Помоги проекту - поделись книгой:
Анна Ивановна не возражает. Институт требует к себе особого внимания.
Конечно, трудно учиться и работать. Мало времени остается для семьи, для отдыха… Но зато, когда выбирается свободный вечер, — дома настоящий праздник..
А будни? Что ж, Анне Ивановне по душе трудовые, до предела заполненные будни, без которых не может быть в жизни настоящих праздников.
…Только пообедали — пришел Анатолий Топорков, рослый, атлетического сложения человек с застенчивой доброй улыбкой.
Вместе с Анатолием Константин учился в вечерней школе, вместе поступили в институт. И работают в одном цехе, и живут рядом.
Ларочке очень не хочется слезать с отцовских колен, но раз папе надо заниматься, то ничего не поделаешь.
Выключается радио, в квартире наступает тишина. Будущие инженеры-доменщики склоняются над сложными расчетами и вычислениями.
Проводив товарища, Хабаров сложил конспекты и чертежи, закрыл учебник начертательной геометрии, и с удовольствием откинулся на спинку стула.
Анна Ивановна вскинула на мужа темные глаза и увидела на его лице задумчивую улыбку.
— Чему это ты улыбаешься, Костя? — спросила она.
— Вспомнил, как однажды во время рапорта начальник цеха сказал, что у хорошего мастера к концу рабочего дня должна уставать голова, а не руки да ноги. Вот мне и подумалось, если судить по этому признаку, то я начинаю выходить в настоящие люди… Устала моя голова, Анечка.
Анна Ивановна посмотрела на часы. Стрелка показывала начало двенадцатого.
— Знаешь, что, Костя, — предложила она мужу, — давай немного пройдемся. Ночь сегодня хорошая, тихая…
Ночной город встретил Хабаровых россыпью огней, тишиною опустевших, и поэтому ставших особенно просторными, улиц…
Рука в руке, молодые люди молча идут по родному городу, вместе с которым они начали большую жизнь, выросли и возмужали.
А впереди, на левом берегу заводского пруда, щедро освещенного земными и небесными огнями, величаво раскинулся металлургический комбинат, с большой судьбой которого Константин и Анна навсегда связали лучшие свои помыслы и стремления.
Над домнами, над лесом мартеновских труб вспыхнуло, затрепетало оранжевое зарево. И почти в тот же миг из медного горла заводской сирены вырвался гудок.
Прислушиваясь к этому, с детства знакомому голосу, призывающему к труду очередную смену, Константин и Анна стоят плечом к плечу и неотрывно смотрят на зарево на чистое в густом звездном рассеве небо, обещающее завтра погожий день. И ощущение необыкновенной полноты жизни, полноты простого и вместе с тем необыкновенного счастья охватывает их.
НАЧАЛЬНИК ЦЕХА
(Очерк)
Золотистые стрелки часов на черном циферблате показывают пятнадцать минут первого. Начальник литейной № 3 Уральского автомобильного завода Петр Васильевич Семин не спеша заканчивает текущие дела, надевает темный сатиновый халат и выходит из кабинета в цех.
До начала собрания стерженщиц остается еще двенадцать минут, и Петр Васильевич, остановившись у входа, окидывает взглядом громадный литейный зал. Взгляд его скользит по рядам формовочных станков, по медленным лентам конвейеров, по огромному, простершемуся от одного конца зала к другому, четырехходовому сушилу для сушки стержней, пробегает по кружевному сплетению ферм, стропил, перекрытий, вентиляционных труб, монорельсов.
В дымной полумгле горят цепочки электрических лампочек, у вагранок полыхает зарево, вздымаются вверх столбы трескучих искр, залитые чугуном опоки пламенеют голубыми и желтыми факелами. Огней много, а все-таки цех мрачноват, и Петр Васильевич недовольно покусывает губы.
Когда-то, несколько лет тому назад литейщики пользовались отпусками одновременно, цех останавливался и в это время проводились большие ремонтные работы. Именно в это время Петр Васильевич провел в цехе такое довольно необычное для литейных мероприятие: он организовал побелку колонн, ферм и перекрытий, а громадные вентиляционные трубы, искрестившие цех вдоль и поперек, покрасил в серебристый цвет. Цех приобрел совершенно другой вид, стал культурным, ясным и светлым. Но в последние годы одновременные отпуска были отменены, литейная работала круглый год, не было возможности возобновить покраску и побелку. Цех потемнел, и Петр Васильевич очень недоволен его внешним видом…
Направляясь к стержневому отделению, Семин пересекает цех. Формовщики и выбивщики приветствуют его жестами, кивками головы, улыбками — в гуле и грохоте совершенно не слышно человеческого голоса. Из всех цехов автозавода литейные — самые шумные цехи. Грозно ревут и гудят в вентиляционных трубах проносящиеся там воздушные ураганы; гулко грохочут тяжелые формовочные станки; а все это перекрывает и заглушает какой-то особенно высокий лязг решетки на выбивном участке, где из громадных опок извлекают малиново-красные отливки блока цилиндров — крупнейшей отливки, которую выпускают здесь.
Шум пневматической решетки, на которой из отливки блока вытряхивается формовочная земля, тоже не нравится Семину — слишком оглушительная штука. На конвейерах более мелкого литья пневматические решетки заменили механическими, и там сразу стало тише и спокойнее. А вот на выбивке блока этого сделать еще не удалось. Надо поторопить механика…
Размышляя об этом и многих других еще не решенных делах, Семин выходит на линию стержневых станков. Там работа уже закончилась, наступил обеденный перерыв. Стерженщицы толпятся около умывальника, переговариваются, над чем-то смеются…
В стержневом отделении тесно: при постройке цех не рассчитывали на такое количество продукции, которое он выдает теперь. Станки стоят вплотную друг к другу. Теснота в стержневом отделении — тоже одна из стоящих на очереди проблем.
Собрание стерженщиц будет проводиться в примыкающей к цеху пристройке, где размещена ремонтная служба. Начальник отделения Устюжанин распорядился принести сюда полдюжины досок. Их разложили по подставкам в большой круг, и теперь на этих импровизированных скамейках размещаются работницы.
Устюжанин становится в середину круга и начинает докладывать, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Обеденный перерыв всего полчаса, времени немного, а рассказать надо о результатах работы целого месяца и начальник отделения старается говорить сжато, убеждать фактами, а не рассуждениями. Он заметно волнуется: хотя и коротки рабочие собрания, но очень часто они бывают весьма бурными и обычно без критики не обходится.
А что такое резкая и прямая рабочая критика, Устюжанин испытывал не раз. Критикуют не стесняясь, называют вещи своими именами, отмечают все промахи и начальника отделения, и мастеров, и технологов, и ремонтников. Здесь — производство, не до церемоний, правду говорят в лицо, отношения просты и ясны.
— Вы знаете, что мы брали обязательство выполнить месячный план на 104 процента, — говорит Устюжанин. — Фактически мы выполнили его на 105,2 процента. Выходит, с обязательством справились. Но могли бы дать и больше. В бригаде Кокорина, например, есть такая стерженщица, как товарищ Силаева, которая не справилась с месячным планом, а другая стерженщица, товарищ Трубицына, только-только дотянулась до ста процентов. Это говорит о том, что мы сделали еще не все, и если бы Силаева и Трубицына поработали лучше, то и показатели у нас были бы выше…
Все оглядываются, отыскивая глазами тех, кого назвал Устюжанин. Силаева сидит вдали у стены и прячет смущенное лицо. А Трубицына сидит прямо против Устюжанина, вся навиду, и спрятаться ей некуда. Это высокая, стройная девушка, с выразительными черными глазами. Ее лицо медленно заливает краска.
Устюжанин продолжает рассказ о том, как выполнялись остальные обязательства: по производительности труда, снижению себестоимости, техническому обучению.
— Вот так мы поработали в прошлом месяце, товарищи, — заканчивает он. — Давайте, обсудим наши дела. У кого есть вопросы?
Приглашение не остается без внимания — сидящая рядом с Трубицыной стерженщица Овсянникова встает и звонким голосом спрашивает Устюжанина:
— Когда смесь хорошая будет, товарищ начальник?
Смесь — специальным образом приготовленная песчаная масса, из которой работницы делают стержни, — должно быть, и в самом деле причиняет работницам много хлопот, потому что все они разом поднимают головы и ждут ответа с явным нетерпением.
— Смесь идет согласно технологии, — отвечает Устюжанин. — Мы это дело проверяли.
— Плохо проверяли! Мучаемся на работе — смесь к рукам липнет, — раздается чей-то решительный голос.
— Липнет? Холода еще стоят, товарищи. Песок мерзлый вот поэтому и липнет, — оправдывается Устюжанин.
— Сейчас липнет от того, что песок мерзлый, летом будет липнуть от того, что горячий станет. Знаем мы это, товарищ начальник, знаем, — насмешливо замечает Овсянникова.
— Хорошо, товарищи, еще раз проверим, — сдается Устюжанин.
— Да ладом проверьте, не как-нибудь, — строго наказывает Овсянникова.
— Еще какие замечания? — спрашивает Устюжанин.
Замечаний много: нехватает плит, на которые выставляются отформованные стержни; поверхность у конвейера неровная и когда на него сдвигают плиту со стержнем, в последнем от толчков образуются трещины; изменили диаметр каркасной проволоки в стержне коробки скоростей, экспериментальных работ не провели, и это чревато опасностями. Замечания делаются быстро, и в таком же быстром, стремительном темпе решаются все возникающие вопросы. Стерженщицы умеют ценить время и на работе, и на собраниях — все замечания коротки и деловиты.
Семин стоит в стороне, облокотившись на плиту большого разметочного стола, и внимательно прислушивается к замечаниям рабочих. Он не делает записей, но и рабочие, и присутствующие здесь мастера отлично знают: Петр Васильевич ничего не забудет и через несколько часов на совещании у себя в кабинете крепко спросит, что сделано по предложениям рабочих.
Поэтому тотчас после окончания собрания мастера быстро расходятся по местам — надо устранять все то, о чем говорили рабочие на своем собрании.
Петр Васильевич отправляется к формовщикам. Там обеденный перерыв начинается получасом позже, и собрание, должно быть, в самом разгаре.
Оно идет, однако, никакого «разгара» не чувствуется. Скамеек не приготовили, и рабочие собрались в промежутке между двумя формовочными станками. Кому удалось захватить место на станке, тот сидит там «на птичьем положении», рискуя вот-вот свалиться. Остальные рабочие обступили полного высокого человека с крупным добродушным лицом, на котором поблескивают небольшие хитроватые глаза. Это — начальник формовочного отделения Якунин.
Так же, как и Устюжанин, он докладывает рабочим об итогах месячного труда. Но его плохо слышно, потому что трудно, почти невозможно добиться абсолютной тишины в формовочном отделении. Над головами собравшихся могуче гудит воздух в вентиляционных трубах; он же шипит и свистит на стыках воздухопроводных магистралей; по главному проезду кто-то с грохотом везет чугунные отливки в железном ящике; ремонтный слесарь звонко постукивает молотком в дальнем конце цеха. Все эти звуки мешают слышать, и до рабочих доносятся только обрывки доклада Якунина, отдельные фразы, из которых можно понять, что отделение с трудом выполнило план, а с социалистическим обязательством не справилось.
Однако на все это Якунин не обращает внимания — он говорит, говорит самозабвенно, не жалея времени, ровным и спокойным голосом. Он пытается сострить, рассказывая, как какой-то формовщик, вместо того, чтобы пользоваться соответствующим инструментом, протыкает отверстие в форме своим пальцем. Но шутка не вызывает смеха. — рабочие хмуро переглядываются, звучит чей-то громкий голос:
— А чем прикажете, если инструмента нет?
Настроение складывается не в пользу Якунина — это можно видеть по скучным лицам рабочих, тщетно пытающихся разобраться в многословной и бессодержательной речи. Это понимает и Семин. Искоса поглядывая на разговорившегося оратора злыми глазами, он нервно закуривает папиросу. У Якунина, очевидно, свой расчет: проговорить весь обеденный перерыв, чтобы поменьше времени осталось для обсуждения доклада.
«Хитришь», — думает Семин. Для него ясно, что Якунин безответственно отнесся к поручению и не подготовил собрание. Мелькает мысль: прервать Якунина, распустить рабочих и назначить собрание на другой день. Но Семин сдерживает себя: не в его правилах поступать поспешно, а такое вмешательство окончательно подорвало бы авторитет начальника отделения, и без того невысокий.
— Может, вопросы какие будут или замечания? — спрашивает Якунин и тут же с напускным сожалением добавляет: — Заговорился я немного, времени у нас мало осталось.
Несколько мгновений рабочие молчат: времени и в самом деле мало. На той стороне литейного зала уже работают стерженщицы, звонко стрекочут вибраторы, в конце цеха начали работать плавильщики — загудела воздуходувка. Стало совсем шумно.
Один из лучших формовщиков цеха Гадилша Изельбаев спрыгивает со станка, на котором сидел, и, выпрямившись, в упор глядя на Якунина, пересиливая шум, громко спрашивает:
— Непонятно, товарищ начальник. Выходит, мы не выполнили обязательства?
Якунин широко разводит руками:
— К сожалению, так, товарищ Изельбаев.
— А почему? Кто виноват?
— Так я же только что об этом толковал.
— Толковать-то толковали, да я ничего не понял — бестолково получилось! — И, безнадежно махнув рукой, Изельбаев с хмурым видом прислоняется к станку.
Изельбаев умеет и любит работать хорошо и быстро. Когда смотришь на его работу — невольно залюбуешься: так быстры, стремительны его движения. В прошлом месяце он выполнил план на 190 процентов, работал на совесть. Поэтому ему и хотелось узнать, кто же виноват, что отделение не выполнило обязательство. Он честно выполнил свое обязательство, а вот кто-то его не выполнил, спрятался за спину передовиков, а кто — неизвестно. Якунин его не назвал, отделался общими фразами. Изельбаеву обидно и досадно…
— Долго ли я на этом станке буду брак делать? — неожиданно спрашивает стоящая рядом с Изельбаевым формовщица Александрова.
— Какой брак? Где брак? — переспрашивает Якунин.
— Вот на этом станке брак. Вы только посмотрите, как он работает. Посторонись-ка, Изельбаев! — Александрова собирается включить станок, чтобы наглядно продемонстрировать-его работу.
Якунин тревожно взмахивает рукой:
— Не надо, не надо, Александрова! Сейчас нам механик расскажет, в чем тут дело… Где-то тут механик был, куда он девался, не видали?
Высокий полный человек суетливо мечется среди рабочих, отыскивая механика. Механика нет, к одной из колонн прислонился его заместитель Бушев. Ему явно не хочется вмешиваться в разговор — он с отсутствующим видом осматривает кончик папиросы. Якунин подхватывает Бушева под локоть и вводит в круг рабочих:
— Вот товарищ Бушев нам все расскажет. Это его дело.
Бушев бросает окурок, затаптывает его каблуком и медленно говорит:
— А что я скажу? Эти два мы отремонтировали, — он кивает на соседние станки, — дойдет очередь и до этого.
— А я тем временем брак буду делать? — возмущается Александрова.
В группе у станков завязывается спор, из которого до остальных формовщиков доносятся отдельные слова. Часть людей уходит на свои рабочие места, другая переминается на месте — они уже устали стоять, а собрание все не кончается.
Торопливо закончив спор, Якунин оглядывает поредевшие ряды и поднимает руку:
— Внимание, товарищи! Нам еще надо принять обязательство на этот месяц. Черепанов, читай!
Формовщик Черепанов начинает читать проект обязательства, но его едва слышно — кое-где уже загрохотали формовочные станки. Напрягая голос, Черепанов дочитывает проект.
Якунин быстро спрашивает:
— Замечаний не будет, товарищи? Голосую. Кто за — поднимите руки! Кто против? Воздержался? Собрание закрыто!
Все расходятся. Якунин подходит к Семину и не без смущения говорит:
— Немного не рассчитал я свое выступление, Петр Васильевич — затянулось дело…
— Почему не рассчитали? Наоборот, очень хорошо рассчитали, — отвечает ему Семин и уходит.
Якунин оторопело смотрит ему вслед: как понять слова начальника цеха?
Ровно в четыре часа пополудни двери в кабинет Семина распахиваются, и друг за другом входят все те, кто должен участвовать в «площадке брака»: начальники отделений, технологи. Размещаются каждый на своем месте — там, где он сидел вчера, и месяц тому назад.
Поясним, что это за мероприятие с таким странным названием. Каждое утро к 11 часам на одну, из площадок в очистном отделении собирают всю бракованную продукцию, выпущенную цехом за минувшие сутки. Сюда сходятся мастера, начальники участков и отделений, технологи, иногда приглашают и рабочих. Выясняются причины, по которым забракованы те или иные отливки, а в 4 часа каждый начальник отделения является в кабинет начальников цеха «держать ответ». Эти совещания и называются «площадкой брака» — название не совсем удачное, но настолько вкоренившееся в производственный быт, что никому и в голову не приходит придумать какое-либо другое, более подходящее.
Золотистые стрелки показывают на черном циферблате две минуты пятого, и Семин предоставляет слово Якунину.
— Вчера выдали двадцать один дефектный блок. По тридцать первой причине — семь, — начинает тот.
Это значит, что вчера в цехе был выявлен 21 блок цилиндров, имеющих те или иные дефекты, в которых повинно формовочное отделение. «Семь по 31-ой причине», значит, что изъяны семи блоков вызваны засоренностью формы.
Весь отчет Якунина состоит из таких вот выражений и цифр, понятных только литейщикам. То и дело называются отливки автомобильных деталей — коллектора, картера, коробки скоростей, тормозного барабана — и тут же называются номера причин, вызвавших брак. Таких причин много — существует даже 93 причина. Наиболее распространенные из них: 66 — полом стержней в отливке, 31 — засоренность формы, 14 — попадание шлака в форму в момент заливки и образование шлаковых раковин.
Семин то и дело прерывает Якунина вопросом: что сделано, чтобы устранить причины, вызвавшие брак?
— Принимаем меры, Петр Васильевич, — вздыхает Якунин.
— Какие?
— Против вчерашнего меньше стало браку, Петр Васильевич, на понижение пошло, — уклоняется от прямого ответа Якунин и торопливо продолжает отчет.
После нескольких вопросов Петр Васильевич, как бы между прочим, спрашивает:
— Ну как, товарищ Якунин, доволен сегодняшним собранием?
Поделиться книгой: