— Да, да, сударь, я припомню это, — Отвечал Гарнер, наскучив слушать приказания того, что знал и сам. — Я хорошо знаю приливы и отливы и плавал в этих морях. Ну, господин Газар, скоро мы поднимем якорь?

Мы готовы, сударь, отправиться и дожидаемся только приказа.

— Отправимся, сударь, и прощай, Америка, по крайней мере, эта часть Америки!

— Возле этих берегов, — проговорил опять Пратт, — плавание опасно, и надо смотреть в оба, чтобы избежать опасностей, угрожающих кораблю; поберегите корабль, Гарнер!

— Везде есть опасности для моряка, который спит; но кто смотрит во все глаза, тому нечего бояться.

Едва только шхуна оставила берег, как ее паруса надулись, и она прошла мимо низкой и песчаной полосы земли под небольшим юго-западным ветром. Начинался отлив.

Пратт оставался на борту шхуны до тех пор, пока Бетинг Джой, который должен для служить ему гребцом, не напомнил ему, что при возвращении придется бороться с ветром и отливом, и что понадобится вся его опытность, чтобы довести китоловный бот до Ойстер-Понда.

Арматор, наконец, расстался с своим кораблем, надавав молодому Гарнеру столько последних приказаний, как будто тот шел на явную смерть. У Росвеля также к нему была просьба, и она касалась Марии.

— Повторите Марии, господин Пратт, — сказал молодой человек, отводя его в сторону, — что я верю ее обещанию и буду думать о ней под знойным солнцем экватора и посреди льдов южного полюса.

— Да, да, это так должно быть, — сказал Пратт с какой-то кротостью. — Мне нравится ваше постоянство, Гарнер, и я надеюсь, что молодая девушка, наконец, уступит, и вы будете моим драгоценным племянником. Женщин более всего пленяют деньги. Наполните шхуну кожами и жиром и привезите клад, и будьте уверены в том, что Мария будет вашею женою.

«Морской Лев» порвал последнюю связь с землею. На нем не было лоцмана, совершенно не нужного в этих морях; кораблю только надо было как можно ближе держаться к Лонг-Айленду, огибая восточную сторону острова. Скоро пропал из виду Гардинер-Айлекд, для смельчаков единственной связью с родиной остались их чувства к оставшимся на материке. Правда, что Коннектикут, потом Род-Айленд были еще видны с одной стороны, а небольшая часть Нью-Йорка — с другой; но с наступлением сумерек и эти последние признаки земли исчезли. Монтаукский маяк в продолжение многих часов был единственной путеводной звездой моряков, которые прошли мимо него около полуночи. Они находились теперь уже на открытых волнах Атлантического океана.

«Морской Лев» хорошо маневрировал. Он был выстроен с намерением сделать его удобным для экипажа и легким на ходу.

Так как ветер был юго-западный, то шхуна, миновав Монтаукский маяк, поплыла на юго-восток. Погода казалась постоянной, и ничто не предвещало его перемены. Гардинер сошел в каюту, передав начальство вахтенному офицеру с приказанием позвать его при восходе солнца. Скоро усталость оказала свое влияние на молодого человека, и он заснул так крепко, как будто бы не оставлял на целые два года любимую девушку.

Капитан «Морского Льва» был разбужен в назначенный им час. За ночь его корабль сделал почти сорок миль. Земли уже не было видно, берег Америки был очень низок, и не на чем было задержаться взгляду.

Росвель Гарнер посмотрел на юг, потом на запад и увидал, что ветер обещал усилиться. Он, взглянув вверх, остался доволен ходом корабля. Затем он обратился к младшему офицеру, которому передал начальство.

— Славная погода, сударь! — сказал он. — Нам предстоит большая дорога, господин Грин, но зато у нас и надежный корабль. Мы теперь совершенно в открытом море. На западе не видно ничего, даже каботажного судна. Время слишком раннее для судна, отправившегося с последним отливом, и слишком позднее для поднявшего якорь в предшествующий отлив. Никогда я еще не видал эти воды такими пустынными, без одинокого паруса на горизонте.

— Да, да, сударь, можно сказать, что нет ничего на горизонте. Однако, вон там судно под ветром, которое, кажется, хочет поспорить с нами в скорости… Там, сударь, немного назад… и мне кажется, что это шхуна, и почти одних размеров с нашею, и если вы, капитан Гарнер, возьмете зрительную трубку, то увидите, что у него не только наша оснастка, но даже и одинаковые паруса.

— Вы правы, господин Грин, — отвечал Росвель, — это шхуна и почти в столько же тонн, как наша, и даже с такими же совершенно парусами. Давно ли она идет так?

— Назад тому несколько часов она показалась из-за Блок-Айленда. Весь вопрос для меня состоит в том, чтобы узнать, откуда идет она? Корабль из Бонингтона, естественно, прошел бы под ветром Блок-Айленда, а из Нью-Порта или с острова Провидения не шел бы так далеко по ветру. Эта шхуна интересовала меня с самого рассвета, и я совсем не понимаю, как она очутилась в этих водах.

— Можно подумать, что она сбилась с дороги.

— Нет, нет, капитан Гарнер, этот «гуляка» идет на юг, как и мы. Если бы он направился к юго-востоку из какого-нибудь соседнего порта, то остановился бы возле Но-Манс-Ленда, а он на прямой линии с Блок-Айлендом.

— Может быть, он идет из Нью-Лондона и, отправляясь в Западную Индию, пожелал обогнуть остров. Но все эти предположения ничуть не разъясняют дела.

— Это равносильно тому, капитан Гарнер, чтобы ходить вокруг дома и не входить в дверь, которая перед нами. Но кораблей подобного рода не было ни в Бонингтоне, ни в Нью-Лондоне, как мне это известно, потому что не более двух суток назад я был в обоих этих местах.

— В таком случае и для меня этот корабль становится столь же непонятным, как и для вас, но его не трудно увидеть поближе.

Росвель тотчас же отдал приказание, чтобы маневрировали в другом направлении.

В полдень корабли были один от другого так близко, что можно было разговаривать, и на этом расстоянии экипажи обоих кораблей могли молча наблюдать друг друга. По размеру между двумя кораблями не было никакого различия, а в подробностях было замечательное сходство.

— Этот корабль, — сказал Росвель Гарнер, когда он был на расстоянии мили от неизвестного судна, — не пойдет в Западную Индию; у него на палубе находится один бот, а назади два. Не назначен ли он, как и наш, на охоту за тюленями?

— Я думаю, что вы правы, сударь, — отвечал Газар, первый морской офицер, вышедший в эту минуту на палубу. — Капитан, если я не ошибаюсь, он похож на охотника за тюленями. Однако, довольно странно, что два корабля, идущие к другому концу света, встречаются таким образом на море.

— Напротив, все нам станет ясным, если мы вспомним, что теперь самое подходящее время для отъезда кораблей, имеющих намерение еще нынешним летом дойти до мыса Горна[15]. Мы будем там в декабре, и я полагаю, что капитан той шхуны знает это так же хорошо, как и я.

— Капитан, — сказал Стимсон, старый моряк, — на носу этого корабля виднеется голова животного, если я не ошибаюсь на этом расстоянии.

— Ты прав, Стефан, — вскричал Росвель Гарнер, — и это животное тюлень, близнец «Морского Льва», который у нас на бушприте[16]. Кстати, что сделалось со шхуною, которую ты видел?

— Я слышал, сударь, что ее купили какие-то виньярдцы и отвели в Гольм-Голь. Мне хотелось посмотреть, что с нею будет, но я встретился с господином Грином и нанялся к вам.

— И надеюсь, что ты ничего не потеряешь, мой друг, — сказал капитан. — Так ты думаешь, что это судно выстроено в Нью-Бедфорде и снаряжено виньярдцами?

— Точно так, сударь, я его теперь узнал.

— Дайте мне рупор, господин Грин, мы скоро будем близко и можем его окликнуть.

Росвель Гарнер подождал несколько минут. Когда шхуны подошли ближе одна к другой, он хотел было окликнуть чужое судно, но вновь прибывший первый приветствовал «Морского Льва». Во время разговора оба корабля сошлись так близко, что с обеих сторон оставили рупоры.

— Ого, шхуна!

— Голя! — отвечал Гарнер.

— Что за шхуна?

— «Морской Лев» из Ойстер-Понда, отправляется к югу и снаряжен для охоты за тюленями, как вы можете судить по нашему экипажу.

— Когда вы оставили Ойстер-Понд, и здоров ли господин Пратт?

— Мы подняли паруса вчера после полудня, с первым отливом, а господин Пратт оставил вас в ту минуту, как только мы подняли якорь. Он был здоров и полон надежды на успех экспедиции. Что это за шхуна?

— «Морской Лев» из Гольм-Голя, идет на юг и снаряжен для охоты за тюленями, как вы можете это видеть по нашему экипажу. Кто капитан вашей шхуны?

— Капитан Росвель Гарнер. А вашей?

— Капитан Дагге.

В эту минуту показался и сам капитан Дагге.

— Я имел удовольствие, — сказал он, — видеть вас в Ойстер-Понде в то время, как приезжал туда за наследством моего дяди; вы, вероятно, это помните, капитан Гарнер! Это было так недавно, и вы не могли забыть моего посещения.

— Конечно, нет, капитан Дагге, хотя тогда я и не думал, что вы также собираетесь совершить путешествие на юг. Когда вы оставили Гольм-Голь, сударь?

— Третьего дня, после полудня. Мы отправились около пяти часов.

— Каков был ветер, сударь?

— Юго-западный и юго-восточный; вот уже три дня как не было в нем перемены.

Росвель Гарнер прошептал что-то сквозь зубы, но не счел нужным высказать подозрения, родившегося в его уме.

— Да, да, — продолжал он через несколько минут, — ветер целую неделю был один и тот же, но я думаю, что скоро он переменится. В воздухе есть что-то, предвещающее восточный ветер.

— Что же, пусть будет и так. Идя по тому же направлению, по какому мы теперь идем, мы можем пройти перед мысом Гаттерас[17] с восточным ветром. А там около берегов дуют южные ветры, которые обычно следуют за вами в продолжение двухсот или трехсот миль.

— Юго-восточный ветер, если он очень силен, может отбросить нас к песчаным мелям, что мне очень не нравится, сударь! Лишь только я покидаю землю, я люблю придерживаться восточного течения.

— Это правильно, капитан Гарнер!

— Весьма справедливо, сударь! Было бы лучше держаться, если это можно, вне течения.

— Знаете, сударь, так как у нас одинаковая цель путешествия, то я считаю себя счастливым, что встретился с вами, и не вижу причины, почему бы нам не сделаться добрыми соседями. Ваша шхуна мне так понравилась, что я постарался, насколько возможно, построить свою по ее образцу, и вы видите, что моя совершенно одинаково раскрашена.

— Я это заметил, капитан Дагге, и вы можете прибавить, что и носы наших кораблей одинаковы.

— Да, да, когда я был в Ойстер-Понде, то мне сказали имя резчика, сделавшего вашего «Льва», и я приказал ему сделать такого же. Если бы два корабля находились на одном рейде, то я не думаю, чтобы: их можно было различить.

— Это правда, сударь! Нет ли у вас на палубе человека, по имени Уотсона?

— Да, да, сударь, это мой второй морской офицер. Я вас понимаю, капитан Гарнер, вы правы; это тот, который был на вашей палубе; но мне нужен был второй морской офицер, и он согласился перейти с повышением на мой корабль.

— Вы нам ничего не говорили о снаряжении этой шхуны, — сказал Росвель Гарнер, — когда вы были в Ойстер-Понде.

— Я был занят делами моего бедного дяди, капитан Гарнер! Смерть — общее назначение, но она нам кажется гораздо печальнее, если поражает наших друзей.

Несмотря на естественный тон капитана Дагге, у Росвеля Гарнера вновь шевельнулось подозрение. Снаряжение этой шхуны заставило его задуматься, и он готов был верить тому, что Дагте кое-что знал о цели экспедиции.

Сначала Гарнер не очень верил сведениям, сообщенным старым моряком, приписывая большую часть его рассказов матросской тактике и желанию придать себе большое значение. Но теперь, видя, что один из родни этого матроса отправляется в подобное же плавание, он изменил свое мнение.

В продолжение нескольких часов обе шхуны шли вместе и с равною скоростью. Не было ничего необыкновенного в том, что два корабля, выстроенные для одной и той же цели, имели большое сходство; но очень редко можно видеть два корабля почти с одинаковым ходом. Если и было некоторое различие, то в пользу «Морского Льва» из Виньярда, который после полудня обогнал своего противника.

К вечеру ветер стих, и Росвель Гарнер велел спустить в море шлюпку и отправился посетить капитана другой шхуны.

Капитан Дагге принял своего гостя с замечательным радушием. Подали грог, и оба выпили по стакану. Оба капитана пили за взаимный успех. Гарнер даже дружески пожал руку Уотсона, хотя этот последний и был почти беглецом, а его прощание с ним было столь же дружественно и столь же искренно, как и с самим капитаном Дагге.

Глава IX

В этот вечер солнце зашло за облака, хотя на востоке горизонт был относительно ясный.

Росвель вышел на другой день утром на палубу и нашел погоду совершенно изменившеюся. Буря, так долго собиравшаяся, наконец, приближалась. Ветер был юго-восточный.

Газар маневрировал. «Морской Лев» из Виньярда подражал каждому движению своего соперника и плыл под теми же парусами. В это время расстояние между кораблями было еще меньше, и только ойстер-пондский корабль находился немного под ветром.

Ветер постепенно увеличивался и заставил убрать часть парусов.

Раз или два корабли были готовы разлучиться; расстояние между ними делалось таким значительным, что для них казалось невозможным итти вместе; потом вследствие искусного маневра обе шхуны меняли галс и приближались одна к другой. Росвель Гарнер скоро убедился в том, что капитан Дагге умышленно держится около него.

Вечером третьего дня после усиленного ветра Росвель Гарнер полагал, что он находится в тридцати двух-трех морских милях[18] от берега.

— Я хотел бы знать мнение самого Дагге, — сказал молодой капитан тогда, когда день кончался и начинался бурный вечер. — Мне не нравится погода, а потому я не хотел бы оставаться в открытом море, но я не подойду к берегу и не укроюсь от опасности, если другая шхуна не сделает того же.

А погода была настолько бурная, что ветер рвал паруса, и надо было по возможности убавить их. Когда наступил день, и туман исчез, показалась земля. Ориентировавшись по своим морским картам и взглянув на берег, Росвель Гарнер убедился, что он был под ветром острова Курритука, и таким образом находился на расстоянии около шести градусов[19] к юго-востоку от порта, из которого он вышел, и почти около четырех к западу.

Молодой капитан понял, какую он сделал ошибку, позволяя овладеть собою глупой страсти соперничества, и жалел, что прошедшим вечером не пошел по другой дороге. Теперь он не знал, на что ему решиться.

Около десяти часов ветер, постоянно дуя с востока немного к северу, еще усилился. Утром офицеры, находившиеся на палубе обоих шхун, воспользовались несколькими минутами затишья и могли дать себе ясный отчет в своем взаимном положении. Всякая мысль о соперничестве исчезла. Каждый корабль маневрировал с единственной целью спасения. Большие паруса были ослаблены, и экипажи обоих кораблей, напрягая силы, боролись с ветром и волнением.

— Большая мачта гнется, как китовый ус, — сказал Газар. — Она прыгает, как лягушка, которая спешит броситься в лужу.

— Надо, чтобы шхуна выдержала эту борьбу, — спокойно ответил Гарнер, хотя сам очень беспокоился. — Даже если бы Пратт простил мне гибель своей шхуны, то я никогда не прощу этого самому себе.

— Если шхуна погибнет, капитан Гариер, то останется очень мало людей из экипажа, которые могли бы чувствовать угрызения совести или радости. Посмотрите на этот берег, сударь! Я никогда не видел земли, около которой было бы легче погибнуть.

Берег был низок, и виднелась непрерывная линия подводных камней. Целые столбы воды поднимались в воздух. Лица моряков стали угрюмыми, потому что они очень хорошо поняли степень угрожавшей им опасности.

Гарнер втайне надеялся найти проход, ведущий в Карритук. Этот проход был тогда еще свободным и лишь после был занесен песком.

Гарнер знал, что плыл у опаснейшей части берегов Америки. Большие проливы, лежащие между образованными песком отмелями, делали плавание столь же трудным, как мели, находившиеся на севере. Однако, от счел за лучшее плыть по одному из этих проливов, чем попасть на подводные камни, которые выдавались наружу. Виньярдское судно оказывалось в лучшем положении, потому что шло по ветру и находилось на длину кабельтова[20] от камней, а следовательно, и дальше от опасности. Скоро глаза всех устремились на пролив.

Теперь очень хорошо была видна линия подводных камней, и с каждою минутою она приближалась все больше и больше. Все старались отыскать место для якорной стоянки.

Вдруг шхуна глубоко нырнула в волны и встретила снизу какое-то сопротивление, которое ее оттолкнуло, как будто она ударилась об утес.

Большая мачта была крепка, но не была достаточно толста; один или два лишних дюйма в диаметре могли бы спасти ее, но Пратт купил из экономии потоньше, несмотря на все делаемые ему указания. Дерево переломилось на две части и упало в нескольких метрах от палубы под ветром, увлекая верхнюю часть передней мачты. Таким образом «Морской Лев» из Ойстер-Понда остался в гораздо худшем положении, чем если бы он был совершенно без мачт. Надо было бросить якорь. К счастью, Гарнер все предвидел в этом отношении. Если бы не приняли всех предосторожностей, то, наверное, через десять минут шхуна была бы брошена на подводные камни, и для экипажа не было бы никакого спасения. Бросили два небольших якоря и вытравили канаты во всю их длину; корабль поднялся и тотчас же повернулся носом к морю.

Бросили лот, чтобы узнать, держат ли якоря. Оказалось, что шхуна каждые две минуты подавалась вперед на длину своего корпуса. Оставалась единственная надежда на то, что лапы якоря вонзятся в лучшую почву, нежели какую он встречал до сих пор. По вычислениям Росвеля, шхуна могла достичь подводных камней самое большее через час.

«Морской Лев» из Гольм-Голя был под ветром в полумиле к югу. Находившиеся впереди судна подводные камни принуждали его свернуть с прямого пути. Он повернул на юг и направился с большим трудом к своему товарищу.

Росвель Гарнер стоял на корме своего корабля, следя с беспокойством за ходом другой шхуны. Она приближалась, борясь с волнами, почти столь же белыми, как подводные камни, неизбежно угрожавшие кораблям. «Морской Лев», стоявший на якоре, хотя и подвигался, но так медленно, что его собственный ход еще яснее подчеркивал быстроту приближения «Морского Льва» из Виньярда. Сначала Гарнер боялся, чтобы Дагге не столкнулся с его кораблем, и трепетал за свои канаты, которые по временам, как железные прутья, показывались поверх воды. Шхуна виньярдцев бежала с такою скоростью под ветром, что не могла принести этой новой опасности своему товарищу.

Когда между двумя кораблями оставалось менее кабельтова расстояния, оба капитана, опираясь одной рукой на борт, а другой придерживая свои шляпы на голове, могли с минуту перекинуться словами.

— Ваши якоря держат? — крикнул Дагге, начавший первый говорить, как будто его судьба зависела от ответа на его вопрос.

— К сожалению, нет. Каждые две минуты мы двигаемся на всю длину корабля. Это отдалит критическую минуту на час или на два.

Виньярдская шхуна описывала кривую линию.

— Пережившие известят о смерти погибших! — вскричал Росвель Гарнер, делая Дагге знак рукою. — Когда наступит кризис, я прикажу, если; будет можно, спустить шлюпки.

Дагге не отвечал. Всякий ответ был бесполезен, потому что никакой человеческий голос не мог на этом, сделавшемся довольно значительным, расстоянии осилить шума сильного ветра.

— Его шхуна разобьется о камни через полчаса, — сказал Газар, находившийся возле Гарнера. Отчего он не бросает якоря?

— Он спасется! — вскричал Росвель. — Посмотрите, господин Газар.