Ворошилов

Еще весной 1906 года на заводе Гартмана была создана ссудно-сберегательная касса, материальной базой которой стали 100 тысяч рублей, пожертвованных собранием акционеров общества. Господа акционеры, получившие даже в бурном 1905 году огромные прибыли и напуганные революционными событиями на заводе, сочли возможным сделать этот широкий жест, надеясь подкупить рабочих. Однако это не удалось, так как и касса, и ее работа попали под контроль большевиков и Ворошилов был одним из самых деятельных ее руководителей.

Он же был и одним из авторов устава профсоюза, и главным докладчиком на учредительном собрании 1 октября 1906 года. Речь Ворошилова сохранилась в газете «Северный Донец». «Нам, товарищи, — говорил Ворошилов, — прекрасно уже известно, и мы опытом уже убедились, что для борьбы с нашими хозяевами мы должны всегда прибегать к забастовке. Нам также известно, что победителем в забастовке выходит тот, кто сильнее, у кого больше сил и средств для борьбы… При каких же условиях возможна упорпая борьба и продолжительность забастовки? Только при одном условии, если между нами, рабочими всех паровозостроительных заводов России, т. е. между всеми рабочими данного производства, будет тесная связь, которая объединит нас единой великой целью для борьбы с капиталом».

Собрание было очень длинным и завершилось торжественно. По предложению Ворошилова кандидаты в правление союза выходили на трибуну и клялись отстаивать интересы рабочих. Ворошилов был избран председателем правления.

Результаты работы нового правления не замедлили сказаться: в январе 1907 года из 3800 рабочих завода Гартмана членами профсоюза были 2137, то есть 56 процентов — самый высокий в стране процент организации металлистов! Но этого мало — вслед за гартмановцами решили объединиться в союз пролетарии других предприятий города, и не только они. На заводе ДЮМО в союз вошли 1700 человек из 4700 работающих. Влияние профсоюза в Луганске увеличивалось с каждым месяцем.

Председатель Депутатского собрания, председатель правления профсоюза, организатор рабочих дружин, наконец, глава Луганского комитета РСДРП… Все эти заботы, все без исключения, связаны с опасностью и риском, за каждую из них можно поплатиться тюрьмой и ссылкой, а то и каторгой. Но Ворошилов не колеблется, он всего себя отдает революции. Поэтому его знают и любят рабочие Луганска.

Ведь он по-прежнему, с декабря 1905 года, числится под следствием, выпущен под залог из тюрьмы. По этой причине он, к примеру, не может быть избран во II Государственную думу, а предвыборная кампания уже началась, и большевики, отказавшись от тактики бойкота, участвуют в ней. Авторитет Ворошилова в городе велик, и он, безусловно, мог бы стать депутатом, но вместо этого 29 ноября вместе со своими товарищами он предстает перед выездной сессией Харьковской судебной палаты. Обвинение суровое: организация вооруженного сопротивления полиции 8 июля 1905 года.

Однако заседание еще не открылось, еще не собрались все свидетели, а атмосфера предвещает что-то необыкновенное. Взгляды всех присутствующих в зале обращены к окнам: там, на площади, гудит толпа рабочих, они пришли защитить своих товарищей. Ворошилов и его соратники спокойны, зато нервничают другие. Вне себя от волнения Хржановский, вызванный в качестве свидетеля. Он только что пробирался сквозь толпу, и его встретили ошеломляющим свистом и криками:

— Ты виноват! Ты суд устроил!

— Если Володьку тронут — берегись!

Растерян и председатель суда, он, конечно, не ожидал подобного и поступает так, как подсказывает благоразумие. Объявив заседание открытым, председатель удаляется с членами суда на совещание, вскоре возвращается и обрадованно объявляет:

— Слушание настоящего дела переносится на рассмотрение следующей сессии!

Восторгу рабочих нет предела — на руках уносят они Ворошилова и его товарищей из здания суда.

Это большой успех, и большевики Луганска стремятся его развить. Им удается это: от Луганска во II Государственную думу едет депутат-большевик И. Н. Нагих.

К началу 1907 года в социал-демократической организации Луганска насчитывалось 1070 членов — сила немалая для того времени. Организация делилась на 4 района: гартмановский, патронный, железнодорожный и городской. На более крупных предприятиях (например, на заводе Гартмана) имелись даже цеховые комитеты, что было редкостью в эпоху первой русской революции.

Луганские социал-демократы тщательно готовились к предстоящему съезду партии, приходилось тратить много сил на внутрипартийную борьбу. Борьба эта проходила очень остро, но верх взяли ленинцы: попытки меньшевиков послать на съезд от Луганска своих делегатов провалились. Луганскую организацию на съезде представляли Володя Антимеков — Ворошилов и Наташа Большевикова — К. Н. Самойлова.

К этому времени городские власти пришли к выводу, что настала пора покончить с влиянием социал-демократов в Луганске, с повторяющимися забастовками, существованием рабочих дружин. Особенно напугали их убийство пристава Григорьева и другие «эксцессы». В Луганск были направлены лучшие филеры, в социал-демократическую организацию «внедрили» опытного и хорошо замаскированного провокатора. Результатом были массовые обыски в городе, во время которых на квартире «Наташи» и «Антона» — К. Н. Самойловой и А. А. Самойлова — нашли гектограф, печать Луганского комитета и много нелегальной литературы. Хозяевам квартиры удалось скрыться, но 19 руководящих работников организации арестовали. Это был тяжелый удар.

Он был тем тяжелее, что пришелся на момент, когда и на заводе Гартмана, цитадели большевиков, дела стали осложняться. Администрация решила, что настало время рассчитаться со «смутьянами». Директор Хржановский, ранее склонный полиберальничать с рабочими, теперь стал неузнаваем. Видимо, подействовало и то, что кто-то из рабочих-анархистов стрелял в него трижды, но промахнулся. К тому же сократились заказы: вместо 30 паровозов в месяц теперь выпускали только 8—10. Администрация решила попытаться поправить дела за счет рабочих: уволить 840 человек. Против этого категорически возражал профсоюз во главе с Ворошиловым.

После неудачи переговоров на заводе рабочих депутатов вызвали на прием к прибывшему в Луганск вице-губернатору. По предложению Ворошилова депутаты решили демонстративно встретить вице-губернатора сидя. Кроме того, Ворошилов уговорил товарищей называть вице-губернатора не «господином генералом», как полагалось, а «господином полковником», то есть чином ниже.

Вид сидящих депутатов ошеломил и рассердил чиновника.

— Почему вы сидите? Я ведь стою! — только и нашелся он сказать.

— Господин полковник, — отвечал, не поднимаясь со стула, Ворошилов, — кто же вам не разрешает сесть?

После такого начала беседа пошла кувырком. Вице-губернатор требовал, чтобы профсоюз «приструнил» рабочих. В особенности возмущали его продолжавшиеся случаи вывоза с завода на тачках неугодных рабочим мастеров.

— Все эти забастовки и безобразия дело рук профсоюза, ваше дело!

— Нет, это делает сам народ, — отвечал Ворошилов и был прав, так как социал-демократы считали вывоз на тачке крайним средством, применимым лишь в отдельных, особых случаях.

— Ну, представьте себе, если в Италии рабочие стали бы вывозить мастеров на тачках, что бы было?

— Ну, представьте, — настаивал Ворошилов, — если бы в Италии стреляли в рабочих, как у нас?

Вице-губернатор побагровел:

— Вы председатель профсоюза и потому обязаны сдерживать рабочих!

— Я, — отвечал Ворошилов, — председатель профсоюза и потому обязан защищать рабочих…

Разговор, разумеется, ни к чему не привел. Администрация решила, что настало ее время. Хржановский вызвал Ворошилова:

— Я немедленно увольняю рабочих, а если будут продолжать вывозить мастеров на тачках — закрою завод!

Но 2 марта вывезли на тачке еще одного. Директор уволил пять рабочих и пригрозил ввести войска на завод. В этих условиях Ворошилов и другие большевики считали необходимым избегать конфликтов и уговаривали рабочих быть сдержаннее. Никакие переговоры с администрацией не помогли, и 8 марта дирекция заявила о закрытии завода и расчете почти четырех тысяч рабочих. Правление профсоюза попробовало бороться с локаутом и призвало не брать расчета. Но время было тяжелым, наступал экономический кризис, дирекция могла выжидать сколько угодно и взять рабочих измором. С 16 марта было объявлено о новом наборе 3200 рабочих. Теперь, после поражения революции, озлобленные хозяева могли диктовать свою волю. Записалось в очередь на работу 3409 старых гартмановцев и 1256 безработных. Среди не принятых на завод 586 человек оказались бывшие депутаты и все девять членов правления профсоюза во главе о Ворошиловым.

Может быть, Хржановскому и не так легко досталась бы победа, не окажись рабочие в середине марта без своего вожака — Ворошилова. Дело в том, что именно в это время он и ряд его товарищей вновь предстали перед судам, теперь уже екатеринославским, по обвинению все в том же «вооруженном сопротивлении» полиции.

Ворошилов мог бы избегнуть суда, скрыться из города, ведь уже многие месяцы он жил на нелегальном положении, строго конспирировался, менял квартиры и т. д. Но он считал, что должен выступить на суде и защитить не только себя, но и свою социал-демократическую организацию. Он не мог оставить своих соратников в момент, когда они вели битву с администрацией завода. Кроме того, было и еще одно обстоятельство: в самом начале локаута Ворошилов и другие члены правления кассы взаимопомощи, опасаясь, что власти наложат арест на ее средства (а они были немалыми), изъяли их из банка, чтобы иметь возможность помогать безработным. Полиция стала распространять слухи о присвоении руководителями профсоюза общественных денег. Разумеется, в такой ситуации Ворошилов, свято чтивший свою честь рабочего-революционера, не мог скрыться из города.

19 марта 1907 года в Екатеринославе начался суд. И тут произошло неожиданное: полицейские, бывшие единственными свидетелями обвинения и страшно боявшиеся пристава Григорьева, теперь, после его убийства, видимо, осмелели и единодушно заявляли, что Ворошилов и его товарищи не могли стрелять и не стреляли в полицию, а что она сама открыла огонь. Более того, все они согласно утверждали, что Ворошилов хотя и «политик», но исключительно дисциплинированный рабочий и всегда выступал против «безобразий» на заводе. Результатом было полное оправдание обвиняемых.

Подобный исход решено было отпраздновать на квартире у одного из екатеринославских большевиков. Ворошилов, и не только в молодые годы, был не прочь провести время в дружеской веселой компании, как в домашней обстановке, так и на лоне природы, но никогда не забывал меры в веселье. В этот же вечер его еще и что-то тяготило. Почему-то тянуло домой. Распрощавшись с товарищами, он уехал. И вдруг на станции Алчевская в окно он увидел мать и сестру Анну. Предчувствуя несчастье, он выпрыгнул на перрон. Родные спешили в Луганск, где умирал отец. Сквозь слезы и рыдания женщин он узнал: накануне Ефрем Андреевич попал под паровоз, был искалечен. Умер он вскоре после приезда родных в больницу…

В Луганске Ворошилов вынужден был скрываться, переходить тайком с одной квартиры на другую. Но он продолжает бороться. Луганская организация нуждалась в руководстве, и Ворошилов сознает свою ответственность перед товарищами. К тому же ему предстоит ехать на съезд партии, на руках у него сохраняется отчет луганской организации, а местопребывание второго делегата, К. Н. Самойловой, никому не известно. С большим трудом Ворошилов находит «Наташу».

V съезд в летописях партии заслуженно получил наименование «путешествующего». Провести съезд в России и мыслить не приходилось. Но оказалось, что и в Европе не так-то уж много мест, где могли бы собраться без помех русские социал-демократы. Как и в прошлый раз, путь лежал через Финляндию, и правила конспирации пришлось соблюдать еще строже. Затем — пароход на Стокгольм. Делегатов собралось несколько десятков, сразу же по выходе в море они отбросили конспирацию, начали беседовать, затем спорить… Эти люди, привыкшие многие годы сдерживать себя, следить за словом, своим и окружающих, знать, что неосторожность ведет к тюрьме и ссылке и что, как ни стерегись, а их рано или поздно не миновать, здесь, вне власти царского правительства, почувствовали себя вольготно, и в самый короткий срок палуба парохода была заполнена смеющимися и даже дурачащимися пассажирами третьего класса. Капитан, не понимая, что происходит, глядел на все это в изумлении.

Но вскоре веселье поутихло — началась качка. Один за другим пассажиры бледнели и начинали искать укромные уголки. Ворошилову запомнилось, что дольше всех держался Н. А. Рожков, историк, приват-доцент. Лихо заломив котелок, он, сидя на палубе, распевал песни. Но приумолк и он…

Из Стокгольма на поезде отправились в Мальме, оттуда на пароме — в Копенгаген: съезд намеревались провести там. Датский король состоял в родственных связях с русской императорской фамилией[6], и правительство распорядилось, чтобы неприятные гости немедленно покинули Данию. Делать нечего — возвратились в Швецию. Но шведская полиция заявила, что через три дня делегаты должны покинуть страну, таково решение правительства. Отказались пустить съезд в свою страну и норвежские власти. С большим трудом удалось договориться о транзитном проезде через Данию и оттуда пароходом в Англию.

Переход через Немецкое море прошел без помех. Ехали на этот раз вторым классом, так как пассажирам третьего класса при вступлении на английскую землю надо было предъявить сумму в два фунта стерлингов, а таких немалых денег по состоянию партийной кассы у делегатов не могло быть. Публика на пароходе ехала респектабельная, и потертые пиджаки, заплатанные ботинки многих делегатов, как и почти полное отсутствие багажа, возбуждали подозрение у команды и остальных пассажиров. Для западноевропейского буржуа скверно одетый человек — всегда подозрительный человек, а тут их целая толпа, да они еще русские революционеры! Особенно «живописно» выглядели делегаты с Кавказа — некоторые южане побоялись ехать налегке и путешествовали в папахах и бурках.

Лондон ошеломил Ворошилова. Бесконечные потоки людей, запрудившие тротуары, колоссальные витрины магазинов, залитых электрическим светом, двухэтажные вагоны трамваев, автобусы — многое в этом огромном городе было непривычным.

Русское правительство не смогло воспрепятствовать работе съезда в Англии, хотя и пыталось сделать это. Долго не могли найти помещение. В конце концов заседания начались 30 апреля в церкви Братства на Саутгейт-Роуд.

Вновь, во второй раз, пришлось наблюдать Ворошилову, как сталкиваются две противоположные линии в революции. Только па этот раз перевес был на стороне большевиков. Революция, отступавшая в России, многому научила социал-демократов, подтвердила правильность большевистской тактики. Съезд был чрезвычайно представительным: 150 тысяч членов партии от 145 партийных организаций прислали 303 делегата с решающим и 39 с совещательным голосом.

Порядок дня, как всегда, был насыщен до предела: отчет ЦК; отчет думской фракции и ее организация, отношение к буржуазным партиям, Государственная дума, «рабочий съезд» и беспартийные рабочие организации, профсоюзы и партия, партизанские выступления, безработица, экономический кризис, локауты, организационные вопросы, международный конгресс, работа в армии. Если учесть, что ни один вопрос не вызывал согласного мнения, если знать, что каждый из них, за небольшим исключением, обсуждался страстно, с полемическими выпадами, то станет ясно, насколько напряженной была обстановка. И вновь Ворошилов видел, как умело, выдержанно и в то же время темпераментно ведет борьбу со своими идейными противниками Ленин.

Уже на первом заседании, когда меньшевик Дан начал зачитывать заявление своих петербургских единомышленников, направленное против Ленина, большевики взорвались от негодования. В протоколах съезда этот момент отмечен так: «Чтение прерывается шумом, бурными протестами, криками, так что часть заявления нельзя было слышать».

Ленин, как и на предыдущем съезде, почти ежедневно беседовал с делегатами, расспрашивал их о положении дел на местах, о настроениях рабочих. Он очень смеялся над придуманным Ворошиловым псевдонимом — Антимеков. Запомнился Ворошилову заразительный ленинский смех и по другому поводу.

Вот как он писал об этом сам: на заседании большевистской фракции «он (В. И. Ленин) высказал мнение о возможном укреплении состава ЦК рабочими непосредственно с фабрично-заводских предприятий, хорошо знающими условия местной работы и настроения масс. В качестве возможных кандидатур для обсуждения он назвал фамилии нескольких рабочих-большевиков, в том числе и мою. При этом он пояснил, что рабочие в составе ЦК были бы своеобразными мостиками или балками, которые еще теснее связывали бы руководящий орган партии с рабочим классом и всеми трудящимися.

Не помню уж, как начался обмен мнениями по этому ленинскому высказыванию, но я в силу своей горячности и недостаточной зрелости в то время сразу же попросил слова и отвел свою кандидатуру. К тому же попытался бестактно иронизировать, заявив, что я никак не думал, будто нашей партии, являющейся сердцевиной и авангардом рабочего класса, для связи ЦК с рабочими нужны какие-то балки.

Владимир Ильич терпеливо слушал этот мой детский лепет, но наконец не выдержал и заразительно рассмеялся. Смеясь и в шутку грозя мне обоими кулаками, он как бы говорил: «Ну и зарываешься же ты, молодой человек». Но вслух он после моего выступления произнес самые безобидные слова:

— Ведь это же только предположение…

Мне долго после этого было стыдно смотреть в глаза Владимиру Ильичу. Но он ни тогда, ни в какое другое время, хотя мне впоследствии довольно часто приходилось встречаться с ним, ни разу не напомнил мне об этом моем промахе».

В эти майские дни в Лондоне собрался авангардный отряд партии, и Ворошилов встречался со многими видными революционерами. Вновь он увидел Ф. Э. Дзержинского, И. В. Сталина, С. Г. Шаумяна, И. И. Скворцова-Степанова, Л. Б. Красина, познакомился с В. П. Ногиным, Юлианом Мархлевским. Очень понравился ему А. М. Горький, принимавший самое живое участие в делах съезда. Группа рабочих даже беседовала за самоваром и с вождем русского анархизма князем П. А. Кропоткиным. Ездили делегаты и на заводы, которые не слишком-то поразили Ворошилова: завод в Юзовке, по его мнению, был мощнее и более современно оборудован. Словом, было немало приятных, интересных, полезных встреч. Но случались и неприятные.

На съезде Ворошилов впервые увидел Троцкого (Л. Д. Бронштейна). Тот пытался сколотить центристскую группировку, но неизменно скатывался к поддержке меньшевиков. Бросался в глаза непробиваемый апломб этого самовлюбленного человека, за которым при ближайшем рассмотрении не скрывалось ничего стоящего внимания. Пройдет десятилетие, и Клим Ворошилов не раз столкнется с этим «позером», как характеризовал поведение Троцкого на съезде В. И. Ленин[7].

Благодаря обструкционистской тактике меньшевиков съезд затянулся, а тут возникло еще одно препятствие: выяснилось, что если делегаты срочно не покинут Лондон, то партийных денег не хватит и уехать будет просто не на что. Меньшевики решили воспользоваться спешкой и предложили закрыть съезд, не доведя его до конца. Вопрос о возможности и необходимости продолжения съезда обсуждался на 25-м (закрытом) заседании 14 мая. Меньшевик Елкин (С. И. Бердичевский) ратовал за немедленное закрытие съезда и утверждал, что делегаты съезда — рабочие в случае затяжки его останутся безработными по возвращении в Россию. Но сами рабочие не согласились с этим. В протоколе заседания так передается речь Ворошилова: «Говорили о рабочих. Хочу указать на одну сторону, о которой говорили здесь. Мы имеем дело не с простыми рабочими, а с социал-демократами, которые рисковали утонуть в океане. Елкин говорил, что сама идея съезда будет дискредитирована. Мы ничего еще не сделали. Те, которые предлагают уехать, хотят дискредитировать съезд». Вот и вся речь — первое выступление Ворошилова на столь высоких форумах, как съезд партии. Примечательно, что, когда председатель предложил ему взять обратно слова о меньшевиках, стремящихся подорвать доверие к съезду, Ворошилов категорически отказался.

Из тяжелого положения съезд выручил лондонский миллионер-мыловар Джозеф Фэлз. А. М. Горький обратился к нему, и этот несколько экстравагантный богач дал взаймы русским социал-демократам 1700 фунтов стерлингов, то есть 17 тысяч рублей золотом. Дал без процентов, но при одном непременном условии — на заемном письме должны были оставить свои автографы все делегаты съезда[8]. Заемное письмо было составлено. На одном из листов имеется и подпись Володи Антимекова.

Съезд в целом знаменовал собой крупную победу большевизма. По основным вопросам были приняты ленинские резолюции, и окрыленные успехом большевики-делегаты разъехались по домам.

Спешил в Луганск и Ворошилов, но ему следовало соблюдать сугубую осторожность — по поручению Ленина он вез в Петербург важные партийные документы. Доставив их, он отправился далее и в Луганск приехал 18 июня 1907 года.

Возвращение было нерадостным. Революция отступала по всему фронту. Свободы, дарованные в манифесте 17 октября, теперь не имели значения. 3 июня правительство разогнало II Государственную думу, члены социал-демократической фракции в ней были арестованы. В Луганске полиция также не дремала: 2 мая было арестовано 27 активных членов партии.

Но Ворошилов полон энергии и решимости проводить в жизнь постановления V съезда. Об этом он говорил на собрании рабочих в Вергунской балке в ночь на 24 июня. О том, каково было влияние большевиков в Луганске даже в эти тяжелые и опасные для них дни, можно судить по числу собравшихся: их было (по разным источникам) от полутора до двух тысяч. Главным событием дня стала речь Ворошилова. Он охарактеризовал положение дел, особо подчеркнув, что в создавшейся ситуации необходимо перейти в подполье, законспирироваться и в то же время использовать все легальные возможности работы.

Это было последнее, вплоть до 1917 года, выступление «Володьки» перед луганскими товарищами…

Полиция давно охотилась за вожаком луганских рабочих, и вот неизбежное случилось: в ночь на 31 июля 1907 года Ворошилова арестовали.

Для него начинался новый период. За четыре года, проведенных в Луганске, Климу Ворошилову открылось многое. Митинги и сходки товарищей-рабочих, слежка полиции и конспирация, листовки и оружие для дружинников, страстные диспуты на партийных съездах — все эти жизненные грани сделались привычны ему. Он полюбил эту жизнь, она нравилась ему, в ней он видел свое призвание и смысл своего существования. Поражения и неудачи лишь подстегивали его. И вот теперь ему предстояло узнать и другую сторону бытия революционера — тюрьмы и ссылки.

В Луганске из простого рабочего парня он вырос в народного вожака. Теперь он знал: у него есть сила, позволяющая вести за собой людей, они охотно прислушиваются к его словам и идут за ним. В эти революционные годы была выплавлена основа, стержень характера Ворошилова. Теперь этой основе предстояло закалиться в тюрьмах и ссылках.

Пока же он сидит в знакомой камере луганской тюрьмы. «Матушка» Ворошилова — А. Л. Гущина получает письмо: «Многоуважаемая Анна Лукинична. Я арестован. Не знаю, долго ли буду сидеть, или нет, но дело не в этом. Я прошу вас теперь сделать вот что: сходить к Пузанову на Московскую улицу № 141, дом Золотуна против Преображенской церкви, сказать им, чтобы они прислали мне черную сорочку, брюки какие-нибудь грязные и какое-нибудь одеяло… Меня арестовали по предписанию из Петербурга, где сказано, чтобы меня обыскать и поступить по результатам. Так как у меня при обыске ничего не найдено, то меня должны освободить после допроса…»

«Матушка» не только выполнила просьбу Ворошилова, но и сама принесла ему в тюрьму подушку, одеяло. Арестованного и не думали выпускать. Теперь его судьба решалась местным жандармским ротмистром, губернским жандармским управлением и министерством внутренних дел.

5 сентября 1907 года в Петербург была послана переписка по делу Ворошилова, в которой екатеринославский губернатор ходатайствовал о «высылке крестьянина Ворошилова в одну из отдаленных местностей под гласный надзор полиции сроком на три года». Ответ не слишком задержался—9 октября 1907 года департамент полиции секретно уведомил екатеринославского губернатора: «По рассмотрению… обстоятельства дела о содержащемся под стражей в луганской тюрьме крестьянине Клименте Ефремове Ворошилове, изобличенном в революционной деятельности и в подстрекательстве рабочих к забастовкам, г. министр внутр. дел постановил: выслать Ворошилова в Архангельскую губернию под гласный надзор полиции на три года, считая срок с 1 октября 1907 года».

Ворошилов готовится к ссылке. П. Пузанов получает записку: «Достань валенки, капелюху и теплую тужурку». Товарищ принес в тюрьму вещи, но только вместо тужурки — кожух. Смеется Ворошилов:

— Зачем ты принес кожух? Если удирать придется, так зацеплюсь еще где-нибудь, порву, испорчу…

Пузанов поинтересовался:

— А ты что, думаешь?.. — пауза была многозначительной.

— Жди, скоро буду, — еле слышно ответил Клим, Попрощались.

23 октября 1907 года Ворошилов этапным порядком был отправлен в Архангельск.

Правительство России в своем арсенале орудий борьбы с революционным движением издавна располагало таким средством, как ссылка, но после поражения революции оно стало практиковать ее в гораздо больших размерах.

Тюремный вагон набит битком. Большинство составляют уголовные, публика эта весьма несимпатична и часто опасна, поэтому политические стремятся держаться вместе. Быстро возникают знакомства, определяются симпатии и антипатии. Делятся пережитым, но осторожно: кто знает, нет ли среди ссыльных провокатора, осмотрительность никогда не бывает лишней в жизни революционера. Тут же начинаются неизбежные споры.

Вот и Москва белокаменная. Здесь предстоит этап. Плетутся по улицам арестанты. Впереди — каторжане, их сопровождает звон кандалов, затем — политические ссыльные, за ними следуют уголовные. Завершают шествие подводы. Если каторжане и уголовники одеты одинаково, в казенную тюремную одежду, то ссыльные являют собой знаменательное разнообразие. Мужчины и женщины, возраст — от убеленных сединами до юнцов гимназистов, национальность — от белесых прибалтов до иссиня-смуглых закавказцев. Но более всего разительно различие одежды: от «приличных» котелков и ботинок до рваных картузов и лаптей.

В московскую пересыльную тюрьму в ту пору стекались со всех концов России тысячи людей, направлявшихся в ссылку. В общих камерах здесь можно было встретить представителей всех существовавших в стране революционных организаций, а их было очень много. Администрация отправляла ссыльных к месту назначения по частям, тем временем заключенные успевали перезнакомиться, и знакомства эти, как правило, начинались и заканчивались в диспутах на животрепещущую, интересующую всех без исключения тему: революция, революция, ее пути, ее победы и поражения…

В Ярославле арестантов встречает зима. Яркое солнце сопровождает их на всем пути по городу, оно ослепляюще отражается в куполах ярославских церквей. Губернская тюрьма переполнена до отказа — снят вповалку в коридоре. Но еще теснее в тюремном поезде до Вологды: низкие потолки, закрытые окна…

Долог путь на север России, она велика, необъятна. Со смутным, тревожным чувством смотрит из окна тюремного, зарешеченного вагона административно-ссыльный Клим Ворошилов. Он вправе считать себя бывалым человеком: видел и обе российские столицы, и Стокгольм, и Копенгаген, и Лондон… Что ждет его впереди, надолго ли станет его обиталищем Север? Про себя он уже давно решил: как только представится к тому удобный случай — бежать, но кто знает, как все сложится?

За окном тем временем менялась природа. За рекой Сухоной пошли леса, леса необозримые, непривычные тому, кто родился и прожил молодость на юге. Все меньше населенных пунктов, кругом сосны, ели. Вскоре лес сплошной стеной подступил к дороге, и поезд двигался между Шпалерами высоких и стройных еловых деревьев. Жутко становилось при мысли о том, что на сотни верст простирается эта безмолвная, безлюдная лесная чаща. Ближе к Архангельску железнодорожный путь просек великолепные строевые леса, потом спустился в низины, и по сторонам пошли засыпанные снегом болота.

В Архангельск этап из 81 человека, в который входил и Ворошилов, прибыл 15 ноября 1907 года. Северная Двина уже давно скована льдом. Запомнились Ворошилову только уходящие вдоль реки по льду, тянущиеся, словно тонкие нити, санные дороги, проложенные обозами, да розоватый отблеск только что зашедшего солнца, оживлявший бесстрастный и тем не менее величественный вид замерзшей северной реки.

Протянувшийся вдоль реки на пять верст узкою полосою город был завален снегом. Две главные улицы — набережная и Троицкая да десятка два-три поперечных коротких улочек, упиравшихся в болотистую тундру, — вот и все.

Появление этапа на улицах города не произвело особого впечатления на его обывателей: они привыкли к подобным процессиям, считали их будничным, заурядным делом. Проследовав по улицам, ссыльные перешли по мосту через реку Кузнечиху и оказались в предместье Архангельска — Соломбале. Здесь, налево от моста, находилось обнесенное забором двухэтажное здание Соловецкого подворья. В нем временно и разместили ссыльных.

Из окон подворья, служившего в летнее время помещением для многочисленных богомольцев, направлявшихся в Соловецкий монастырь, открывался изумительный вид на город и Двину. Зимою, правда, он был не так прекрасен, но позднее, когда Ворошилову довелось увидеть город на северной реке летом, полный жизни и движения, он показался ему совсем иным.

Тогда, после плавного и мощного ледохода, на широком, порой пятиверстном пространстве реки было очень оживленно: маленькие шустрые пассажирские пароходики сновали между городом и Соломбалой, буксиры, по временам протяжно гудя, пенили воду, как сказочные птицы, плыли парусники, а вдалеке, на горизонте, появлялись очертания океанских кораблей, и воздух дрожал от их гудков.

Ворошилова, однако, ждало гораздо более отдаленное место — уездный город Пинега, до которого надо было тащиться еще 213 верст. 26 ноября в сопровождении стражника Ворошилов отправляется в путь. Он едет в санях по зимней дороге. Перед глазами, впереди и по сторонам, все те же северные виды. Изредка на пригорке возникнет деревушка, десяток домов, за ними амбары и вновь — стелющаяся на многие версты пелена никем не примятого снега. Опять обступают дорогу столетние ели, плавно, в такт ветерку покачивающие заснеженными лапами, как бы приветствуя ссыльного: добро пожаловать! Добро ли?

Первое, что увидел Ворошилов, приближаясь к Пинеге, была высокая колокольня церкви да выделяющаяся красным пятном среди серых бревенчатых построек крыша казармы. Сотня с небольшим домов, растянувшихся вдоль высокого берега Пинеги, больница, три церкви, несколько лавок, около тысячи жителей — вот и все. По словам дореволюционного путеводителя, городок этот «в обыкновенное время не представляет ничего интересного, но оживляется Никольскою и Благовещенскою ярмарками, на которые съезжаются купцы из Галича, Каргополя, Архангельска и Холмогор и выезжают из тундр с продуктами своих промыслов — рыбой, жиром, шкурами, мехами и дичью самоеды и жители Устьцильмы, Ижмы, Пустозерска, Мезени…»

Что и говорить — не слишком-то оживленное место! Но ссыльный, оказавшийся в Пинеге, мог благодарить бога, если его не посылали дальше, в глубь уезда: здесь все же была пристань для пароходов, каждую неделю прибывала почта. Но именно о возможности отправиться дальше сообщил Ворошилову уездный исправник. Он еще раз напомнил ему «Положение о полицейском надзоре», регулировавшее жизнь ссыльного.

Ссыльный находился в полном распоряжении полиции. Параграф 6-й гласил: «От лица, отданного под надзор полиции, отбираются документы о его звании, если таковые у него имеются, и вид на жительство, взамен которых ему выдается свидетельство на проживание в назначенной ему местности». Следующий параграф обязывал поднадзорного «жить в определенном ему для того месте» и воспрещал «отлучаться из оного без разрешения надлежащей власти».

Параграф 17-й: «…поднадзорный как в месте своего жительства, так и временного пребывания обязан являться в полицию по первому ее требованию».

Параграф 18-й: «…местная полицейская власть имеет право входа в квартиру поднадзорного во всякое время».

Параграф 19-й: «Полиции предоставляется право производить у лиц поднадзорных обыски…»

И так далее, и так далее…

В такой глуши, как Пинега, полиция не считала нужным, пока будет определено дальнейшее (в полном смысле этого слова) место жительства Ворошилова, держать его под стражей. Непредусмотрительность, по крайней мере в отношении таких людей, как Ворошилов, непростительная. Он побывал у проживающих в городе ссыльных, расспросил, и его решение укрепилось — тут он не намерен задерживаться, у него есть дела и поважнее.

Покуда жандармы раздумывали, куда бы подальше заслать Ворошилова, он готовился к обратному пути. Для этого нужны деньги, и в Луганск, к А. Л. Гущиной, отправляется письмо с просьбой одолжить их. Но посланные «матушкой» 25 рублей возвращаются обратно — адресата уже нет на месте.

Большевик Павел Лагутин через других ссыльных сумел договориться с местным жителем Иваном Кабеевым, который зарабатывал извозом. Кабеев согласился довезти Ворошилова до Архангельска. Нашлась и попутчица — одесская студентка Мария Найда тоже не хотела зимовать в Пинеге. 21 декабря 1907 года Ворошилов, употребляя выражение жандармского документа, «из-под надзора полиции скрылся».

Добраться до Архангельска удалось раньше, чем властям стало известно о побеге. Некоторое время пришлось выжидать у товарищей в доме Розенталя на Финляндской улице, в непосредственной близости от губернской тюрьмы. Товарищи достали Ворошилову подложный паспорт, купили железнодорожный билет и загримировали под священника. Вот когда пригодилось участие в любительских спектаклях! Загримированный беглец благополучно сел в поезд и через несколько дней уже был в Петербурге, на одной из партийных явок. Но оставаться здесь ему было нельзя.

Поздней ночью в середине января 1908 года в окно квартиры П. Пузанова постучали. Хозяин отворил — в дверях стоял Ворошилов. Объятия, торопливые расспросы, кто сохранился, кто арестован. Впрочем, все ясно и без вопросов — в Луганске Ворошилову работать невозможно, его все знают. Но он не хочет прятаться, он хочет активной работы, и он уже имеет указание ЦК: путь его лежит на другой конец Российской империи — в город нефтяников Баку.

Велика Россия и разнообразна: Архангельск, когда Ворошилов покидал его, был завален снегом, в Луганске трещал мороз, в пути поезд был задержан заносами, а январский Баку встретил приезжего холодным дождем. Сквозь его пелену со станции железной дороги город, раскинувшийся амфитеатром по берегу моря, казался сероватой расплывчатой массой. Дым, поднимавшийся из труб заводов на окраинах города, смешивался с дождем, и оттого город становился еще сумрачнее.

Не приходилось Ворошилову до сих пор бывать в таком городе. Прежде всего бросалась в глаза оживленность, какая-то особенная, не свойственная великорусским городам. На улицах Баку нарядно, элегантно, одетые по-европейски люди шли рядом с мусульманами, бороды которых были окрашены в красный цвет, в кафтанах, опоясанных шарфами, и мусульманками в чадрах, в широких шароварах и туфлях без задников. Смешанным был и транспорт: наряду с шикарными фаэтонами, запряженными породистыми лошадьми, по улицам тянулись тысячи осликов, навьюченных и с седоками. Крики извозчиков, разносчиков воды, шум и суета многочисленных чумазых ребятишек…