Помоги проекту - поделись книгой:
— А если… если опять без толку? — Пожалуй, только с этим человеком Георгий мог дать волю своим страхам. — Если опять ничего? Твой совет директоров тебя сожрет за такое вложение.
— Не сожрет. — И в глазах Марка мелькнул бронзовый отблеск мечей его римских предков. — А ты копай, друг. Хорошо копай. Я в тебя верю.
Он опять улыбается своим мыслям. Именно эта, последняя экспедиция на деньги Марка стала счастливой. И капелька крови наконец упала с губы Медеи, сорвалась с запекшегося рта, как слово…
«Спасибо…»
«Прощай!»
Они произнесли эти слова одновременно. Заговорили в первый и последний раз. Медея больше не снится профессору Георгию Карианидису, и он, наверное, будет немного скучать по ней. Только в этом он не признается даже Марку… впрочем, может, когда-нибудь потом.
Удар колокола, и коридоры Мифологического гуманитарного университета пустеют: студенты разбежались на очередные занятия.
— Добрый день, молодые люди. — Седовласый, статный Георгий положил на свой стол потертый бронзовый футляр. — Напомню, у нас с вами семинар по древней истории, тема — миф о золотом руне. Надеюсь, все вы прочитали рекомендованные мною в прошлый раз источники?
— Трагедии древнегреческих и древнеримских авторов… — Первокурсники-отличники заговорили все разом.
— Наиболее известны Софокл «Колхидянки», Еврипид «Медея» и «Эгей», Сенека «Медея»…
— …писали также Антифон, Диоген Синопский, Феодорид, Овидий…
Георгий кивал. Сколько раз еще придется проходить через это изложение канонического мифа? «Придется тебе потерпеть, — вспомнился разговор с Марком. — Не зная предыстории, дети не оценят, насколько сложен путь к истине. А им надо, они будущие ученые».
Он перевел взгляд с футляра на собственные пальцы. Двадцать лет раскопок не прошли даром, у него мозолистые руки землекопа.
— Можно вопрос? — Георгий еще поднимает глаза, а худенькая белобрысая девушка уже поднялась с места, не дожидаясь его разрешения. — Я слышала… я знаю, что вы опровергли все эти свидетельства. — Прозрачные голубые глаза впились в лицо профессора. — Это ведь вранье было, да? Ну послушайте, — это она обращается к другим девушкам, их в аудитории немало, — убить собственных детей — какой-то дурацкий способ уязвить мужа, да, девчонки? Медея же такая колдунья, что же, она бы более эффективный способ не нашла?!
Шорох, шепот в аудитории, девичье бормотание и фырканье. Георгий поднялся с места, привычным жестом заложил руки за спину, сделал шаг, другой. А женскую интуицию не обманешь, белобрысая почувствовала фальшь именно там, куда указывала и сама Медея. Все смотрели на него, а он расхаживал туда-сюда, не сводя глаз со старинного футляра на столе. Сколько лекций, семинаров он вел, думая, что это последнее занятие в жизни? Не раз его отстраняли от преподавания, группы со старших курсов даже подавали обращение ректору: «Верните нам профессора Карианидиса!»…
— Эфхаристо[6], уважаемая коллега. — Уважительный вздох в аудитории, ничего себе, профессор обратился к белобрысой как к равной! — Действительно, в общепринятой истории Медеи концы с концами не сходятся.
Факты. Много фактов говорило о том, что Медея не совершала того, что ей приписывали много сотен лет. Он почувствовал это тем летом, когда впервые прочитал историю Медеи и увидел странный, мрачный сон. Неужели теперь этой студентке будет сниться женщина с прокушенной до крови губой, требующая справедливости?
Нет. Но, возможно, у белобрысой будет своя Медея… возможно, очень скоро.
Пусть ей тоже повезет, мысленно пожелал Георгий. А вслух сказал:
— Меня очень давно задевали все эти несообразности. И я потратил довольно много времени и сил, — слушатели невольно посмотрели на не по-профессорски натруженные руки, — на исследование подлинной жизни Медеи. Но окончательно распутать клубок смог лишь этим летом.
Он взял со стола бронзовый футляр и раскрыл его.
— Моя дочь, басилевна Медея. Дочка, это Ясон. С товарищами прибыл из Иолка.
Разумеется, я все знала о Ясоне еще до того, как «Арго» пришел в Колхиду, владение моего отца Эета. Недаром мать Геката учила меня колдовству и ясновидению, не ради развлечений я бродила под светом черной луны. Итак, басилевич-изгнанник решил отобрать трон своего отца у дяди-узурпатора. Дядя с присущим ему коварством обещал отречься, если племянник вернет в Иолк государственную реликвию — золотое руно, которое давным-давно попало в Колхиду. Все это было не слишком интересно, пока…
…Пока я не увидела Ясона.
До боли знакомый разворот плеч, гордая посадка головы, скупые жесты. В несчастье быстро взрослеют, и гибкие движения еще юноши сопровождает взгляд уже взрослого мужчины. Где я могла его встречать? Откуда это ощущение родства, невозможной близости тел и душ? Невыносимо скромно стоять, когда хочется обнять его и положить голову ему на грудь. Видела ли я его в своих скитаниях по темному миру Гекаты, где прошлое переплетено с будущим? Или так дает о себе знать стрела в сердце, которую шаловливо вонзает мальчик Эрот? Этого я так никогда и не узнаю…
Мне было известно, что отец не хочет отдавать руно и готовит Ясону испытания, в которых изгнанник наверняка погибнет. В тот момент я поняла, что способна на все, лишь бы он остался жив. Даже на убийство.
Многое из дальнейшего всем известно. С моим колдовством Ясон одержал победу в схватке с волшебными воинами, усыпил дракона и забрал руно. Пока мой отец об этом не узнал, мы скрылись на «Арго».
— Медея, от флота Абсирта не уйти.
Ясон бессознательно сжимал бронзовую рукоять меча, следя за кораблями, упорно идущими по нашему следу. Они были уже так близко, что легко рассмотреть фигурки людей на палубе. Кажется, мелькнула непокрытая голова Абсирта, моего брата.
— Прикажу людям готовить луки. Легко не дадимся, — и мой любимый улыбнулся мне, как будто обещая ночь блаженства.
— Погоди, Ясон. — Моя голова была легкой, наполняясь черным светом матери-Гекаты, а лоб горел, как жертвенный огонь. Я всегда ощущала себя так, когда собирала силы перед серьезным колдовством. — Попробуем иначе. Пригласим Абсирта на «Арго»!
Никто не верил, что мой брат согласится. Но я-то его знала. Ясон и его спутники поклялись нерушимыми клятвами, что не причинят вреда гостю. Не приносила клятву только я, родная сестра.
Разумеется, я не собиралась его убивать. Абсирт покинул бы «Арго» здоровым и невредимым, со старой козлиной шкурой в качестве руна и рабыней вместо меня. Созданных мною иллюзий хватило бы до возвращения домой, там они разлетелись бы под взглядом отца — но мы с Ясоном к тому времени оказались бы вне досягаемости. Изящный план, но…
…Звук удара и глухой стук падающего тела. Будь я рядом, может, и успела бы остановить Ясона. А сейчас удар его кулака пришелся Абсирту прямо в висок…
— Зачем, любовь моя?! Зачем?!
— Не сдержался я… Он говорил, ты плохая дочь, плохая басилевна и потому достойна презрения…
— Да что мне их презрение! Не стоило ради этого нарушать клятву, мой милый Ясон.
Дальнейшее — то, что заклеймили потом чуть ли не все поэты, — уже действительно моих рук дело. По моему приказу тело Абсирта быстро разрубили на части и бросили в море. Я сама крикнула его капитанам, указывая на кровоточащие куски мяса, бывшие моим братом:
— Смотрите, вот сын Эета!
Не пряча слез, моряки кинулись собирать останки своего вождя. А мы тем временем уходили вдаль. Кажется, я заплакала. Помню твердые руки Ясона, обнимавшие меня, его теплую ладонь на моей спине, его невнятные оправдания. Да, я невиновна в убийстве Абсирта, в котором меня так часто обвиняют. Но я, безусловно, была способна и на него.
Пелия, дядю Ясона, я убила сама.
Да, до него был еще Талос. Глупый медный человек с одной-единственной веной, которая шла от лодыжки к шее и по которой бежала его кровь. Вена была заткнута бронзовым гвоздем со смешной шляпкой. Талос охранял остров Крит и мешал «Арго» пополнить запасы пресной воды. Но это было легко. Я усыпила Талоса заклинанием и потянула за смешную шляпку, похожую на ягоду ежевики. Гвоздь вышел легко, как нож из спелой дыни. Вытекавшая кровь имела странный маслянистый оттенок…
Мой любимый вернулся от Пелия чернее тучи: венец басилевса не собирался покидать седую голову узурпатора. А войска для открытой борьбы Ясону не собрать…
— Остается пробраться во дворец и покончить с ним.
— Ты уверен, что народ согласится иметь на троне цареубийцу?
— Я законный наследник!
— Боюсь, об этом уже все забыли.
— Ты, как всегда, права, моя басилисса, — невесело улыбнулся Ясон, беря мою ладонь в свои. — И что посоветуешь? Пелий не боится ничего, кроме старости.
Голова моя наполнялась легкостью и светом черной луны…
Омолодить человека нетрудно. Надо лишь выпустить старую кровь из его жил и наполнить их новой. Труднее всего добыть эту новую кровь. С помощью Гекаты я собрала часть той, что выпустила из Талоса. Немного, но достаточно, например, чтобы сделать старого козла восторженно мекающим козленком. Это чудо я и продемонстрировала дочерям Пелия, которые немедленно упросили меня вернуть молодость их отцу.
Чего я и добивалась.
Разумеется, я не собиралась омолаживать мерзкого старика. Предназначенное для его сосудов зелье было не кровью, а отличным боевым ядом для стрел. В последний момент дочки Пелия засомневались, испугались вскрыть вены спящему отцу. Тогда я проделала это сама. Нож двигался на удивление легко, как смешной бронзовый гвоздь Талоса, и с каждой каплей крови Пелия, казалось, басилевский венец приближался к голове моего возлюбленного Ясона.
Увы… Народ согласился принять Ясона как басилевса при условии, что тот разведется со мной. Колдуньей, сведшей в могилу Пелия. Ясон отказался, и мы были вынуждены бежать в Коринф.
— Ясон, ты заметил, что Креуса строит тебе глазки?
— Кто? Эта длинноносая?
— Эта длинноносая — дочь басилевса Креонта, который дал нам пристанище.
— Не нужны никакие басилевны, кроме тебя, Медея.
— Были бы нужны — я бы первая их поубивала. Но влюбленная царевна может стать источником больших неприятностей…
При том разговоре я не испытывала приступов ясновидения, но, как назло, он тоже оказался пророческим.
— Медея, только не расстраивайся. Креонт имел со мной беседу и просил никому не говорить. Тебе особенно.
Я молчала, а холодная рука Аида сдавливала мое сердце. Кажется, я уже догадалась, о чем Креонт говорил с Ясоном. Мать-Геката, помоги, дай силы пережить это! Если Ясон отступится от меня — значит, все зря! Все впустую! Все, что я совершила, — и все, в чем невиновна.
— Знаешь, слушал и думал: когда-то за подобные слова я убил Абсирта, твоего брата. Мол, ты варварка, и дети твои полукровки, трудно таким жить в Элладе. Не ударил я его, Медея, сцепил руки и сдержался… старый стал, да?
— Мудрым, наверное, стал. Продолжай, Ясон.
— Креонт предлагает жениться на Креусе, своей дочке. За это он сделает меня архонтом[7] и наследником. Сыновья наши будут жить во дворце, при мне с Креусой, она будет им матерью. Короче, полноценными эллинами станут. И я из вечного изгнанника наконец-то стану архонтом и потом басилевсом.
Мать-Геката, если отступится от меня Ясон — не смогу я жить. Презрения людского не боюсь, способна убивать — но не поселится месть так скоро в сердце, где еще живет любовь.
Голос возлюбленного словно отдаляется, я ухожу, проваливаюсь в мир забытья, мир Гекаты, где не место бодрствующим, куда я попадаю лишь в пророческом трансе. Усилием воли выдергиваю себя наружу — вовремя, чтобы…
— Мы уезжаем, Медея. Ничем хорошим это не кончится. Креусе ли так нужен муж, Креонту ли архонт, но так просто не отступятся. Еще надумают тебя извести. Знаю, знаю, ты за себя постоять еще как способна, но лучше уехать. Завтра же!
Ясон, Ясон, ты не зря казался мне таким близким и родным с первой же встречи! Мир Гекаты или стрела Эрота соединила нас, но не людям, живым и мертвым, нас разделить.
Быстрее бы прожить завтра…
— Мама, мама! Посмотри, какой пеплос тебе на прощание прислали жители Коринфа! — Это Меррер, старший, уже дважды побеждавший в состязании борцов своего возраста.
— Он богаче, чем у басилевны Креусы! — Младшему, Ферету, всего шесть, а у него уже твердая рука лучника.
Пожалуй, коринфяне действительно рады, что клятвопреступник Ясон и братоубийца Медея покидают их город. Вот и шлют дорогие прощальные подарки. Креуса изменилась в лице, когда Ясон объявил об отъезде. Креонт лучше владел собой, но и у него в глазах что-то дрогнуло. Льдом кольнуло в виски, жаром жертвенника Гекаты овеяло мой лоб при этом воспоминании. И неприятен мне расшитый золотом пеплос, подарок коринфян — словно плата за то, чтоб мы поскорее убрались.
— Дети, отнесите его Креусе. Скажите, Медея дарит на долгую память за все хорошее, что она для нас сделала.
Мелкая женская месть. Выкинуть дорогую одежду она пожалеет, а настроение будет испорчено каждый раз, как посмотрит на роскошный подарок счастливой Медеи.
— Да, мама!
Не помню, сколько времени прошло, как шум на площади привлек мое внимание. Кто-то выл смертным воем, кто-то кричал, почудились голоса сыновей. Мое сердце упало куда-то в Аид, виски стиснули ледяные клещи, лоб обжег жертвенный огонь. Я проталкивалась сквозь толпу, отстраненно замечая, что не так уж и проталкиваюсь — люди сами расступаются. То там, то здесь шепчут: «Медея», «Убийца». К чему они это вспоминают?
Посреди площади — небольшое возвышение. Креуса. Рядом Креонт. Растрескавшаяся кожа, обугленные руки, опаленные мертвые веки. Мать Геката, свет черной луны наполняет мои глаза — я же знаю это зелье. Я даже делала его недавно для какой-то старухи, желавшей извести крыс… крыс?
Пеплос! Вот почему кололо льдом виски и обжигало лоб, когда я его увидела. Не крыс, а меня хотели извести страшной одеждой ради планов коринфского басилевса, но просчитались. Креуса, видимо, не знала о заговоре и надела ядовитую одежду, а та вспыхнула от тепла ее тела. Креонт же, судя по всему, пытался сорвать пеплос и сам моментально был охвачен огнем.
И это принесли им мои дети…
Ферета я увидела почти сразу — он лежал почти около правителя. Меррер чуть подальше, похоже, он сделал шаг навстречу убийцам, защищая себя и брата. Мой маленький борец, мой будущий лучник, я сама, сама послала вас на смерть! Жители Коринфа убили смертоносных посланцев колдуньи Медеи, и кто скажет, что я в этом невиновна?
Кажется, они и меня готовы растерзать тут же, на площади. Но свет черной луны уже закрыл меня, и темное облако выступило ниоткуда, будто вдруг истончилась граница между миром живых и миром пророческих грез, миром Гекаты. Облако рассыпалось пеплом, и рядом со мной возникла мать-Геката на своей колеснице, запряженной крылатыми змеями. Троетелая, троеликая Дева, Мать, Старуха смотрела на меня, и впервые я, жрица Великой Матери, бестрепетно вытерпела взор своей богини.
— Возьми, — хрипло сказала Геката, сходя с колесницы и протягивая мне поводья. — Спаси то, что осталось. Виновна ты или нет — тебе есть ради кого жить дальше.
Люди шарахались от нас, убегали, давя друг друга. Призрачный мир гостеприимно принял колесницу Гекаты вместе со мной и тем, что осталось от моих детей. Пути черной луны непредсказуемы, но колеснице они знакомы — и уже через мгновение мы были в зале коринфского дворца почти рядом с Ясоном. И никто не видел меня за тонкой гранью призрачного мира…
— Мой басилевс! Медея возненавидела тебя! Она — о горе! — убила твоих сыновей и бежала в Афины, к басилевсу Эгею!
Кто это говорит? Наглый голос, незапоминающаяся внешность — кто-то из приближенных Креонта, ушлый писец, хитрый жрец? Не узнать, не успела я запомнить всех коринфских вершителей судеб. Что это — придуманная Креонтом лживая легенда или ее подновленное с учетом последних событий переложение? Не узнать… Но не удивлюсь, если подложная Медея уже спешит в Афины.
— Неразбавленного вина опился? — рычит Ясон. — Медея не могла!
— Но мой басилевс! Она доказала, что способна на убийство! Вспомните Абсирта, Талоса, вспомните Пелия, наконец!
Лицо Ясона медленно багровеет. Гневом набухает вена на лбу. О мой возлюбленный, как ты прекрасен в своей страсти…
— Что болтаешь?! Да, Медея способна убить ради меня! Так как она же может убить моих детей! Наших детей…
Голоса словно отдаляются, громче их звук крови, бегущей по моим венам. Спасибо тебе, любимый, за веру в меня! Я трогаю поводья, шепчу заклинание, и змеи, яростно шипя, выносят меня из мира черной луны в мир живых. К тому единственному, кто может признать меня невиновной или осудить, кому я даю право презирать или возносить меня. К моему мужу.
Пусть назовут меня сыноубийцей — я не буду оправдываться сейчас. Может быть, когда-нибудь свет черной луны расставит все на свои места… А сейчас — прочь. Есть ли в этом мире место, где смогу жить я, та, кто была способна на убийства — но была и невиновна? Где положу голову на грудь возлюбленного моего Ясона…
Поделиться книгой: