел и показался Вере Николаевне усталым. Она не слышала, о чем он рассказывал, никак не могла сосредоточиться на его словах, которые казались ей такими же незнакомыми, как и светло-серый костюм из Москвы.

«Он изменился, — думала Вера Николаевна. — Он сильно изменился. Столица пошла ему на пользу. Пожалуй, теперь бы он уже не написал того письма или написал другими словами».

— Скажите, Вадим Сергеевич, что слышно в Москве о надбавках среднему медицинскому персоналу? — спросила Мария Александровна.

— Надбавки сгущенным молоком, — улыбнулся Красильников, и Вера Николаевна тут же подумала: «Нет, он прежний. Просто за эти два месяца я отвыкла от него».

День тянулся мучительно медленно — Красильников не заходил. Вначале она боялась его прихода, потом начала ждать, а к вечеру уже возмущалась и негодовала. Вере Николаевне казалось грубым и бестактным поведение Красильникова, демонстративно не заходившего в ее кабинет. «Хорошо, — думала Вера Николаевна, — он обиделся, но мог бы зайти и сказать об этом прямо. Конечно, прежде он так бы и поступил, а теперь… Нет, он изменился, и изменился к худшему… Прекрасно, в таком случае и она его встретит…»

Но в этот день Вера Николаевна его не встретила. Не встретила и на другой. А в субботу был коллективный выезд за грибами…

Лес принял их тихо и печально — он уже готовился к осени, к той волшебной поре, богатой на краски и звуки, которая невольной грустью отзывается в человеке, лишний раз напоминая ему, что еще один круг завершен, еще один из множества, которыми одарила природа землю и все живущее и произрастающее на ней. Уже вызрели и опали ягоды, встали на крыло птицы, просыпались в землю семена, с тем чтобы в новом круге свершить еще одно таинство рождения и смерти… Лес принял людей тихо и печально, а они были излишне суетливы, с громкими криками, смехом и шутками вошли в него, нарушив покой вековых деревьев и легкий шепот листьев.

— Верочка, — щебетала неутомимая Тоня, — я совсем-совсем не умею собирать грибы. Я знаю только мухомор. Можно, я буду с тобой? Ты мне покажешь?

— Сбор на обед в два часа! — командовала Мария Александровна. — Далеко не отходить. Водитель будет сигналить нам.

— Верочка, а змеи здесь есть?

— Наверное.

— Боже мой! — ахнула Тоня. — Я боюсь.

Вере Николаевне хотелось быть одной. Несколько раз она пыталась уйти от Тони, но из этого ничего не вышло. Тоня через каждые десять минут окликала ее, молола ужасную чепуху и под конец так надоела, что Вера Николаевна не сдержалась и раздраженно сказала:

— Тонечка, ты бы могла немного помолчать?

— Конечно, Верочка… Знаешь, это у меня с детства. Я и сама не знаю, как у меня все тут же срывается с языка. Просто ужасно… Это хороший гриб?

— Хороший… Выбрось подальше.

— Ты заметила, Верочка, Вадим Сергеевич после Москвы стал какой-то не такой. Раньше и поговорит, и пошутит, а теперь здрасьте-досвиданья, и все.

— Нет, не заметила.

— А я заметила, — вздохнула Тоня, — вот и сегодня всю дорогу молчал…

И все-таки Вере Николаевне повезло: Тоню окликнула и забрала с собою Мария Александровна. Выяснив, что Тоня совершенно не разбирается в грибах, Мария Александровна уже не отпускала ее от себя.

Вера Николаевна никогда прежде не бывала в тайге и не знала ее. Теперь же, одиноко шагая между вековыми деревьями по мягкому пружинящему вод ногами желто-зеленому мху, Вера Николаевна впервые поразилась мощи и величию этого края. Нет, она не боялась сейчас, а просто было у нее такое ощущение, что так вот можно идти и день, и два, и неделю, и никогда не кончится это царство седых великанов, этот мягко-зеленый полусумрак, осторожное потрескивание, неожиданный всплеск чьих-то невидимых крыльев. В одном месте, наткнувшись на поваленную ветром лиственницу, Вера Николаевна присела и долго слушала удивительной глубины тишину. И здесь, среди тайги, Вере Николаевне показалось, что время замерло, она вырвалась из заколдованного круга и жизнь впереди бесконечна. Это длилось только мгновение, но и мгновения хватило, чтобы поверить в возможность счастья. Огромного, как эта тайга, безмерного, как остановившееся на миг время. Так хотелось верить… Так хотелось жить…

На обратном пути Вере Николаевне повстречался Бездомцев. Вернее, вначале она увидела сизоватый дымок, тонко струящийся между стволами, а потом и Бездомцева, одиноко сидящего у костра. Что-то такое было в его позе, одиночестве, маленьком костерке среди непомерно огромной тайги, что заставило Веру Николаевну невольно сдержать шаг и пожалеть Бездомцева почти материнской жалостью. Краем уха она слышала, что он практикует дома, зарабатывает хорошие деньги, проворачивает какие-то махинации с золотом, но сейчас ей не хотелось в это верить. Вечно готовый вспылить, наговорить самые ужасные глупости, он казался Вере Николаевне составленным из треугольников или что-нибудь в этом роде. У него было длинное узкое лицо, острые плечи и чрезвычайно разболтанная походка, и всегда у него что-нибудь торчало углом: локоть, колено, лопатка под нейлоновой рубашкой.

Заметив Веру Николаевну, Бездомцев вскочил и обрадованно пригласил:

— К нашему шалашу, Вера Николаевна.

— А вы разве не один? — она встревоженно огляделась.

— Это так говорят, — улыбнулся Бездомцев, — во множественном числе. А вам везет — полнехонькая корзина.

— Зато у вас, я смотрю, полнейшее невезение, — Вера Николаевна присела к огню, чувствуя необыкновенно домашний, удивительно близкий и понятный уют от легонько всхлипывающего костерка.

— Ну что вы, Вера Николаевна, — Бездомцев присел напротив и закурил, — день у меня сегодня бесподобно везучий… Вначале, волею коллектива, я попал в тайгу, это ли не везение? С тайгой у меня, Вера Николаевна, мно-огое связано. Вы даже и представить не можете, как много… А потом вдруг приходите вы, с корзиной, в платочке, совсем не похожая на ту, что едва здоровается со мною в ординаторской! — Бездомцев опять улыбнулся и пристально посмотрел в глаза Вере Николаевне. — Это ли не везение? Так что мы с вами равны.

— А что у вас связано с тайгой? — полюбопытствовала Вера Николаевна, сделав вид, что не слышала о корзине, платочке и ординаторской.

— С тайгой? — Бездомцев задумался. — Многое… Я ведь в детдоме воспитывался, Вера Николаевна, сирота… казанская. А из детдомов в ту пору принято было убегать. Вот я и бегал. По месяцу в тайге прятался. Вот эти грибы, — он кивнул на корзину, — сырыми едал… Но это разговор невеселый, Вера Николаевна, скучный разговор, А мне бы не хотелось, чтобы эту нашу встречу вы вспоминали со скукой… Но и веселить, увы, не умею.

— И не надо, — тихо и серьезно попросила Вера Николаевна. — Здесь и так очень хорошо.

И в самом деле здесь было хорошо, очень хорошо, неповторимо хорошо. Возможно, чтобы это понять, Вере Николаевне нужна была именно эта минута среди тысяч и тысяч других, именно эта и никакая другая, чтобы ей стало вот так хорошо, уютно и покойно у маленького костра среди большой тайги. Случись другая минута, и, как знать, пришли бы другие мысли, чего-то вдруг недостало или мешало бы что-нибудь, тонкий свист комара, например, Бездомцев… А сейчас — нет. И мысли были… О южном городке, пляже и коротких кострах, которые разводили из оставленных на пляже газет. Именно у такого костра и нашел ее Палашников… Да, для этого тоже нужна была своя минута, именно та, в которую он подошел к ней и спросил… Неважно, о чем он тогда спросил, гораздо важнее — как спросил и как она услышала…

— Вы красивая, Вера Николаевна, — неожиданно сказал Бездомцев. — Вам, наверное, часто об этом говорят?

Вера Николаевна с усилием оторвала взгляд от костра и с удивлением посмотрела на Бездомцева.

— Спасибо… Но я не люблю таких комплиментов.

— И Красильников, наверное, уже сказал, — как бы разговаривая с самим собой, задумчиво произнес Бездомцев. — Наверняка — сказал… Вы не любите мужа, Вера Николаевна…

Она поразилась не словам, нет, а тому удовольствию, с каким Бездомцев выговорил их. Он словно бы наслаждался этими словами, их смыслом и потому почти весел был. Зачем-то ему надо было, чтобы она не любила мужа.

— Почему вы это говорите мне? — раздражаясь, спросила она.

— Почему? — Бездомцев усмехнулся, и лицо его перекосилось в треугольник. — Все очень просто, Вера Николаевна, оч-чень просто… Я объясню… Когда-то меня обманула женщина, очень красивая, как вы… С тех пор я перестал верить красоте и дал себе слово не верить никогда. Понимаете? И вдруг приезжаете вы… Очень красивая женщина. Серьезная. Строгая. Я целый год наблюдал за вами, и вы, Вера Николаевна, чуть было не изменили мое представление о красоте. Да, я уже готов был ошибиться во второй раз, и тут появился Красильников… Не обижайтесь, Вера Николаевна, я не хотел и не хочу говорить вам неприятные слова, но как-то так получается… Знаете, липнет ведь к красоте всякое дерьмо. Извините… Я очень верил в вас. И сейчас…

— Хватит, Бездомцев! — глухо оборвала Вера Николаевна. — Что вы понимаете в красоте? Господи, его один раз обманули, и он готов… Ладно… Пора идти.

Ей было горько и больно за потерю того душевного состояния, которое появилось на минуту и так глупо оборвалось на монологе Бездомцева. Нет, он не обидел ее, он просто украл лучшие минуты жизни, которые она собиралась прожить.

8

Когда они вернулись к машине, там уже пир шел горой. Всю снедь, которую захватили из дома, выставили на широко расстеленное покрывало, нажарили шашлыков (по этой части большим специалистом считался Петр Иванович) и — пошла писать губерния. Встретили их шумно, налили но штрафной, и Вера Николаевна, нимало не думая, хватила почти половину стакана «Старорусской». Нет, не забыла она слова Бездомцева, и видеть теперь его ей было неприятно.

— Вот, природа, — говорил Петр Иванович, — душу очищает. Почаще бы нам, а?

— Сиди, — урезонила мужа Мария Александровна и передразнила — Душу очищает. А сколько мне сил понадобилось, чтобы тебя на это очищение вытащить. По телевизору, видишь ли, сегодня футбольный матч… Очистители.

— Нет, и в самом деле здесь так интересно, — восхитилась Тоня, — а мы за сколько лет впервые собрались.

Тоня сидела рядом с Красильниковым. Она успела привести себя в порядок, даже кофту переменила и смотрелась этакой хорошенькой куколкой из галантерейного магазина.

— Вот, жизнь к закату пошла, — вздохнул Петр Иванович, — а много ли у нас таких дней было, Мария Александровна? Голодовки, война, работа, дети. И все бегом, бегом, оглянуться некогда было. Я в войну, Вадим Сергеевич, санитаром служил, такого насмотрелся, упаси бог…

— Очень интересны им твои побасенки, — опять перебила Мария Александровна, — это тебе — война, а им — кино.

— Почему, очень интересно, — возразила Тоня…