Ворошилов

Неудача забастовки тяжело отразилась на революционной работе в Луганске: кроме Ворошилова, арестовали и других руководителей луганских большевиков, около двухсот гартмановцев были высланы из города. Полиция усилила слежку, беспрерывно производила аресты.

Июльские события многому научили Ворошилова и его товарищей. Уж такова природа революционеров-большевиков: и из поражения они умели извлекать уроки. Ведь революция еще только набирала разгон. Все лето и осень 1905 года по стране бушевали стачки и забастовки, в деревнях множились выступления крестьян.

Продолжали борьбу и рабочие Луганска…

Все эти горячие месяцы Ворошилову пришлось провести на казенных харчах, в тюрьме. Его больше не били, но положение оставалось очень серьезным: его и других луганских большевиков обвиняли в том, что они оказали вооруженное сопротивление полиции и при этом ранили нескольких полицейских. За такое дело можно вполне было рассчитывать на немалый срок каторги.

Естественно, что, находясь в тюрьме, Ворошилов стремился знать: как там, на воле, обстоят дела. Некоторое время связаться с товарищами не удавалось, пока на помощь не пришла Анна Лукинична Гущина. Эта пожилая женщина, и ранее сотрудничавшая с революционерами (она укрывала их, помогала печатать листовки), выдала себя за мать Ворошилова. Сумев убедить в этом жандармов, Гущина стала носить Климу передачи и весточки от товарищей, поддерживать его словом утешения.

Впрочем, он не унывал и в тюрьме, по-прежнему шутил и смеялся, хотя и сознавал серьезность своего положения. Однажды один из посетителей поинтересовался на свидании:

— Чем ты там занимаешься, что делаешь?

— Ловлю клопов, тьма их тут тьмущая, — смеялся Ворошилов, — сажаю в коробочку — пусть плодятся.

На самом же деле и в тюрьме он не терял времени — читал все, что можно было достать, заучивал наизусть стихи Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Никитина. Так как тюрьма была переполнена — в одиночных камерах содержалось по 4–5 человек, — то в обществе недостатка не было. Заключенные беседовали, спорили и, естественно, с нетерпением гадали: что же будет дальше?

Тем временем в Луганске, как и во всей стране, происходили невиданные дотоле события. На «массовки» за городом собирались теперь сотни рабочих, а с начала октября и тысячи.

Всероссийская политическая стачка заставила русское правительство выступить 17 октября 1905 года с манифестом. Подданным Российской империи обещались «незыблемые основы гражданской свободы, на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Но правительство только маневрировало, оно хотело выиграть время.

Весть о манифесте достигла Луганска 18 октября, и тотчас же на его улицах возникли тысячные демонстрации. Различные ораторы растолковывали слушателям свое понимание происходившего. Почти все утверждали, что одержана окончательная победа, и только большевики предупреждали: не следует успокаиваться, надо продолжать борьбу.

Вечером 18 октября у завода Гартмана состоялся митинг. Речи и на этом митинге были горячими. Выступавший последним представитель луганских большевиков призвал всех идти к городской тюрьме и освободить политических заключенных. Двухтысячная толпа дружно двинулась в город.

Можно представить радость заключенных, когда у стен тюрьмы раздались возгласы:

— Да здравствует свобода! Свободу заключенным!

Большинство политических заключенных пришлось тут же выпустить, но Ворошилов остался в тюрьме: торжественные заверения манифеста были, как видно, писаны не про него…

Сидеть в тюрьме в такое время особенно тягостно, но делать нечего — приходилось ждать. Утешением было лишь то, что товарищи о нем не забывали и популярность его среди луганских рабочих не убавилась. Один из очевидцев рассказывал: «Организация наша состояла почти исключительно из рабочих, к ней примыкали лишь отдельные интеллигенты, преимущественно учащиеся. Возглавляли организацию также рабочие (конечно, от станка — другого положения тогда быть не могло)… Но особенной популярностью и даже любовью среди луганских товарищей, особенно гартмановцев, уже тогда пользовался тов. Ворошилов. Когда я приехал в Луганск, тов. Ворошилов сидел в луганской тюрьме… Уже с первых дней имя его не переставало фигурировать в рассказах товарищей, и произносилось оно, повторяю, очень любовно. Такое же отношение было к тов. Ворошилову и со стороны беспартийных рабочих…»

Между тем революция в стране ширилась. 19 и 20 октября в Луганске состоялись бурные демонстрации, митинги. Городские власти растерялись, полиция была бессильна. Активность луганских рабочих росла, все большее место в городских делах приобретало Депутатское собрание. Там главенствовали большевики, и все чаще раздавались требования об освобождении Ворошилова.

Свободу ему принес декабрь 1905 года. К тому времени чуть ли не ежедневно в Народной аудитории происходили собрания, и одним из самых частых тезисов ораторов было: освободить политических заключенных. 14 декабря в Народной аудитории обсуждался вопрос о деятельности городской думы и необходимости сбора денег среди буржуазии на вооружение рабочих — все время ощущалась нехватка оружия. Из зала раздались голоса:

— Освободить Ворошилова! Долго ли ждать еще!

— Мы его сами освободим!

Сказано — сделано. Тысячная толпа двинулась к тюрь» ме. Приникший к окну Ворошилов видел все это… Прибыли исправник и другие полицейские чины. Положение их было еще серьезнее — железные дороги Донбасса находились в руках бастующих рабочих, в Ясиноватой, Авдеевке, Горловке рабочие дружины вели бои. Можно было с часу на час ожидать восстания и в Луганске, а сил для его подавления не было. Поэтому Ворошилов, Т. Л. Бондарев, В. Т. Абросимов-Архипкин и другие были освобождены под залог. С триумфом их ведут на митинг. Едва собравшиеся увидели Ворошилова, как из зала раздались возгласы:

— Клима председателем! Пусть выступит Володя! Ворошилов смущен: только что из тюрьмы — и сразу на митинг, выступать перед тысячами людей, да еще председательствовать!

— Увольте, товарищи! Из камеры я только… Трудно мне будет, уж больно много народу…

Но выступить все же пришлось. И вот Клим Ворошилов призывает товарищей действовать — вооружиться и свергнуть власть царя.

В декабре 1909 года революция достигла высшей своей фазы, приняла в ряде мест характер вооруженного восстания. Чтобы успешно сражаться с войсками, надо было вооружить рабочих, ибо только с оружием в руках можно было свергнуть правительство — так учил Ленин. Он призывал собирать имевшийся уже опыт, «готовить упорно и терпеливо новые боевые силы, обучать и закалять их на ряде партизанских боевых выступлений»[3]. В Луганске создание и вооружение рабочих дружин началось еще в середине 1905 года. Многие купцы были вынуждены безропотно выполнить решение собрания рабочих и внесли деньги на вооружение рабочих дружин, но кое с кем пришлось повозиться. Наиболее строптивые имели неприятные беседы с Ворошиловым…

Немало денег дали сами рабочие, в целом составилась сумма в 10 тысяч рублей, и можно было бы закупить порядочную партию оружия. Но найти его и доставить в Луганск оказалось непросто. В январе 1906 года Ворошилов съездил в Ростов-на-Дону и привез оттуда 20 револьверов. В Луганске при его участии создали лабораторию для производства бомб, и вскоре луганские большевики снабжали ими другие организации.

По выходе из тюрьмы Ворошилов возглавил Депутатское собрание. Только с его энергией можно было справиться с новыми многочисленными обязанностями. Один за другим следуют митинги и демонстрации, рабочие берут под свой контроль действия администрации. Депутатское собрание все более превращалось в орган революционной власти.

С начала 1906 года, расправившись с восстаниями и забастовками в других местах страны, власти перешли в наступление и в Луганске. В ночь на 22 января была разгромлена типография большевиков, последовали облавы, аресты. Луганская организация лишилась многих своих руководителей. Основная тяжесть борьбы падала теперь на Ворошилова. Год революционной борьбы, истекший с января 1905 года, не прошел для него даром: теперь он был опытным, закаленным народным вожаком.

Работать было трудно еще и потому, что внутрипартийная борьба в РСДРП, продолжавшаяся на протяжении всего предшествующего года революции, еще более обострилась. Революционная обстановка требовала объединения сил, и большевики во главе с В. И. Лениным выступали за ликвидацию раскола в РСДРП, находя в то же время необходимым продолжение идейной борьбы с меньшевиками. В этой борьбе луганская организация неизменно оставалась верной ленинскому курсу. Так, к примеру, было во время избирательной кампании в I Государственную думу. Строго следуя тактике большевиков, Ворошилов и его товарищи добились того, что луганские рабочие бойкотировали выборы в Думу.

Для Ворошилова призывать к бойкоту Думы было тем сложнее, что депутатом в нее от города Луганска местная интеллигенция выдвинула не кого иного, как Рыжкова. Вчерашний учитель и его любимый ученик волею законов классовой борьбы оказались в разных лагерях: субъективно честный, добрый и правдивый Рыжков стал товарищем секретаря Думы, предполагал там отстаивать «законное решение» социальных проблем, мучивших страну, а его ученик Клим Ворошилов вооружал рабочих, чтобы ликвидировать самую основу этих социальных неустройств. Разумеется, это не могло не сказаться на личных отношениях Ворошилова и Рыжкова. Полного разрыва, однако, тогда еще не произошло.

Спорить в ту пору о путях революции Ворошилову больше приходилось не с интеллигентами-либералами, а с меньшевиками, состоявшими формально в рамках одной и той же партии — РСДРП. Особенно яростными стали эти споры весной 1906 года, непосредственно перед IV съездом партии. Ворошилов неизменно отстаивал большевистскую точку зрения. Он выступал перед рабочими с докладом о предстоящем съезде, о его повестке дня, о сути разногласий, разделявших большевиков и меньшевиков. Несмотря на то, что меньшевики выставили против Ворошилова необычайно красноречивого оратора, подавляющее большинство рабочих высказались за большевистскую резолюцию. Вскоре Ворошилов был избран делегатом на съезд — он вошел в историю КПСС под названием Объединительного.

Можно легко понять его волнение, когда он отправился в Петербург. Приходилось ему быть и в Харькове, и в Ростове, и в Екатеринославе, но все же он оставался провинциалом, а тут столица — Петербург! Облако дыма, стоявшее над городом, когда поезд приближался к нему, багрово-красное пламя мартеновских печей, мелькавшее за окнами, — это не могло удивить Клима Ворошилова, к этому он привык у себя в Донбассе. Но вот улицы города, заполненные столичной толпой, невиданное дотоле движение, роскошные экипажи и, главное, автомобили, редкость для того времени, — это все не могло не поразить 25-летнего луганского рабочего.

Но смущало его прежде всего другое: как найти в этом чужом городе своих? Волнение усиливалось от необходимости соблюдать крайнюю осторожность: полученная Ворошиловым явка ЦК, где его должны были зарегистрировать и проинструктировать, была конспиративной. И еще одно обстоятельство волновало Ворошилова: мысль о возможной встрече с Лениным.

На явке ЦК Ворошилова встретил дежурный — ярый меньшевик Загорский (В. Н. Крохмаль). Узнав, что Ворошилов (Володин — так он значился в протоколах съезда для конспирации) из Луганска, Загорский первым же делом спросил:

— Разумеется, б…б…большевик? — Он сильно заикался.

— Да, — отвечал Ворошилов.

— В…в… этом случае… в… вам следует идти к большевикам.

Это Ворошилов знал и сам, его интересовало другое.

— Скажите, а Ленина случайно нет здесь?

Невинный этот вопрос привел меньшевика в совершеннейшее исступление, и он набросился на Ворошилова с ругательствами. Не споря, тот поторопился уйти. Но мысли своей увидеть Ленина немедленно, в этот же день, он не оставил и настойчиво добивался и у В. Д. Бонч-Бруевича в большевистском издательстве «Вперед», и у Н. К. Крупской в Технологическом институте, когда же он сможет встретиться с Лениным, хотя бы увидеть его.

Об этом он думал, выйдя вновь на улицы города. Был весенний день, один из тех дней в конце марта — начале апреля, когда в обыкновенно пасмурном городе на Неве необычайно светло и радостно сияет солнце. Впоследствии Клим Ворошилов не один год проживет в Петербурге, привыкнет к нему и полюбит этот город, прекрасный и в дождь и в вёдро. Но в этот день, в день первого знакомства с «Северной Пальмирой», ярко запечатлелся в его памяти момент, когда он вышел на набережную, увидел покрытую ноздреватым, посеревшим льдом Неву, за нею на фоне ярко-синего мартовского неба серую глыбу Петропавловской крепости, венчающий ее шпиль и почувствовал холодящий лицо ветер с реки.

Ворошилов помнил: ему надо, необходимо увидеть Ленина… Возможность такая представилась на следующий же день.

С утра он расположился в издательстве «Вперед», но вскоре его позвали на совещание депутатов-большевиков. В небольшой комнатке, — вспоминал он, — «народу сидело человек 10–12. Мы втиснулись и, не нарушая порядка, кое-как устроились сидеть. Заседание началось, мы опоздали. Говорил один из делегатов. Речь шла о настроении рабочих масс в связи в выборами в I Государственную думу. Говоривший все время упорно смотрел на одного из товарищей, который, сидя рядом с другими, как-то особенно изредка, сощурив глаза, бросал взоры то на оратора, то на другого кого-либо.

«Это он, — подумал я, — это — Ленин». Почему-то мне показалось, что я уже где-то и когда-то видел его, что я его знаю. Стал всматриваться в лицо, фигуру, в движения. Хотелось возможно скорее и основательнее запечатлеть в памяти все относящееся к тому, о ком так много думал и кого так хотелось увидеть. Тут же представляю себе, как я, возвратясь к себе, буду описывать нашего Ленина своей пролетарской братве. Знаю, что будут требовать рассказать «все», «подробно»… Наконец моя очередь. Взгляд в мою сторону Владимира Ильича. Вопрос об имени и организации, мною представляемой. Помню ласковую улыбку и поощрительное какое-то замечание. Ободренный и успокоенный, я очень коротко сообщил об организации, настроении рабочих, выборах в Государственную думу и пр. Доклады окончились. Владимир Ильич сжато формулировал общее положение и тут же перешел к беседам с делегатами… В разговорах Владимир Ильич много шутил и между шутками задавал кучу разных, часто неожиданных вопросов. Его интересовало буквально все. Он с одинаковым интересом слушал и о том, как прошли выборы в Государственную думу, и о кознях меньшевиков, и о кадетах, и о наших боевых дружинах, их обучении и вооружении, и о казаках близлежащих от Луганска станиц, и о крестьянах, захвативших земли помещиков, и проч., и проч. Как сейчас помню, с каким воодушевлением Владимир Ильич подхватывал то или иное сообщение, которое отвечало его мыслям, подтверждало его предположения. Раза два и на мою долю выпало услышать от Ильича одобрительные замечания. Это было для меня истинным счастьем».

Совещания с рабочими-делегатами были для Ленина крайне важны — он прикидывал свои силы на предстоящем съезде и считал долгом поддержать товарищей, так как предвидел, что борьба на съезде будет острой и нельзя заранее рассчитывать на победу.

Ворошилов узнал, что ему предстоит выехать за границу. В России съезд такой революционной партии, как РСДРП, провести было невозможно, и потому решили отправиться в Швецию, в Стокгольм. Большинство делегатов ехали вместе на пароходе, но кое-кому из делегатов и в том числе Ворошилову Е. Д. Стасова, организовывавшая переезд, посоветовала добираться в одиночку. И вот он, с документами на имя Володина, отправляется на поезде в Або.

Первая опасная остановка в Белоострове — какая ни есть, но граница. Заграничного паспорта для поездки в Финляндию не требовалось — Великое княжество Финляндское входило тогда в состав империи, обладая, правда, автономией. В вагоне появляются жандармы, они пристально вглядываются в лица, и кто знает, может, они ищут его, делегата съезда? Нет, поезд трогается. Хоть спать приходится сидя, но можно и вздремнуть — Ворошилов привык к этому во время скитаний. Проснувшись утром, он смотрит в окно. Равнину сменили скалы, они громоздятся по сторонам дороги, на вершинах — сосны и ели, солнце, поднявшись над скалами, освещает их с одной стороны. Мелькают чистенькие мызы, красиво, но красота эта суровая, непривычная для того, кто родился и жил на юге России.

Пересадка, короткое путешествие на пароходе — и он в Швеции. Впечатлений много, все внове Ворошилову — и природа, и архитектура, и люди. Все хочется посмотреть, везде побывать. Но русские социал-демократы приехали в Стокгольм не на экскурсию.

Организаторы съезда не располагали обильными денежными средствами, потому делегатов размещали на жительство в весьма скромных комнатках по два-три человека вместе. Вечером у Ворошилова появился сосед. На вид ему было лет 27–28. Кавказское происхождение его было очевидно — по-русски он говорил с довольно сильным акцентом, хотя очень правильно.

Коба (такова была одна из его партийных кличек) имел уже за спиной десятилетие суровейшей революционной борьбы, пребывание в кутаисской и батумской тюрьмах, ссылку в отдаленнейший Балаганский уезд Иркутской губернии, побег оттуда и вновь подпольную работу. На съезде этот человек выступал под фамилией Иванович, на самом же деле его звали Иосиф Джугашвили.

Соседи по комнате быстро познакомились, разговорились и подружились.

Кроме того, на Стокгольмском съезде он встретился и познакомился со многими революционерами, составлявшими цвет партии большевиков,—А. С. Бубновым, Ф. Э. Дзержинским, И. И. Скворцовым-Степановым, С. Г. Шаумяном и другими. С некоторыми он особенно сблизился: это были Артамонов (Ф. А. Сергеев-Артем), Арсеньев (М. В. Фрунзе), Никаноров (М. И. Калинин). Они выступали на съезде под партийными кличками. Все они имели много общего, поэтому часто собирались и обсуждали работу съезда.

Обсуждать было что. На съезде, открывшемся 10 апреля в здании Народного дома, предоставленном шведскими социал-демократами, перевес сил был у меньшевиков: они располагали 62 голосами против 46 большевистских. Ожесточенная схватка разгорелась с первых же минут, с выборов бюро съезда, продолжалась вплоть до его закрытия. И не мудрено: в повестке дня стояли коренные вопросы революционной стратегии и тактики, здесь все имело значение. Достаточно перечислить темы, обсуждавшиеся на съезде, чтобы понять, насколько острой и бескомпромиссной была борьба между большевиками и их противниками. Делегатам предстояло высказать свое мнение: 1) о пересмотре аграрной программы; 2) об оценке текущего момента и классовых задачах пролетариата; 3) об отношении к Государственной думе; 4) о вооруженном восстании; 5) о партизанских выступлениях; 6) о профессиональных союзах; 7) об объединении с национальными социал-демократическими организациями; 8) об Уставе партии.

По каждому из этого длинного перечня вопросов выступали многочисленные ораторы, мнения их сшибались и перекрещивались, следить за полемикой рядовым делегатам было и интересно и трудно, так как в полемике затрагивались самые тонкие, сложные аспекты политики, а некоторые ораторы в горячке спора, желая поразить оппонентов, не щадили ни соперников, ни своих сил.

Центральной фигурой был, разумеется, Ленин, именно на него обрушивались меньшевики, и именно к его словам с волнением прислушивались делегаты-большевики. «Я впервые тогда видел и слышал В. И. Ленина как оратора, трибуна партии, — вспоминал впоследствии Ворошилов, — и буквально ловил каждое его слово, каждую мысль. Особенно ярко запомнился его доклад по аграрному вопросу, может быть, потому, что… эта проблема была очень близка нам, местным работникам… И хотя для меня в то время не все было ясно в теоретических рассуждениях и исторических данных, приводимых Владимиром Ильичем в докладе, и даже не были попятны некоторые термины — абсолютная и дифференциальная рента, латифундии и другие, — я, как и все рабочие, с которыми мне довелось обменяться мнениями после ленинского доклада, очень хорошо понял главный смысл ленинской аграрной программы — стремление развязать революционную инициативу крестьян…»

Ворошилов, безусловно, с полным правом мог отнести себя к числу сторонников и последователей Ленина. Выступать на съезде ему не привелось, но знакомство с протоколами съезда показывает — голосовал Володин с Лениным.

Благодаря перевесу меньшевиков Стокгольмский съезд не выполнил полностью своих задач. Многие решения, навязанные съезду меньшевиками, не отвечали коренным интересам пролетарской партии. Ленин сразу же по окончании съезда написал специальное «Обращение к партии…», где заявлял, что большевики должны и будут бороться против этих решений[4]. Вместе с другими ленинцами это обращение подписал и делегат Володин.

Он спешил в Луганск: надо было поскорее передать своим товарищам весь практический и теоретический опыт, приобретенный на съезде. Ныне мы знаем, что революция к маю 1906 года уже прошла высшую точку, но тогда самим ее участникам это не могло казаться безусловным фактом. Революция отступала, но и в 1906 и 1907 годах она давала истории примеры того, что на отдельных участках, в отдельных районах еще возможна борьба, и притом успешная. Таким островком был Луганск.

Отступление революции сказывалось и здесь, но положение в городе оставалось весьма своеобразным. Крупная, революционно настроенная большевистская организация, искусно применявшая все возможные легальные и нелегальные средства, прочная поддержка пролетарского населения города — все это сделало Луганск в 1906, да и в 1907 году заметным революционным центром.

Наиболее примечательной была деятельность Депутатского собрания, возглавляемого Ворошиловым. Собрание становится органом рабочего контроля над производством. Предприниматели были вынуждены согласовывать с представителями рабочих не только вопросы зарплаты, но и внутренний распорядок на заводе. К примеру, депутатам удалось добиться, чтобы была отменена унизительная процедура обыска после смены. Против этого Ворошилов энергично протестовал еще задолго до революции, в 1903 году, но тогда ему пришлось довольствоваться тем, что перестали обыскивать лично его, и только. Так как хищения на заводе все же случались, рабочие сами организовали охрану и тех, кто попадался на кражах, судили своим судом и вывозили на тачках с территории завода.

Это средство — вывоз на тачке — гартмановцы в ту пору применяли нередко, в особенности против тех административных лиц, чаще всего мастеров, которые притесняли рабочих.

Влияние депутатов собрания распространялось и на личные дела рабочих. Так, по решению собрания получка в тех семьях, где мужья пьянствовали, выдавалась на руки женам. Собрание повело борьбу с хулиганством.

По примеру гартмановцев собрание создали и рабочие другого крупного предприятия Луганска, патронного завода, и, объединившись под главенством большевиков, они фактически стали органом общегражданского управления. Авторитет его продемонстрировал день 1 Мая 1906 года.

Большевики Луганска тщательно подготовились к празднику, и уже с утра рабочие, бросив станки, вышли на улицы, построились в колонны и, не обращая внимания на полицию и казаков, отправились на митинги. Ворошилов и его товарищи позаботились о том, чтобы в день рабочего праздника не оставалось в стороне и другое население города. По распоряжению Депутатского собрания были закрыты все лавки города. Двадцать лет спустя Ворошилов вспоминал: «Только три наиболее махровых черносотенных купца рискуют не закрыть своих лавок. Спустя два часа двое из них, получив требование подчиниться воле Луганского комитета и Депутатского собрания, лавки закрыли: упорствует только один купец, Грудинин. И вот этот господин впоследствии почувствовал всю тяжесть революционной руки Луганского комитета и Депутатского собрания: в продолжение трех с лишним месяцев магазин Грудинина, который до тех пор пользовался широкой известностью и популярностью, не видел ни одного покупателя… Неся огромный убыток, Грудинин обратился с письмом в Луганский комитет, где он вымаливал прощение…»

1 мая жителей города поразило необычное зрелище: на одной из самых высоких труб завода Гартмана развевался красный флаг. С риском для жизни поднял его туда кто-то из молодых рабочих. Желающих снять флаг не оказалось, полицейские отговаривались: одни тем, что не переносят высоты, другие — боязнью расправы рабочих. Лишь после долгих переговоров Ворошилов пошел навстречу администрации и велел ночью снять флаг.

Все лето в степных балках собирались на массовках, не очень и скрываясь, сотни рабочих. Несколько раз, в июне и июле, происходили демонстрации. Когда в Луганске стало известно, что 20 июня в Петербурге начнется суд над депутатами Петербургского совета, по предложению Ворошилова была проведена забастовка.

Через несколько дней в связи с приездом в Луганск депутата Думы С. М. Рыжкова на дворе Народной аудитории собрался многолюдный митинг. Депутат-трудовик пытался представить Думу защитницей народных интересов. Большевики противопоставили ему своего оратора — Никиту (А. Ф. Агарева). Речь его была принята на «ура!». Местная газета в отчете о митинге писала: «Резолюция с.-д. была покрыта громом аплодисментов и поднятием рук принята абсолютным большинством».

Влияние большевиков в Луганске возрастало. Городские власти явно побаивались Ворошилова и его товарищей, и не только из-за поддержки пролетариев города, но и потому, что за спиной Луганского комитета была реальная сила: вооруженные рабочие-дружинники.

Такие дружины начали создаваться летом 1905 года. Военным руководителем их был Т. Л. Бондарев, унтер-офицер гвардии. Он разбил дружинников на 20 десятков, наладил обучение. В Вергунском лесу дружинники учились стрелять из револьверов, строить баррикады, охранять трибуны, оттеснять полицию.

Вместе со всеми учился владеть оружием и Ворошилов. Через двадцать лет, беседуя с французской делегацией, на вопрос о том, какова его специальная военная подготовка, он ответит: «Моя военная «карьера» началась с того, что в 1906–1907 годах я… строил вместе со всей нашей организацией большевистские военные рабочие дружины». Знание военного дела пригодится, Ворошилов в этом убежден. Однажды на эту тему он разговаривал с рабочими и закончил беседу словами:

— Не надо забывать, что во время революции массы должны быть вооружены, только тогда она будет успешной. Нам надо научиться руководить вооруженными массами. Мы должны иметь своих командиров…

Последние слова вызвали шутку П. Мальцева:

— Мы, Володя, тебя назначим красным генералом!

— Эк куда хватил, — засмеялся Ворошилов, — какой я, к черту, генерал!

Жизнь, да еще в революционное время, круто изменяет судьбы людей, и луганский рабочий ошибся несущественно: Клим Ворошилов не был генералом, но маршалом стал!

Пока же будущего наркомвоенмора заботили не военные звания, а прежде всего то, что у дружинников не было оружия. И Ворошилов берется его достать.

Сразу же по возвращении со съезда, в мае 1906 года, он отправляется обратно в Петербург в надежде раздобыть там оружие. Однако в столице это не удалось, и Ворошилов едет в Финляндию: там только что распущена Красная гвардия, и оставшееся оружие можно было купить сравнительно дешево. Помогали Ворошилову И. И. Рябков («Пчела») и известный организатор боевых дружин Свиягин.

Купить оружие в Финляндии оказалось не так уж сложно, лишь бы знать, к кому обратиться. Несравненно труднее и опаснее была транспортировка его через всю страну на юг, в Луганск. Не говоря уж о том, что ноша — револьверы и патроны к ним — сама по себе очень тяжела, за такое «мероприятие» его участникам в случае ареста грозила тюрьма, и если было бы доказано, что оружие применялось в деле против властей[5], то и каторга. Всей осторожности и осмотрительности могло оказаться недостаточно, требовались и присутствие духа, и выдержка, и смелость… Ворошилов вдвоем с Рябковым привезли в Луганск 60 браунингов, 20 маузеров и много патронов.

Но и этого оружия было мало. Тогда Ворошилов вновь едет в Финляндию. Действовал он на этот раз один и, выдавая себя за представителя известной в стране фирмы «Зингер», торговавшей швейными машинами, привез в Луганск несколько тяжеленных чемоданов с «деталями» к этим машинам. Теперь почти все дружинники имели оружие.

Снабдив своих товарищей оружием, вместе с ними учась владеть револьвером, Ворошилов в то же время добивается, чтобы употреблялось это оружие только для дела и только по приказанию Луганского комитета РСДРП. Вот, к примеру, рассказ П. Мальцева: «Пошел я на митинг и взял бомбу (был я в боевой дружине). Как, думаю, увижу казаков, так и садану бомбой. Боевая дружина наша обычно охраняла митинг от казаков, оцепив нужное место. Я дежурил на мостике. Копнула меня нелегкая сказать кому-то, что я иду бомбу метнуть в казаков. Сказал и пошел. Не успел отойти и 50 сажен, слышу Володин (Ворошилова) голос:

— Мальцев, иди сюда.

Я подошел. Вижу — Ворошилов дюже сердит.

— Ты чего дуришь?

— Отомстить хочу.

— Я тебе отомщу. Нельзя из-за личных делишек дело подводить. Как тебе не стыдно!

И давай, и давай. Горяч он был и сердит, когда нужно. Напоследок сказал:

— Вот когда будут стрелять — бросай бомбу…» Осмотрительность и выдержка, проявляемые Ворошиловым в подобных случаях, тем более примечательны, что сам он по свойствам своего характера был, и не только в юные годы, действительно горяч и вспыльчив.

Однажды к нему на улице подошел городовой Дубина, позвал к себе и показал сверток с несколькими револьверами, запасными частями и патронами к ним.

— Это ваше, господин Ворошилов, — уверенно заявил Дубина.

Оружие действительно было припрятано Ворошиловым дома, но признаться в этом он не мог и не понимал, как оно попало к городовому. Дубина объяснил: сверток принес пьяный зять Ворошилова, в ту пору сильно Щербина злоупотреблял выпивкой. Городовой не стал докладывать по начальству:

— Заберите да запомните, может быть, мою услугу.

Ворошилову ничего не оставалось, как поблагодарить, забрать оружие и поспешить для объяснения с зятем. Вот что было дальше:

«Щербина был высок и могуч и, судя по всему, значительно сильнее меня физически. Но я не думал об этом: во мне бушевала ярость, которую не могло сдержать ничто. Выхватив из кармана пистолет, с которым я в последнее время не расставался, я со всего маха ударил Ивана Ивановича в висок. Чуть вскрикнув, он мешком повалился на пол, а я кинулся к нему, собираясь, видимо, проучить его как следует. Прижав его голову к полу, я разъяренно допытывался:

— Как же ты, пьяная рожа, дошел до такой жизни — стал своих предавать? Ты знаешь, что полагается мне за все то, что ты отнес в полицию? Где ты все это взял?

Иван Иванович отрезвел, наверное только сейчас поняв всю глубину своего падения. Он начал просить прощения за совершенную им по пьянке «глупость». Объяснил, что перевернул весь дом в поисках каких-либо ценных вещей, чтобы снести их в кабак, и в это время наткнулся на мой тайник.

— Убить тебя мало, — сказал я ему уже более спокойно, но ярость еще кипела во мне, и это хорошо понимали невольные свидетели этой сцены — моя матушка и сестра Катя. Они хорошо знали мою вспыльчивость и понимали, что, если Иван начнет препираться или вырываться, я могу совершить непоправимое. Поэтому они стали ругать его и упрашивать меня, чтобы я пожалел семью и детей, которые — мал мала меньше — жались в испуге по углам.

Это меня окончательно образумило. Но я не мог оставаться здесь ни минуты, потому что все так и кипело во мне».

Приведенный эпизод подтверждает характеристику Ворошилова, данную близко знавшим его Д. Параничем: «Он был горячим и очень порывистым». Качества в иных случаях жизни и необходимые, но не всегда уместные в жизни революционера-профессионала, который должен сочетать горение души с трезвым расчетом, уметь использовать и оружие, и слово. Ворошилов учился этому, и учился успешно.

К середине 1906 года, когда стало очевидно, что революция идет на убыль, луганские большевики старались использовать любую возможность влияния на массы. Такую возможность представляли дозволенные правительством «профессиональные общества».