Ветер утих так внезапно, что полотнища парусов другой шхуны повисли во всю длину мачт. Затем ветер опять задул с прежнею яростью, но потом снова стих. Гарнер бросился к лоту. Шхуна более не тащила своего якоря.

— Я думаю, сударь, — вскричал Газар, — что ветер переменился. Часто случается даже возле наших берегов, что юго-восточный ветер вдруг переменяется на северо-восточный. Я надеюсь, что эта перемена не придет слишком поздно для спасения виньярдской шхуны, хотя она бежит к подводным камням с ужасной скоростью.

— Посмотрите на ее фоковый парус…

— Опять затишье! — сказал Гарнер. — Говорю вам, Газар, что ветер переменится, а это только и может спасти нас от подводных камней.

Ветер стих, хотя волнение еще угрожало другой шхуне, увлекая ее к подводным камням, хотя уже с меньшей скоростью.

— Почему она не бросает якоря? — вскричал Гарнер, беспокоясь за другой корабль, потому что он уже не боялся за свой. — Если он не бросит якорь, то сядет на мель или разобьется о подводные камни.

— Он, кажется, об этом не думает, — отвечал засмеявшийся Газар. — Посмотрите, у него снимают марсель и подымают большой парус.

В самом деле, Дагге, казалось, был более расположен воспользоваться своими парусами, нежели канатами. Через несколько минут он поднял все паруса и старался отплыть от земли. Ветер совершенно утих, и на пространстве полумили Гарнер и его товарищи услышали шум бившихся о мачты парусов. Потом паруса надулись с другой стороны, и ветер подул с земли. Нос шхуны тотчас же повернулся к морю. Эта внезапная перемена погоды, иногда пагубная, иногда спасительная, всегда ведет за собою столкновение двух противоположных течений воздуха.

— Теперь, — сказал Газар, — будет, наверное, северо-западный ветер.

Через десять минут подул довольно сильный ветер по направлению, почти совершенно противоположному тому, по которому он дул до сих пор. «Морской Лев» из Виньярда удалился от земли, рассекая волны, идущие со стороны океана.

Гарнер думал, что шхуна уйдет, но вместо того капитан Дагге подошел к потерявшему мачты судну и бросил якорь. Этот знак братства не нуждался в объяснениях. В самом деле, виньярдцы имели видимое намерение остаться возле своего товарища до тех пор, пока он будет в опасности. Северо-западный ветер не позволял никаких сношений между экипажами до следующего утра. Сила ветра была невелика, и волны едва виднелись у берегов.

На подводных камнях кипела белая пена, но она уже более не была страшна. Поправили мачты и с помощью шлюпок отыскали все паруса и большое число снастей.

Глава X

На другой день утром, лишь только можно было спустить шлюпки в море, капитан Дагге подошел к «Морскому Льву» из Ойстер-Понда.

Дагге не без причины предложил свои услуги Гарнеру. Он опасался того, что этот корабль один найдет остров, о котором и сам Дагге имел несколько любопытных сведений, не достаточных, однако, для полной уверенности в том, что он его отыщет.

Шлюпки Дагге помогли спасти паруса и снасти. Потом его люди помогали привести в надлежащее состояние часть мачт, и в полдень обе шхуны находились уже далеко от берега на юго-восток.

В эту ночь они прошли мимо мыса Гаттераса. В следующую ночь они обогнули мыс Лук-Оут и на другой день утром при восходе солнца пришли в Порт-Бофор. В это время стих северо-западный ветер, и обе шхуны, при небольшом южном ветре, вошли в этот порт.

Этот порт был единственным местом, где они могли остановиться и получить материалы, в которых нуждалась шхуна Росвеля Гарнера.

Росвель отправился на борт другого корабля, чтобы отблагодарить Дагге и его офицеров.

— По моей милости, — сказал Росвель, — вы и так долго простояли. Если я найду мачты, о которых мне говорил лоцман, то через двое суток буду в море, и мы встретимся через несколько месяцев возле мыса Горна.

— Гарнер, я вам вот что скажу, — отвечал виньярдец, предлагая ром своему сотоварищу, — я человек простой и никогда не стараюсь делать шума, но люблю собратство. Мы оба избежали большую опасность и спаслись от кораблекрушения. После подобных испытаний, право, кажется ужасным покинуть товарища. Таково мое мнение, Гарнер, и я не берусь сказать утвердительно, хорошо ли оно. Решайте сами.

— Это хороший взгляд, капитан Дагге, вы правы, и благодарю вас за этот знак дружбы. Но вы не должны забывать арматоров. Я должен буду отдать отчет в своих действиях моему хозяину, и вам тоже необходимо отдать отчет вашим. Теперь прекрасный попутный ветер, который гонит нас в открытое море, и, пройдя к югу от Бермудских островов, вы можете сократить ваш путь.

— Я пришел сюда, Гарнер, чтобы не лишиться вашего общества; кроме того, мы были не совсем свободны в выборе, в чем вы признаетесь, потому что мы не могли миновать отмели того берега. Я не считал бы нашего положения очень дурным, если бы вы не потеряли мачт. Это будет стоит двести или триста долларов и заставит вашего арматора поворчать, но от этого человек не умирает. Я остаюсь с вами, и вы можете сообщить об этом Пратту в письме, которое вы напишете ему отсюда.

— Я очень благодарен вам за вашу доброту и постараюсь припомнить ее, когда представится случай за нее отблагодарить.

Росвель Гарнер по душевной простоте думал, что никогда еще не встречал столь великодушного экипажа, как экипаж «Морского Льва» из Гольм-Голя.

Китоловные суда и охотники за тюленями ничего не платили своим экипажам деньгами, как другие корабли. Успех экспедиций настолько зависел от состава экипажей, что обыкновенно старались непосредственно заинтересовать их в прибылях. Вследствие этого все люди, находившиеся на палубе, нанимались за известную часть, которую они получали в будущем грузе. Арматор оплачивался таким же образом, то есть за корабль и его оснащение обыкновенно ему полагалось две трети прибыли, а офицеры и экипаж получали остальное. Эти условия изменялись, смотря по увеличению цены на продукты от китовой ловли или охоты за тюленями, а также от увеличения издержек на вооружение судна. Таким образом капитан Дагге и его экипаж, теряя время около чужого корабля, упускали, казалось, свою собственную прибыль.

Как бы то ни было, Гарнер с помощью виньярдского экипажа немедленно сделал необходимые для его судна исправления, и после полудня второго дня он уже мог поднять паруса. Шхуна его была теперь в лучшем состоянии, чем когда она оставляла Ойстер-Понд.

Телеграфов в то время не существовало. Если бы Морзе[21] сделал свое великое открытие ранее тридцатью годами, то Росвель Гарнер мог бы снестись с своим арматором и получить от него ответ прежде, нежели поднял бы паруса. Теперь же он принужден был ограничиться только письмом, которое через неделю Мария отдала своему дяде, только что вернувшемуся из небольшого путешествия.

— Вот вам письмо, дядюшка! — сказала Мария.

— Письмо с почтовым клеймом: Бофор. От кого может быть это письмо? Пятьдесят центов за провоз!

— Это служит доказательством, сударь, что Бофор очень далеко, а письмо страховое. Я думаю, что оно от Росвеля.

Если бы племянница выстрелила из пушки над ухом своего дяди, то Пратт не смутился бы более. Он побледнел и вместо того, чтобы сорвать печать, что уже хотел сделать, колебался, боясь развернуть письмо.

— Что это значит? — закричал Пратт, останавливаясь, чтобы передохнуть. — Почерк Гарнера. Да, это правда. Если этот неблагоразумный: молодой человек разбил мою шхуну, то я никогда не прощу ему этого.

— Дядюшка, нет надобности думать обо всех дурно. На море часто посылают письма со встречными кораблями, и я уверена, что Росвель так и сделал.

— Только не он, не он, беспечный мальчишка! Он разбил мою шхуну, и все мое богатство в руках грабителей, живущих караблекрушениями и которые вреднее крыс, живущих в лабазах. Бофор. Н. С. Да, там находится один из Багамских островов; а «Н. С.» значит остров Нового-Провидения. Ах!

— Но «Н. С.» не может означать остров Нового Провидения, в таком случае было бы Н. П., дядюшка!

— Н. С. или Н. П. так похожи по звуку, что я не знаю, что и подумать об этом. Возьми письмо и читай. Как оно велико! В нем должен быть какой-нибудь протест или какой-нибудь акт.

Мария взяла письмо и, волнуясь, развернула его. Она скоро увидала, что письмо написано ей.

— Что в нем, Мария? Что в нем, дитя мое? Не опасайся сказать мне, — прибавил Пратт тихим и ослабевшим голосом. — Я надеюсь, что сумею снести несчастье с мужеством христианина. Нет ли в письме одной из тех штемпелеванных бумаг пагубного значения, которые употребляют нотариусы, если требуют деньги?

Мария покраснела и в это время казалась прекрасною.

— Это письмо ко мне, я уверяю вас, дядюшка, и ничего больше; также есть и к вам, и оно в моем.

— Ну, ну, к счастью, что тут нет ничего худшего. Откуда было послано это письмо? Обозначены ли широта и долгота?

Мария побледнела, когда пробежала первые строки письма; потом она вооружилась всею своею решительностью и начала рассказывать дяде содержание письма.

— Несчастье случилось с бедным Росвелем, — сказала она с сильным смущением, — хотя это несчастье и не было вполовину таким великим, каким могло быть. Письмо писано в Бофоре, в Северной Каролине, где остановилась шхуна, чтобы запастись новыми мачтами, утраченными при мысе Гаттерасе.

— Гаттерас! — со стоном прервал Пратт. — Что там делает мой корабль?

— По правде, я этого не знаю, но я лучше прочту вам содержание письма Росвеля, и вы узнаете подробности.

Мария прочла письмо своему дяде. Гарнер ничего не скрыл и откровенно признался в ошибке, сделанной им. Он подробно говорил о «Морском Льве» из Гольм-Голя и выражал свое мнение, что капитан Дагге знал о существовании островов морских тюленей, не зная, впрочем, их широты и долготы. Что же касается берега, где было скрыто сокровище пиратов, то Росвель об этом умалчивал, потому что ему казалось, что-Дагге ничего не знал об этой части экспедиции. Наконец, Гарнер выражал глубокую благодарность за добровольную услугу, которую оказали ему Дагге и его экипаж.

— Добровольная услуга! — вскричал Пратт. — Как будто подобный человек может работать даром!

— Росвель, дядюшка, пишет нам, что капитан Дагге вел себя вполне-бескорыстно, и что он согласился ничего не требовать за то, что пришел с Росвелем в Бофор, и за все то, что сделал в бытность свою там. Повидимому, корабли подобным образом оказывают друг другу взаимную помощь.

— Но не без платы за спасение груза при кораблекрушении; не без платы за спасение груза! Любовь к ближнему — дело прекрасное, и наша обязанность оказывать ее во всех случаях, но плата за спасение груза при кораблекрушении имеет свою долю в любви к ближнему. Я боюсь, что эта шхуна разорит меня, и в старости я буду принужден питаться милостынею.

— Этого не может быть, дядюшка, потому что вы ничего никому не должны за ваш корабль; все ваши фермы, все ваше другое имущество чисто от долгов. Я не понимаю, каким образом шхуна может разорить вас?

— Да, я погиб, — сказал Пратт, ударяя ногой на полу в состоянии нервного раздражения, — погиб так же, как покойный отец Росвеля Гарнера, который мог быть самым богатым человеком между Ойстер-Поядом и Райвер-Хелом, если бы он не был одержим духом спекуляции! Мне помнится, что я видел его более богатым, чем я, а он умер почти в нищете. Да, да, я это вижу: шхуна разорит меня!

— Но Росвель прислал счет всему издержанному и сделал на вас перевод уплаты. Весь итог равняется ста шестидесяти долларам и десяти центам.

— Но это не плата за спасение груза при кораблекрушении! Дальше будет требование платы за спасение груза арматорам и экипажу «Морского Льва» из Гольм-Голя. Я зто знаю, дитя мое, знаю, что это будет. Гарнер разорил меня, и я сойду в могилу нищим, как умер его отец!

— Если бы это и было так, дядюшка, так я страдала бы вместе с вами и употребила бы все мои усилия, чтобы не предаваться отчаянию. Но вот еще бумага, которую Росвель, без сомнения, по ошибке вложил в мое письмо. Посмотрите, дядюшка; это свидетельство, подписанное капитаном Дагге и его экипажем и удостоверяющее, что они, по чувству доброго расположения, пришли в Бофор и не требуют никакой платы за спасение груза при кораблекрушении. Вот бумага, дядюшка, вы можете прочесть ее сами.

Пратт схватил бумагу. Это свидетельство так его успокоило, что он не только сам с большим вниманием прочел письмо Гарнера, но даже простил ему издержки, которые причинили исправления, требуемые авариею корабля.

Между тем оба «Морские Льва» подняли паруса. Гарнер и Дагге были не совсем одинакового мнения о направлении, которого следовало держаться.

Гарнер советовал итти на юг к Бермудским островам, а Дагге думал, что нужно отправиться к северо-востоку от этик островов. Гарнер нетерпеливо желал загладить свою ошибку и сократить дорогу; Дагге рассуждал гораздо хладнокровнее и принимал в расчет ветер и главную цель путешествия.

Глава XI

Росвель Гарнер почувствовал, что он дышит гораздо свободнее, когда потерял из виду Сюммерскую группу. Теперь он совершенно оставлял Америку и надеялся не видеть ее, пока не встретит хорошо известного утеса, показывающего дорогу к порту Рио-де-Жанейро.

С обоими «Морскими Львами» не случилось никаких событий до пересечения ими экватора. На шестнадцатый день после отплытия из Монтауко они встретили китоловное судно, оставившее Рио на прошедшей неделе; оно было там для продажи сала. Гарнер послал с этим кораблем письма, а так как он теперь уже мог сказать Пратту, что будет в Рио-де-Жанейро даже прежде назначенного срока, то надеялся этим успокоить старика.

В то время, как обе шхуны шли на расстоянии кабельтова, Газар приметил внезапное и необыкновенное волнение на палубе «Морского Льва» из Виньярда.

— Смерч! — закричал Газар Стимсону.

— А сверх того и кит! — вскричал в ответ Стимсон.

Это было так. Находившиеся в каютах выбежали на палубу, а бывшие на мачтах спустились с быстротою молнии. Капитан Гарнер выскочил из своей каюты и в одну минуту был в китоловной шлюпке.

Хотя ни одна из шхун не была совершенно оснащена, как китоловное судно, однако, обе были снабжены пиками и гарпунами[22].

Четыре шлюпки, по две с каждой шхуны, одновременно отошли от судов. Дагге стоял на руле одной, а Росвель — на руле другой.

Скоро шлюпки обоих капитанов находились рядом и так близко, что можно было говорить. На всех лицах можно было заметить стремление победить. Эта была борьба «на смерть», и ни на одном лице не было видно ни малейшей улыбки. Лица всех были важны, решительны; руки гребцов усиленно налегали на весла. Матросы гребли превосходно, привыкнув к употреблению в море длинных весел, и через десять минут уже находились в миле от обеих шхун.

— Как устроить, Гарнер? — кричал капитан виньярдцев. — Будем ли работать сообща, или каждая шхуна займется для себя?

Это было сказано дружеским тоном, но с большою хитростью.

— Я думаю, — отвечал Росвель Гарнер, — что будет лучше, если каждый корабль станет работать для своих арматоров.

Волны вздымались вокруг них, ничего ке было видно, кроме шхун, шедших против пассатного[23] ветра. Много раз китоловам казалось, что они видят черноватую спину или голову кита, но вскоре же убеждались в своей ошибке.

Наконец, Гарнер заметил то, что он хорошо знал; это был хвост или скорее конец хвоста огромного кита, находившегося от него не более, как на четверть мили, и, по месту, занимаемому этим животным, на равном расстоянии от Дагге.

Казалось, оба моряка заметили свою жертву в одно и то же время, потому что обе шлюпки кинулись вперед, как будто они сами были одушевлены; щука или акула не могли бы броситься на свою добычу с большею скоростью, как эти две шлюпки. Скоро увидели все стадо, плывшее против ветра: огромный кит с полдюжиною молодых китов, столпившихся около их матери и игравших на воде. Скоро самка беспечно подплыла к детенышам и дала сосать одному, при чем и другие последовали этому примеру, а самец, сопровождавший все стадо, перестал плыть по ветру и стал кружиться около своей семьи. В эту минуту шлюпки ворвались в середину стада.

Если бы у моряков не было так сильно чувство соперничества, они были бы осторожнее. На кита, который должен защищать своих детенышей, так же опасно нападать, как и на других животных. Но здесь никто не думал об опасности, которой подвергался; виньярдская шхуна спорила со шхуною из Ойстер-Понда, один «Морской Лев» — с другим.

Росвель бросился в середину стада и направил свою шлюпку к боку кита, который мог дать, по крайней мере, сто боченков жира. Лишь только это огромное животное почувствовало гарпун, брошенный в заднюю часть его тела, у хвоста, оно бросилось вглубь с такою быстротою, что на поверхности волн поднялся столб воды и брызг.

Кит, на которого напал Гарнер, опустившись на глубину трехсот или четырехсот саженей, выплыл на поверхность, вздохнул и тихо возвратился к стаду. Лишь только кормчий или гарпунщик бросил свое оружие, он поменялся местом с Росвелем, который оставил руль и схватил пику, — оружие, которое употребляют для довершения победы. Экипаж вложил рукоятки своих весел в уключины, подняв весла на воздух так, что они находились совершенно вне воды.

Видеть, что животное возвращается к тому месту, где его ранили, было делом столь необыкновенным, что Росвель не мог дать себе отчета в действиях кита. Сначала он предполагал, что животное хочет напасть на них, но оказалось, что это движение происходило или от каприза, или от страха, потому что, подойдя на сто метров к шлюпке, кит поворотился и поплыл по ветру, ударяя по волнам своим мощным хвостом.

Кит при погоне не уходил еще с тою скоростью, на которую был способен, хотя его скорость превосходила шесть узлов[24].

Иногда скорость его уменьшалась почти наполовину. Во время одного из таких отдыхов шлюпка начала подходить все более и более к киту и, наконец, находилась в пятидесяти футах от его хвоста. Дожидались только благоприятного случая, чтобы бросить копье.

Стимсон, самый опытный и старый моряк шхуны, исполнял теперь должность кормчего. Перед тем он был гарпунщиком. Теперь к нему-то, преследуя кита в течение двух часов, и обращал Гарнер свои замечания.

— Этот гуляка, — сказал капитан, говоря о морском чудовище, — без сомнения, еще долго протащит нас. — Гарнер потрясал копьем в руке, стоя в шлюпке. — Я нанес бы ему удар, если бы не боялся получить удар хвостом.

В эту минуту кит перестал плыть и, подняв огромный хвост, ударил пять или шесть раз по воде и произвел такой шум, который был слышен на полумилю, не говоря уже о брызгах, наполнивших все вокруг.

Моряки отпустили канат, державший гарпун, что увеличило пространство между шлюпкою и китом до тридцати метров. Кит все еще ударял по воде, как вдруг среди экипажа лодки поднялся крик. Росвель обернулся и увидел Дагге, занятого преследованием небольшого кита, плывшего с большою скоростью и влекшего за собой шлюпку Дагге.

Сначала Росвель думал, что он будет принужден отказаться от своего кита, потому что другое животное плыло прямо к его лодке. Но, вероятно, испуганное сильными ударами, которыми большой кит продолжал волновать океан, животное во-время отскочило и этим избежало столкновения. Небольшой кит сделал обширный круг вокруг того места, где находился великан его же породы. Эти движения животного возбудили тревогу. Если бы небольшой кит продолжал делать круги, то можно было опасаться того, что шнур от гарпуна Дагге заденет лодку Гарнера и произведет толчок, который мог быть пагубным для всего экипажа. Для отвращения опасности Росвель приказал людям своей шлюпки держать наготове ножи.

Нельзя было предвидеть, какой будет результат для обеих лодок от этого кругообразного движения, потому что, прежде чем лодки охотников могли сблизиться, бечевка Дагге попала в рот кита, преследуемого Гарнером, и заставила чудовище сделать движение с такою силою, что он вырвал гарпун из тела маленького кита. Снова возобновился бег, и Росвель был принужден вытравить канат, к которому был прикреплен его гарпун, а его кит опустился на неизмеримую глубину. Однако, Дагге решил, по-видимому, возможно дольше не резать своего каната.

Через пять минут большой кит выплыл на поверхность океана, чтобы вздохнуть.

Так как обе шлюпки, пока кит плыл, вытравили много каната, то находились теперь в четверти мили от животного и в пятидесяти футах одна за другою. Если соперничество уже и раньше захватило оба экипажа, то теперь оно дошло до того, что могло окончиться побоищем.

— Вы, без сомнения, знаете, капитан Дагге, что этот кит мой, — сказал Гарнер. — Я его гарпунил и преследовал, дожидаясь только благоприятного случая для нападения на него с копьем. Ваш кит бросился между мною и этим животным, и вы загарпунили моего кита непонятным образом и вопреки всем правилам китовой ловли.

— Я ничего не знаю. Я гарпунил его, капитан Гарнер, и держу сам кита. Надо доказать, что я на него не имею никакого права, прежде чем я откажусь от этой твари.

Гарнер очень хорошо знал, с каким человеком имел дело, а потому не стал терять времени в пустых препирательствах. Решившись в случае чего поддержать свое право силой, он приказал своим людям тащить к себе канат, потому что движение кита стало так тихо, что позволяло этот маневр. Экипаж Дагге сделал то же самое.

Лодка Гарнера находилась возле левой стороны животного, в которого он вонзил свой гарпун, а Дагге — с противоположной стороны. Оба капитана стояли на своих шлюпках, потрясая своим копьем и ожидая только минуты, чтобы стать поближе и поразить кита.

В это время люди экипажа нетерпеливо ударили веслами и поспешили напасть на кита. Может быть, из двух капитанов Дагге показал более хладнокровия, а Росвель был более горяч и смел. Шлюпка его коснулась бока кита в то время, как молодой капитан вонзил свое копье сквозь жир в тело животного.

В ту же минуту Дагге вонзил и свое копье с удивительным навыком и нанес животному глубокую рану. Одновременно раздался крик: «назад!» Обе шлюпки отпрянули с невероятной быстротой: животное билось среди волн, и оба экипажа ощутили большую радость при виде крови, окрасившей волны моря. Минут через десять животное перевернулось и издохло.

Глава XII

Гариер и Дагге встретились лицом к лицу на туше кита. Оба вонзили свои копья в тело животного и, опершись на древко оружия, смотрели друг на друга, как люди, решившиеся защищать до конца свои права.

— Капитан Дагге, — сказал Росвель, — вы уже давно занимаетесь китовою ловлею, а потому должны знать ее правила. Я первый загарпунил кита и не оставлял его с тех пор, пока мое копье не убило его. Поэтому я удивляюсь, что человек, знающий освященные обычаем традиции китоловов, полагает, что он имеет право оспаривать животное, как это делаете вы.

— Это в моем характере, Гарнер! Я стеснял себя для вас в то время, когда ваша шхуна была обезмачтована у мыса Гаттераса, и никогда не оставлю того, что однажды задумал. Таков характер виньярдцев!

— Это пустые слова! Вы знаете очень хорошо, что ни законодательство Виньярда, ни законодательство Америки не решают вопросы подобным образом. Если бы вы пожелали завладеть моим китом, то по вашем возвращении вы ответили бы за подобное самоуправства и вас заставили бы раскаяться в нем.

Дагге задумался и, вероятно, понемногу успокаиваясь, признал справедливость замечания Росвеля и неправоту своих требований. Однако, он продолжал упорствовать в своей ошибке с такой настойчивостью, как будто имел к этому какое-нибудь основание.