Эпоха мелких чудес

На плите тихонько завёл свою песню закипающий чайник.

На Болоте

Ночь на воскресенье выдалась ясной, и даже здесь, фактически в центре Москвы, звёзды были видны на удивление хорошо. Разогнавший тучи арктический антициклон принёс с собой заморозки, от холода не спасал даже надетый под форменную оранжевую куртку тёплый свитер. А ещё Семёну очень хотелось спать – как и всегда, – и от этого было ещё холоднее.

– Погода, однако, мерзкая, – отметил он, ни к кому особо не обращаясь. Подумал немного и уточнил: – На прошлой неделе куда лучше было.

– Да уж не май-месяц, – послышалось сверху. Там, зацепившись задними лапами за крепкую ветку метрах в четырёх над землёй, висел Гарик, сосед по подъезду.

– Ещё и зажигалка сдохла. – Семён ещё раз крутанул колёсико пальцем. Кремень с треском выскочил и канул куда-то в заиндевевшую апрельскую травку. – От тебя прикурить можно?

– Не-а, не выйдет. У меня слишком сильная манифестация стихии земли, – важно, баском, пояснил Гарик и, разочарованно вздохнув, добавил: – Никакого огня – напалм один. – В подтверждение своих слов он смачно харкнул на дорожку. – В отца пошёл. Вот матушка – та да, может.

– Не плюй, не верблюд! Чему тебя отец с матушкой учили? Дорожку после субботника только отчистили! – проворчал Семён, машинально вертя в пальцах сломанную зажигалку. – Сходить, что ли, новую купить, пока ларёк не закрылся? Хотя он вроде круглосуточный… Да и лениво что-то.

– Да тебе всё – лениво… – хмыкнул сосед.

Из-под соседней скамейки донёсся громкий всхрап. Под ней ещё с вечера завалялся медведь-душили, явно приблудный – с Новинского бульвара, от посольства. Лежал он в абсолютно человеческой позе, на спине, раскинув в стороны лапы. Рядом валялись пустая бутыль из-под водки и изорванный в пьяном угаре баян, традиционная же шапка-ушанка удерживалась на лохматой голове каким-то мистическим образом.

– Храпит, придурок, – проворчал Гарик. – Занёс же чёрт сюда.

– Угу. – Семён бросил взгляд на высунувшуюся из-под скамьи лапу в прохудившемся кирзовом сапоге. Лапа подёргивалась – очевидно, душили что-то снилось. – Странно, что он не в лагере ночует.

– Может, питерский? Приехал и заблудился…

– Питерские вроде белые все?

– Да нет, разные. Как у нас. Кстати, ты не знаешь, что это они все с балалайками ходят?

– Тенденция, однако! – Семён со вкусом зевнул. – Как видишь, не все. С гармошками тоже многие, а я как-то одного даже с аккордеоном видел. А в Воронеже – на днях по радио слышал – двое с гитарами завелись. Ходят вместе, на ходу играют и песни поют. Или не в Воронеже? Не помню точно.

– Тоже придурки, – резюмировал Гарик. Словно отвечая ему, душили выдал ещё одну руладу и умиротворённо зачмокал. – Может, пугнуть его? – Кажущийся в подобном положении сигарообразным Гарик слегка пошевелился. – Я как раз новый прикол слышал: подходишь к спящему душили и орёшь ему на ухо: «Стройбат!»…

– Уймись! – одёрнул Семён. – Во-первых, зачем? Он тебе ничего плохого не сделал. А во-вторых, кто потом за ним кучу убирать будет? Ты, что ли? Или деда Нафаню попросишь?

Просить деда Нафаню Гарику явно не хотелось, и разговор опять увял.

От ларька по дорожке мимо собеседников прошлёпала живописная компания: двое побитых жизнью и молью мужиков, явно только с зоны, и прилично – по моде середины девятнадцатого века – одетый призрак. Из карманов двух драных ватников выглядывали горлышки бутылок.

– Не кажется ли вам, господа, что место сие будет достаточно уединённым? – Вычурная манера выражаться никак не вязалась с внешним видом остроносого смуглого брюнета с курчавыми бакенбардами и коротко остриженной головой. Он осторожно, чтобы бутылка не выскользнула из кармана, ткнул пальцем – скудное освещение не помешало Семёну разглядеть наколотый «перстень» – в сторону поразительно уродливой конструкции в ближайшем углу скверика.

Конструкция представляла собой здоровенную бетонную плиту, из центра которой торчали пять толстых арматурин, завязанных сложным, вызывающим сомнительные ассоциации узлом. Композиция работы модного скульптора Эрнста Шемякители «Памяти жертв репрессий за нетрадиционную сексуальную ориентацию». Выкрашенные в зелёный цвет арматурины символизировали ростки свободы, безжалостно скрученные тиранией. Бронзовую табличку какие-то умные люди уже успели уволочь и сдать в металлолом. Семён и сам на неё рассчитывал, но всё руки не доходили, а теперь оставалось лишь надеяться, что быстро поставят новую.

– Мне лично без разницы, как вы понимаете, – ответил призрак, – так что, ежели Михаил Юрьевич не возражает…

– А хрен ли нам разницы, милостивые государи мои? – откликнулся Михаил Юрьевич, не менее коротко стриженый круглолицый коротыш с тонкими усиками. – Александр Сергеевич, душа моя, прошу, располагайтесь!

Он распластал на бетоне толстую газету – рекламную, судя по яркости картинок. Помянутый уселся, аккуратно выставив бутылки на плиту. Примостив рядом свою часть емкостей, усач пристроился на другой угол.

– М-мать! – проворчал Александр Сергеевич. – Стаканы забыли! Козьма, сходи, что ли?

Призрак, кивнув, развернулся и уплыл обратно к ларьку.

– Во! – отметил Гарик, невежливо тыча когтистым пальцем в сторону мужиков. – Живут же люди! А у нас – сплошная работа, чтоб её…

– Кому-то работать, кому-то и отдыхать. Эти, кстати, уже… наотдыхались, – меланхолично отметил Семён, переводя взгляд с мужиков на порхающего в тусклом свете фонаря снежного мотылька. Беззаботное насекомое могло ничего не опасаться – последние лапландские кочующие пауки ушли на Север ещё пару недель назад. Или, если быть точным, почти ничего. – Зато ты летать можешь.

– Это да. – Сосед опять пошевелил чем-то невидимым. – Летать – это, конечно, неплохо. Даже очень. А работать… Разве это – работа для меня? Ты ж понимаешь, Семён! – Он энергично потряс стиснутой в кулак передней лапой. – Дай сигарету.

– На, – сказал Семён бесцветным голосом, подбросив вверх ту, что держал в руках. Гарик поймал сигарету на лету, повертел перед глазами и сунул в пасть, моментально окутавшись облаком дыма.

– Я ещё и не такое могу! – горделиво заявил Гарик и неожиданно сменил тему. – Не, ну ты посмотри вокруг! Романтика, блин, какая! Красота вокруг! Ночь, улица, фонарь… – Он очертил мироздание широким жестом когтя.

– Аптека, – съязвил Семён.

– Какая, нафиг, аптека? Где ты тут аптеку увидел? В «Доме на набережной» ближайшая, кажется. Или за каналом, если напрямик лететь? Не помню…

– Это не я. Это Блок. Поэт такой. Известный.

– Не знаю такого.

– А что ты вообще знаешь? Ни в школе толком не учился, ни рекламы по ящику не смотрел… – пробормотал Семён, по-прежнему не отрывая взгляда от мотылька, порхающего уже над самым горлышком бутылки, валяющейся возле храпящего душили.

– Да ну её, эту школу! Уроки учи, за партой сиди, курить не смей… Что мне там вообще делать? – искренне возмутился Гарик. – У меня ж память эйдетическая, один раз гляну в книгу…

– И увидишь фигу. Луиша Фигу, – прервал Семён. – Всё это я уже не раз слышал: «Я то, я сё…» Грамотей ты у нас тот ещё. Как нынешний президент… одной американской страны. А скажи-ка мне, кстати, образованный друг мой Игорь Святославич… Ты хоть в курсе, как этого президента звать вообще, а?

– США, что ли? – переспросил Гарик.

Семён, злорадно ухмыляясь, кивнул.

– Как же это называется… Степь? Не, вроде не то… Пампасы? Прерия? – забормотал себе под нос экзаменуемый. – Саванна?

– На волю, на волю! В пампасы! – Семён расхохотался. – Эх ты, тушкан мексиканский… «У меня память абсолютная, эйдетическая!» Тьфу! – В запале позабыв о замечании, недавно сделанном Гарику, сам смачно сплюнул. В урну.

– Ну, это… Так то только на нужные вещи, – сконфуженно пробормотал Гарик, – а ненужными я голову не гружу. Как, кстати, его зовут?

– Буш. – Уже успокоившийся Семён покачал головой. – Да-а, Гарик, тебе в Америку самая прямая дорога. С такими-то знаниями… Тебя там через год сенатором сделают.

Мимо них опять бесшумно проплыл призрак Козьма. На этот раз со стаканами в руках. Семён вытащил ещё одну сигарету и принялся рыться по карманам в тщетной надежде найти запасную зажигалку.

– Сенатором? – задумчиво произнёс Гарик. – Не. К чему мне? Не в том дело-то…

– А в чём же?

– Вот ты, к примеру, о чём думаешь? О чём мечтаешь?

– О чём тут мечтать?! Мечты ему подавай! – неожиданно резко огрызнулся Семён. – Некогда мне голову всякой фигнёй забивать.

– А у меня, знаешь, есть мечта… – Гарик глубоко затянулся и пояснил: – Заветная.

– Ну? – Семён даже не попытался изобразить интерес. – Излагай, Чернышевский ты наш. Не томи…

– Ты только представь: лежу я у себя в покоях, кругом золото – ну там яйца, оклады разные, – а передо мной принцесса бродит, настоящая. Пыль с брюликов тряпочкой сметает. А ещё две в это время цацки примеряют… – Гарик с тоской вздохнул. – К показу готовятся.

– Да-а… – покачал головой Семён, – не дура у тебя губа, ой не дура… Это куда ж тебе надо влезть, чтоб всё было? Разве только в Алмазный фонд или Форт-Нокс какой…

– Какой-какой фонд? – с неожиданным интересом переспросил Гарик.

– Алмазный, – ответил Семён, пытаясь отыскать взглядом мотылька. Тот обнаружился быстро: какой-то домовой – кажется, из бригады деда Нафани – согнал насекомое с горлышка бутылки, валявшейся возле медведя, а саму бутылку аккуратно подобрал и унёс. Мотылёк взмыл повыше и зигзагами направился в сторону расположившейся на памятнике троицы. Постепенно приближаясь к Семёну и Гарику.

– А что в этом твоём Форт-Ноксе? – прикинув что-то на пальцах, уточнил Гарик.

– Золотой запас. США и чей-то ещё. Кажется, наш тоже…

– США, говоришь? О как!..

Семён, уже не раз наблюдавший подобную картину, разглядел, как шея соседа вытянулась во всю свою немалую длину. Сухо клацнули челюсти, и в воздухе закружилась пара белых чешуек. Семён грустно улыбнулся.

– М-м! – Гарик облизнулся. – Вкуснятина…

Семёна опять накрыла волна дыма. Не выдержав, он встал и, не слушая продолжавшего что-то увлечённо болтать Гарика, двинулся к памятнику. Мужики насторожённо наблюдали за его приближением.

– Огоньку не найдётся, уважаемые?

Огонек нашёлся сразу. Прикурив, Семён поблагодарил и заметил:

– Вы бы не сидели здесь на памятнике-то. На лавочке и удобнее, и урна, опять же…

– Вы хотите сказать, что это, – тот, кого называли Александром Сергеевичем, брезгливо потыкал в клубок арматуры, – памятник? И кому же ставят… э-э… такие памятники?!

– Жертвам репрессий за нетрадиционную сексуальную ориентацию, – изо всех сил стремясь сохранить каменное лицо, ответил Семён. И, увидев на лицах абсолютное непонимание, вежливо пояснил: – Петухам. Очковым.

Оба мужика разом вскочили и принялись старательно стряхивать со штанов воображаемую грязь. Призрак тоже брезгливо отодвинулся. Не отказав себе в удовольствии понаблюдать за перемещением компании на лавочку, Семён побрёл обратно. Гарик, очевидно, так и не заметивший его кратковременного отсутствия, продолжал что-то вещать, размахивая догоревшим почти до фильтра окурком:

– …Вот я и думаю, а что, если…

Но узнать, что именно пришло в голову соседу, Семёну так и не довелось. Сверху раздался резкий, неприятный звук пейджера. Гарик, швырнув окурок на газон, завозился на своей ветке. На голову Семёну посыпалась труха.

– Вызывают? – спросил он, отряхиваясь. После чего поднял окурок и аккуратно переправил в урну.

– Ага, работа, блин… Ладно, после поговорим.

– Начальник! – Требовательный рывок за штанину заставил Семёна обратить внимание на подошедшего Кузьму Терентьевича, второго бригадира своей смены. – Иди работу принимай, мы участок закончили.

Словно подтверждая его слова, неподалёку загалдели. Послышался звук смачной плюхи.

– Что там опять у вас стряслось, Кузьма Терентьевич? - спросил Семён.

– Кажись, Онуфрия уму-разуму поучают. – Домовой прислушался. – Да, точно.

– Опять, наверное, бутылку заныкать хотел?

– А то что ж ещё… – пробурчал Кузьма Терентьич, досадливо махнув рукой. – Ладно, пойду - разберусь. И ты подходи тоже.

– Давай, Гарик, – сказал Семён, вставая, – до встречи…

Хлопанье крыльев над головой возвестило, что Гарик, как обычно забыв попрощаться, пошёл на взлёт. Семён проводил летящего дракона взглядом и отправился вслед за бригадиром к месту разборок. Проходя мимо соседней лавочки, он равнодушно скользнул взглядом по окончательно упившейся компании: призрак растёкся по газону бесформенным облачком тумана, остальные двое невнятно мычали в унисон нечто блатное. Из-под скамейки в лад похрапывал душили. Издалека и, кажется, откуда-то сверху до Семёна донёсся обрывок некогда популярной на просторах Европы песенки, безбожно перевираемой чьим-то смутно знакомым голосом:

– Если я в болоте от поноса не помру,

Если русский снайпер мне не сделает дыру,

То будем вновь крутить любовь

Под фонарём с тобой вдвоём…

Семён энергично плюнул в урну, зачем-то махнул рукой и побрёл дальше, шаркая подошвами по асфальту.

Ночной полёт

Ночная Москва с высоты – по-над крышами, выше проводов, фонарей и ярко подсвеченных уличных растяжек – зрелище, доступное немногим. Город то темнеет провалами дворов и расщелинами переулков старого центра, то сияет вздымающимися высотками, то расстилается неровными полями крыш пятиэтажек… Некоторые, возможно, скажут: подсвеченные разными оттенками красного, от ярко-алого до мутно-багряного, облака, неоднократно наблюдаемые пилотами и – изредка – пассажирами воздушных кораблей, не менее красивы, чем зрелище внизу. И ошибутся. Нельзя сравнить несравнимое.

Ведь там, под твоим крылом, мелькают разноцветной россыпью ярких огней фонарей и реклам пустынные в этот час улицы. Лишь изредка по ним проносятся автомобили, визжа покрышками по мокрому асфальту, да спешат, нервно оглядываясь, по тротуарам одинокие запоздавшие прохожие. А здесь, над городом, встречные потоки заботливо поддерживают под крылья, и свинцово-серые тучи, грозящие привычным уже для мёрзлого апреля снегопадом, ещё не закрыли небо сплошным пологом…

Да, немало могли бы поведать птицы. Остальных – по крайней мере, людей – ограничивают земные запреты. Гарик, пожалуй, мог рассказать побольше, чем любая птица – исключая разве что попугая – но… Умело удерживая высоту, позволяющую не попасть в поле зрения радаров ПВО, лавируя между высотками и антеннами, дракон не замечал всех этих красот и чудес. Он мечтал. Просто мечтал.

Нет, что вы! – его мечты имели мало общего с той, что так привлекала Стёпку, артельщика славного парохода «Даёшь!». Какие, к чертям, «тысяча рубинов, тысяча алмазов, тысяча топазов»! До подобного Гарик ещё не опустился. Не влекла его и сгубившая Смога Ужасного бескорыстная любовь к сокровищам, на грудах которых столь приятно понежиться в сладкой дремоте. Отнюдь нет! Дитя своего времени, он и мечтал… м-м-м… современно.

К примеру, сейчас, в третий раз за ночь пролетая над мутной стылой рекой, он и не думал любоваться россыпью самоцветов внизу. Нет – перед его мысленным взором вновь и вновь прокручивалась всё та же милая сердцу картинка. Короткая и яркая, как рекламный ролик, возможно - аляповатая, но от того ничуть не менее привлекательная. А как сладко звучало давно смакуемое название! Форт Нокс. Место. Где. Деньги. Лежат.

Узнай о мечтах обожаемого сыночка измотанные вечными командировками отец с матерью – хмыкнули бы, да и отмахнулись: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Но они-то, в конце концов, драконы другой эпохи – где им понять молодёжь, её надежды и чаянья? Им, привыкшим жить на одну зарплату?

Гарик летел, близился конец пути. Вот уже показался нужный дом, престижный, но весьма непрезентабельный на вид. Дракон сделал круг, брезгливо разглядывая облупившиеся стены и искорёженную водосточную трубу… И район ведь какой – считай, напротив самого Кремля! Сверив адрес с сообщением на пейджере, тщательно отсчитал этажи. Теперь заход на посадку… Глазомер не подвёл, но лишь со второго захода Гарик вцепился в затрещавший жестяной карниз кинжально острыми когтями задних лап, повис и осторожно постучался кончиком когтя в форточку.

Увлечённо щебетавшая в телефонную трубку девица в коротеньком, весёленькой расцветки халатике вздрогнула от резкого стука, вскинулась, но, разглядев ночного гостя, сразу настежь распахнула окно.

– Заказывали? – тщательно следуя затверженной, но непривычной пока процедуре, осведомился Гарик.

– Да-да, конечно! – откликнулась девушка, беззаботно улыбаясь.

– Получите. И не забудьте расписаться! – строго сказал дракон. И просунул в окно коробку с пиццей, ручку и накладную.