Загадай желание

– Ипотеку и любви, – добавила Женька. – Так пойдет?

– Э, постойте, а что мне делать, если я хочу и любви, и дачный домик побольше? – задумалась вдруг Нонна, но все от нее отмахнулись.

– Тебе – домик. Никакой ты любви не хочешь. Похоже, как и все мы.

– Мне нравится наш физрук, – обиженно возразила Нонна.

– А может физрук ей построить домик побольше? – задумалась Женька. – Он же сильный.

– Зашибись! – восхитилась Олеся. – Значит, домик с физруком, ангел без вредных привычек и материальных проблем и… что там получилось у Женьки? Ипотечный кредит. Что ни говори, а мы умеем мечтать!

– Не то слово, – согласились все. – А ты-то что хочешь? Избавиться от Померанцева? Найти кого-то поприличнее? Добиться славы?

– Я-то? – протянула Олеся с загадочным выражением лица. – Да, конечно. Именно того, что вы сказали.

– А нам идут венки, – улыбнулась Анна, оглядывая подруг, лежащих на траве в венках, сплетенных с разной степенью умения и старания. Очень разной. Если смотреть на них со стороны, то зрелище и вправду могло показаться загадочным. Олеся была бы пиковой дамой, цыганкой. Она лежала, непринужденно забросив ногу на ногу, венок выгодно оттенял ее черные волосы. Нонна была разбойничьей атаманшей, закутанной в цветастый платок, с растрепанным венком, шатенка. Женька, скорее нелепая на несуразно длинных каблуках, перепачканных землей. Она насадила венок на прическу, сделанную гениальными руками Анны. Стоила Жене эта красота около пяти тысяч рублей, если считать цену за краску и ламинирующий состав. Она могла бы быть Несмеяной, с ее вечно потухшим лицом, уставшими глазами. Женька была красива, но безжизненна, как Марс. Ее дорогому платью и элитной косметике недоставало заразительной улыбки. Где только ее продают, на какой распродаже?

Анна сидела на ветке в длинном платье, сшитом собственными руками, и босая, она сбросила шлепки на землю и болтала ногами, разглядывая свое отражение в освещенной луной водной глади. Изящный венок на ее соломенных волосах смотрелся сказочно, причем в прямом смысле этого слова. Она была Русалкой с картин Васнецова. Русалкой без принца. Она сидела на дереве, склонившись к воде, и можно было подумать, что она все еще ждет, когда на горизонте появится его корабль.

– Ну что, бросаем их? – спросила с нетерпением Нонна.

– А куда спешить? – лениво зевнула Олеся. – Так хорошо, да? А как узнать, сбудется желание или нет? – спросила она.

– А очень просто, – хмыкнула Анна. – Если ты завтра приезжаешь на свою дачу, а там физрук с топором обтесывает бревна – то это верный знак, что сработало.

– Ладно, девчонки. Бросаем? – поддержала Нонну Женя.

Они встали и спустились к воде. Каждая из них старательно убеждала себя, что это все не больше чем шутка, баловство и что в такую ерунду не стоит верить всерьез. И все же… В тот самый момент, когда венки коснулись воды, каждая из них невольно подумала о том, чего хотела на самом деле больше всего, и, понятное дело, это было вовсе не то, о чем они говорили вслух.

Когда Нонна подошла к воде, в ее голове отчетливо прозвучала мысль – хочу похудеть. Черт его знает, откуда она взялась в ее голове.

– Что-то тяжело пошел, – отметила Олеся. – Чем-то ты его перетяжелила.

– Или просто я недостаточно туда веток всунула. Площадь контакта с водой маленькая, а вес тяжелый, – огрызнулась Нонна, запоздало пытаясь добавить к желанию, чтобы все-таки и любовь.

Потом настала очередь Женьки. Она долго стояла на берегу, стараясь приладиться к небольшим волнам, высчитывая правильное направление ветра и все такое. Конечно, в последний момент перед ее мысленным взором возник МММ, которого она постаралась отогнать. Но что поделать, она верила в любовь, а не в деньги. Она подбросила венок и подумала, что хотела бы раз и навсегда покончить с этим бесконечным одиночеством, от которого порой хочется выть. Венок упал на воду, покачался там немного и застыл на месте, в чем Женька тут же усмотрела недоброе предзнаменование.

– Мое желание точно не исполнится, у меня ничего и никогда не получается, я невезучая. Вот, Нонкин уже скоро до середины пруда дотянет.

– Это не пруд, это затон, – поправила ее Анна. – И потом, какая разница, как далеко они уплывут?

– Вообще-то разница есть, – заявила Олеся. – Венки должны плыть, но главное, чтобы боги земли, воды и воздуха приняли наши просьбы и забрали венки себе. На следующий день их уже не должно тут быть.

– А куда они денутся? – усмехнулась рациональная Нонна.

– Разве это важно? – фыркнула Олеся, опуская свой венок в воду. Он закрутился на месте, а потом так и поплыл, не переставая раскручиваться, как заведенный, и Олеся вполне понимала почему. Ее последняя мысль была о том, что вообще-то она бы хотела, чтобы Померанцев тоже без нее бы не мог. Чтобы он ее полюбил. Она вдруг пожелала, чтобы он остался. Вот дура! Венок медленно пополз к берегу, заставив Олесю вздрогнуть, но потом подул ветерок, и она выдохнула с облегчением. Настал черед Анны. Она вышла к воде, залезла на свою ветку и провела рукой по воде.

– Холодная какая, – поежилась она.

– А какая она должна быть в мае месяце?

– Ну, да, – кивнула Анна и снова застыла в нерешительности. Она вдруг вспомнила их с Володей первый год, когда они были так сумасшедше прекрасно влюблены. Он взял ее с собой в тур по Волге, они стояли в капитанской рубке и смотрели, как перед ними расстилается река, а нос корабля разрезает воду напополам, оставляя глубокий след. И ветер бил ей в лицо, а Володя держал ее в своих объятиях, и она была в тот момент так отчаянно счастлива! Воспоминания об этом коротком моменте затмили все остальные желания и мечты, и, бросая венок, Анна вдруг отчетливо вспомнила, как они с Володей целовались на палубе, и она возмечтала о том, что было совершенно невозможно. Она захотела снова оказаться в Его руках и почувствовать Его дыхание около своего лица, и чтобы сердце застучало от неописуемого волнения, а голова пошла кругом от того, какое это счастье – быть вместе, какое это счастье – любить.

– Смотри, как поплыл! – воскликнула Олеся, глядя на цветочный венец, который уносил вдаль попутный ветер.

Анна вздрогнула и пришла в себя. И тут же пожалела, что забылась и не загадала ничего из того, что собиралась. Подумать только, какая глупость – мечтать об умершем муже, когда все, чего она хочет, – это хоть немного ожить.

– Ну что ж… – улыбнулась Женя. – Всем спасибо, все свободны?

– Я совсем не уверена, что знаю, чего на самом деле хочу, – покачала головой Олеся. – И как часто я сама себе желаю того, от чего потом плачу.

– Надеюсь, ты не загадала ничего… предосудительного? – с подозрением уставилась на нее Нонна.

Олеся ничего не ответила, только пожала плечами. Вступилась Анна:

– Уверена, мы все хотим одного – быть счастливыми.

– Да! – согласились все. – Счастье – вот чего нам всем не хватает. А уж что оно такое, что за зверь – неизвестно.

– Значит, счастья вам, женщины? – ухмыльнулась Олеся. – Ну, что – по домам, девчонки?

– По домам, – Анна оглянулась, заметив с сожалением, что темнота синего неба рассеивается. Ночь пошла на убыль, и круглая луна начала тускнеть, и белая дорожка стерлась с водной глади.

Уже потом, лежа дома в постели, Анна тихо плакала, стараясь не разбудить дочь, спящую на кровати напротив. Женька вернулась в свою съемную квартиру и тоже плакала, глядя на просыпающуюся Москву из своего окна. Олеся… той тоже было о чем поплакать. Померанцев ушел, его не было в ее квартире, когда она туда вернулась. Олеся вытирала слезы, стараясь думать позитивно и пытаясь убедить себя, что так будет лучше. Только Нонна не плакала, она уснула сразу, помня, что завтра ей вставать рано и ехать на дачу. Нужно было высаживать рассаду, к тому же не терпелось посмотреть, что еще взошло с прошлых выходных. Битва за урожай уже началась.

И на следующий день у каждой из них было слишком много проблем и забот, чтобы вспоминать о том, как они развлекались ночью. Но если бы они все же нашли время, пришли к своему дереву и посмотрели бы в воду, то увидели бы, что ни следа от четырех венков не осталось. Куда они делись? А кто его знает, действительно. Может быть, утонули? Скорее всего. И все же, их нигде не было видно. Что бы это значило?

Бабы – дуры, четыре штуки

Три дня – целых три дня, а точнее, семьдесят шесть часов и примерно двадцать восемь минут продержалась Олеся. До самой глубокой ночи понедельника. И все эти семьдесят шесть часов она была противна самой себе за то, что никак не может изгнать мысли о Максиме из своей головы. Она провела выходные дома, за уборкой своей захламленной квартиры, старательно уверяя себя, что – нет-нет-нет, она вовсе не потому убирается, что надеется снова увидеть тут Померанцева и хочет произвести на него благоприятное впечатление, хотя и запоздалое.

– Я просто хочу привести в порядок свой внутренний мир, – сказала она своему отражению после того, как вылизала полы и окна.

– Кого ты лечишь? – ответило ей «свет-зеркальце». – И потом, он больше не придет. Ты же его знаешь. У тебя был шанс, но ты убежала.

– Я вовсе не хочу, чтобы он пришел. Я с ним рассталась! – воскликнула она и фыркнула от возмущения. Что плохого в том, чтобы разобраться как следует в доме? Чисто для себя. Все равно же больше нечем заняться. Да?

Нет, это было не совсем правдой. Во-первых, поверившая в угрозу возможного возвращения Максима Нонна позвонила еще в субботу утром и предложила Олесе немедленно приехать к ней на дачу, где она сможет провести эти дни с пользой и без риска встречи с Померанцевым. Нонна пообещала встретить ее на станции и доставить к недовскопанным грядкам в лучшем виде.

– Я не могу копать, у меня прослушивание в понедельник, – соврала Олеся. – Мне нельзя портить маникюр.

– Тогда будешь готовить еду, – парировала Нонна. Все подруги, допущенные к ее даче, были обязаны зарабатывать свой отдых – это было правило, установленное матерью Нонны, женщиной исключительно гостеприимной и исключительно рациональной. Ни одна пара рук не оставалась без дела.

– Я лучше в следующие выходные приеду.

– А я сделаю шашлыки, – заманивала ее Нонна, но Олеся все же устояла. Вовсе не ради того, чтобы сидеть дома и ждать Померанцева. Нет-нет, как вы могли подумать. Вот же, она же вышла за йогуртом, верно? Сходила в магазин, и даже не дергалась из-за того, что он, возможно, именно сейчас решил снова заглянуть. Потому что не ждет она его, не ждет! А зачем ей йогурт с облепихой, который она терпеть не может?

– Да, зачем ты купила любимый йогурт Померанцева? И пиццу? Кому ты врешь, Олеся? – Олеся врала самой себе, причем неумело. Померанцев не звонил. Не приезжал. Он не оставил записки, из чего следовало сделать утешающий вывод, что он все понял правильно. Вывод Олесю расстроил еще больше. Она достала со стеллажа в прихожей коробку, о существовании которой старалась забыть. Дело в том, что далеко не все фотографии она сожгла, как были уверены подруги. Да, Нонна заставила ее высыпать в кастрюлю на кухне почти все. Дом потом пах гарью еще неделю, а соседи до сих пор были уверены, что в тот день у Олеси был пожар. Но несколько фотографий Олеся сохранила. И сейчас она сидела на застеленной покрывалом кровати в исключительно чистой спальной комнате и смотрела на фото, на котором вечно недовольный жизнью Померанцев махал кому-то рукой. Он не смотрел в камеру, его никогда не интересовало, как он получается на фотках, и все же он всегда выходил отлично. Никаких двойных подбородков, зажмуренных глаз – ленивая грация, красивое, мужественное лицо, загар и небритый подбородок. Никого притягательнее Померанцева Олеся не знала.

Они познакомились на вечеринке, куда Олесю притащил партнер по студии танцев. Максим тогда работал над документальным фильмом, и он не только работал в кадре, где, кстати, смотрелся великолепно. Он также работал и над сценарием, в соавторстве с одним из своих многочисленных друзей. Фильм был о состоянии памятников истории в Калининграде и, честно говоря, был довольно скучным на Олесин вкус. К истории она была равнодушна, как и к искусству. Но она моментально влюбилась в Максима, чего совсем нельзя было сказать о нем. Для него Олеся была еще одной девочкой с вечеринки. По мнению Анны, она так и осталась в этом статусе даже после того, как шесть ночей из семи Померанцев стал проводить в маленькой квартире Олеси, черт его знает почему. Два года он оставался с ней, мучил ее, не замечал ее, требовал от нее полного погружения в его жизнь, презрительно игнорировал все ее так называемые проекты. Это он так говорил – «так называемые проекты». Да уж, девочки очень здорово справились с задачей, они сумели напомнить Олесе обо всем, что было.

– Зачем тебе это надо? – спрашивала Олеся у себя. В понедельник, убитая и потерянная, просидевшая без сна до самого утра, она твердо пообещала себе справиться и с этим. Его нет и не будет. И не надо. Она разослала несколько резюме. Потом, презирая себя, просидела четыре часа у ноутбука, выискивая новую информацию о Померанцеве.

Сайт, который он год назад затеял делать и где размещались его статьи об искусстве и путешествиях, заглох. Последнее обновление было с месяц назад. Вот и ты прогорел, злорадно подумала Олеся. А сколько шуму-то было. Померанцев был уверен, что каждое написанное им слово способно перевернуть мир и тронуть сердца миллионов людей. Миллионы нисколько не беспокоились об искусстве. А статей о путешествиях было столько, что все и не прочитаешь.

Наверняка он переживал. Олеся хорошо его знала, она могла предположить, что он уже нашел, кого обвинить в своем провале. Недостаточный пиар, агрессивная политика крупных порталов, все куплено, народ – быдло. Кто его знает, какие объяснения он придумал. Что-нибудь да изобрел, но правда была в том, что в его статьях, вполне профессиональных и интересных, ничего существенно нового и тем более революционного не говорилось. Просто статьи, просто искусство, просто фотки. Никакой провокации, ничего смелого, ничего особенного. Так многие могут.

Олеся закрыла страничку и удивилась собственным мыслям. Никогда раньше она не осмеливалась критиковать Померанцева. Образование, авторитет, опыт – все было на его стороне. Видимо, год без него не прошел даром.

Олеся нашла еще несколько ссылок на его проекты в качестве телеведущего и странную информацию о каком-то скандале с женой какого-то бизнесмена. Мысль о том, что последний год Максим не только путешествовал, писал и мотался по свету, не снимая своих дорогущих солнцезащитных очков, – иными словами, гонялся за призраком личной свободы, – но и спал с чужими женами и кадрил незнакомок на вечеринках, – была неприятной.

Ближе к вечеру Олеся поехала в свою студию, хотя на этот день не было назначено репетиций. Студия не работала по понедельникам, но там сидел администратор Владик, и осветитель Сережка тоже был там – чистил-менял какие-то фильтры. Когда Олеся не могла сосредоточиться, сцена всегда помогала ей прийти в чувство. Она потанцевала под музыку, трижды сбросила звонки Нонны, так и не ответив. А потом выпила с Сережкой сто чашек кофе. Она громко смеялась над его шутками об их главном режиссере, которого Серега считал бездарностью.

– Весь этот молодежный сленг, вся эта матерщина – разве это искусство? – размахивал руками он. Олеся не знала, и ей было плевать. Что есть искусство, а что похабщина – это как раз к Померанцеву, он у нас специалист. Для нее было важно, что ее актерский талант, если таковой вообще имелся, здесь, в этих стенах, мог раскрываться. Она получала удовольствие от лицедейства и была бы готова, по большому счету, играть где угодно и что угодно, за деньги или бесплатно. Или даже приплатив за это удовольствие. Даже съемки в треклятом ролике про кариес были лучше, чем ничего. Господи, как же много актеров на свете, какая конкуренция! Что делать, если ты не спишь с продюсером или режиссером? Вот что нужно было пожелать, когда Олеся бросала венок. Нужно было пожелать найти себе продюсера!

– А что ты скажешь о декорациях из китайских фонариков? – захлебывался от возмущения Серега. – Что может быть более чудовищным? Такая пошлая дань моде!

– Ты считаешь? А мне нравится, – бормотала Олеся, а сама представляла, как выходит замуж за какого-нибудь наподобие Бондарчука. И вот она идет по красной дорожке, в красивом платье, выгодно подчеркивающем ее цыганскую внешность. Наверное, в красном платье. Женщина в красном, ты так прекрасна! А потом они идут на вечеринку, устроенную по поводу выхода нового фильма, который снял ее Бондарчук и где она, естественно, сыграла главную роль. Роль была специально для нее написана. И все ее поздравляют, а сами ходят и думают – и чем она только его взяла? И Померанцев тоже оказывается на этом мероприятии, ведь он постоянно шляется по всем этим party. Вот тогда-то он, наконец, поймет, что ошибался – во всем. И в том, что считал ее бездарной, и в том, что говорил, что таких, как она – миллионы, и что ей не хватает огня и трудолюбия, и что лучше бы она пошла, как Женя, в маркетологи.

– Так ты приедешь? – спросил Серега Олесю.

Она понятия не имела, что он имел в виду. Она вынырнула на поверхность из своего тумана. Куда она должна приехать? Зачем?

– Наверное, нет. Я еще не решила, – осторожно ответила она, надеясь, что последует продолжение, которое разъяснит вопрос.

Серега вдруг разозлился. Продолжение действительно последовало, и выяснилось, что он пригласил ее на вечеринку в честь дня рождения дочери. Олеся покраснела и сплела что-то про то, что она, возможно, будет вести один корпоратив и никак не сможет вырваться. Серега ехидно поинтересовался, когда она планирует вести корпоратив? Ведь он-то ей не сказал, когда party. Потом, правда, он немного утих, ведь Олеся – актриса, чего с них взять. И вот тут вдруг Олеся сломалась и поняла – больше не может. Она пробормотала что-то бессмысленное, встала и ушла буквально посреди разговора, оставив Серегу с носом и с очередным доказательством того, что все актрисы – чокнутые.

Она вышла из театра, вдохнула теплый, задымленный смогом воздух московского центра и направилась к Малой Бронной, к дому Померанцева. В окнах горел свет. Квартира располагалась на втором этаже, и, если занавески не были плотно задернуты, можно было увидеть то, что происходит внутри. Олеся сожгла большую часть фотографий, выкинула его вещи, книги (за что он, сто процентов, ей еще отомстит), стерла из памяти, своей и телефона, его номера. Но она не могла забыть его адрес, не могла забыть это место, где они с ним впервые остались наедине и она почувствовала волшебство его рук, опьянение от его поцелуев. Он имел над ней необъяснимую власть, и оказалось, что достаточно семидесяти шести часов, чтобы понять – никуда эта власть не делась.

– Ты? – удивленно уставился на нее Померанцев, когда открыл дверь.

Олеся не рассчитывала застать его дома, ведь почти все время Максим сдавал квартиру каким-нибудь толстосумам, в основном иностранцам. Он говорил, что наследство от родителей позволяет ему жить так, как он хочет, и заниматься тем, что ему по-настоящему важно.

– Я, – кивнула Олеся, просто не зная, что еще сказать.

– Ну, ты и дура, – присвистнул он, впуская ее в пустую квартиру. – А если бы меня тут не было? Ночь же на дворе!

– Тогда бы мне повезло, – пожала она плечами.

Померанцев замер посреди прихожей, глядя на нее с интересом.

– А ты повзрослела, – произнес он, а потом протянул руку так, словно не было этого года, этих слез, этих прощаний и клятв «больше никогда». Словно они виделись только вчера и не расставались вовсе. Олеся помедлила, но потом вложила свою ладонь в его. Ее сердце забилось часто-часто. Это было неизбежно, и сейчас она понимала это, как никогда.

* * *

Все, о чем могла думать Нонна, это о том, что ее лучшая подруга Анна нуждается в ее помощи. Только теперь у Нонны есть возможность устроить счастье любимой подруги. Что может быть лучше этого – стать причиной и виновницей ее счастья? Не имея большой проблемы с собственной личной жизнью (нет личной жизни – нет и проблемы), Нонна за наиглавнейший свой долг перед ближними почитала устройство их личной жизни. То, что Анна живет одна, давно не нравилось Нонне, но она уважала память о Володе и не заводила разговор с подругой о том, что ей пора заняться поисками нового мужа. Теперь же ей фактически была выдана индульгенция на устройство счастья четырех человек – Анны и ее детей. И Нонна не собиралась с этим затягивать.

Она бы начала прямо с утра понедельника, но, к сожалению, помимо прямых обязанностей по устройству счастья подруг, у Нонны имелись и побочные занятия в школе. В понедельник с самого утра ей предстояло много работы, хотя уроки уже и кончились. Зато началась горячая пора ЕГЭ, сумасшедший дом, который захлестывал теперь школу ежегодно под конец мая. Родители становились беспокойными, некоторые даже буйными. Ученики сидели на успокоительных, но все равно случались нервные срывы. Причем срывались в основном отличники.

ЕГЭ по английскому языку сдавали немногие, главным образом самые самоуверенные школьники, мечтающие о работе за границей. Их Нонна ненавидела больше всего, ибо они требовали от нее глубоких знаний языка, а у нее их, честно признаться, и у самой не было. И поэтому некоторые родители выступали с критическими замечаниями в адрес ее профессиональной пригодности.

– РОНО, понимаете ли, мои знания устраивают, а родителей – нет. Дожили! Все умные стали, – жаловалась Нонна после одной такой стычки, в ходе которой родители обвинили ее в низких баллах своего чада на тестовом экзамене. – А то, что их отпрыски ни черта не учат, – это им безразлично.

– А какие теперь дети сочинения пишут! – поддержала Нонну русичка. – «Основная версия мотива убийства – жажда наживы Раскольникова, но были отработаны и другие подозреваемые», как ты себе это представляешь? А когда я спросила, как бы они охарактеризовали в целом тему «Преступления и наказания», они ответили, что детектив вообще-то так себе, а тема? «Не умеешь убивать старушек – не берись».

– Ох, кошмар-то какой. А от меня тут родители потребовали, чтобы я на экзамене решала ЕГЭ вместо них. Мол, нет ничего общего между школьной программой и заданиями в тесте, так что я должна им теперь помочь. А как? – вытаращилась Нонна, отчасти от удивления, а отчасти из-за крайне тесного корсета, который она с третьей попытки все же нацепила на себя.

Русичка уже давно стояла в корсете – надвигалась репетиция чтения стихов комиссарши, репетиция финальная, прогон. Всем было положено явиться в полной выкладке, с кокошниками и корсетами, выданными в канцелярии под личную роспись каждому участнику позорища.

– Ну, как? – прохрипела Нонна, примеряя кокошник.

– Неописуемо, – фыркнула русичка, натягивая свой. Почему стихи о «Любимой Родине» нужно читать в этих чудовищных головных уборах, никто не мог понять. Но… такова эволюция. Только те, кто умеет превозмочь самое себя, получают бюджетный фонд на ремонт классов и (И!!!) спортзала.

– Я чувствую себя как дура! – развела руками Нонна.

Но это было еще полдела. Когда женщины прошли в актовый зал и увидели там еще с десяток людей с несчастными лицами и в кокошниках, они не выдержали и прыснули. Хохот был заразительным, и инфицированными оказались все, включая физрука, который хоть и стоял (везунчик) без кокошника, но и убежать не мог – мужской тембр.

– Мы все чувствуем себя как дуры. Самое обидное, – заявила русичка, – что нам за это не доплачивают. Предполагается, что мы делаем это по доброй воле.

– Мы многое делаем по доброй воле, – добавил физрук. – Подписи собираем в пользу «Единой России», да? Устраиваем встречу родителей с депутатами, да? Все по своей воле.

– Так! – прогремел голос директорши. – Призывы к революции отставить. А то кое-кому может и достаться… кружок по футболу на лето. И пиши пропало отпуску.

– И лист осенний опадет! – бодро продекламировал физрук, сияя самой фальшивой из своих улыбок.

С самого утра Нонна думала, с кем же ей познакомить Анну в первую очередь. Физрук нравился ей самой, но, даже если бы и не нравился, Анне нужен был мужчина с серьезным занятием в руках, финансово успешный, стабильный, короче, кто угодно, но только не учитель. Она уже посоветовалась с одной знакомой, которая в свое время встречалась с мужчинами, которых ей подбирало специальное агентство по знакомствам. Выяснилось, что для того, чтобы попасть в базу, там нужно было платить приличные деньги. Вряд ли Анна на это пойдет. У нее с деньгами не очень. Кроме того, опыт той самой знакомой немного обескураживал. Замуж она не вышла, а вот лечиться в кожвендиспансере потом пришлось.

– Они все хотят только секса. Это они для анкет пишут – серьезные намерения. А у самих триппер. Но, если хочешь, могу дать телефончик.

– Понятно, – вздохнула Нонна, но телефон все же записала. На всякий случай. Однако решила зайти с другой стороны. Мысль пришла ей в голову как раз в тот момент, когда она, стоя в толпе коллег, наряженных в кокошники, зачитывала с ладони свою порцию «поэзии». Прямо на словах «Родина моя» она вдруг поняла, что нужно сделать, чтобы найти Анне мужчину.

– Не стоит давать человеку рыбу! Нужно научить его рыбачить! – воскликнула Нонна, срывая с себя кокошник, из-за которого у нее уже почти отваливались уши. – Мы будем ходить и знакомиться! Мы начнем приятно проводить время, а мужчины сами подберутся.

– Ходить? А куда? – удивилась Анна.

– Я еще не знаю, но точно не в театры – мужики туда если и идут, то только если их туда жены тащат. Нужно идти в клубы.

– В клубы? – поморщилась Анна. – Это там, где все ходят голыми, курят и занимаются сексом с незнакомцами в кабинках туалетов. В эти клубы, верно?

– У тебя однобокое представление, – возразила Нонна. – Есть и другие клубы, где играют джаз, блюз и прочее. Живая музыка и все такое.

– Не знаю, – усомнилась Анна. – У меня нет на это времени.

– У тебя полно времени, если только задаться такой целью. Ты же никого не стрижешь и не красишь ночью, верно?

– Ночью я сплю.