Корона Героев

— Я рассказываю тебе все, что можно.

— Можно! — вскипела Аэрин. — Что ты можешь рассказать мне такого, чего нельзя? Что я такое теперь, когда я больше не принадлежу ни к людям — к которым, как оказалось, не принадлежала никогда, — ни к смертным, каковой все-таки была? Почему ты меня вылечил? Почему ты вообще меня сюда позвал? Почему ты учишь меня такому количеству вещей и грозишь мне печатью мага, чтобы любой с первого взгляда видел, что меня надо бояться? То-то дома веселья будет — я и так уже очень популярна. Почему? Почему ты не прогоняешь меня? — Она осеклась и уставилась на свои ноги. — Почему я не могу просто уйти?

Лют вздохнул:

— Прости меня. В который раз. Я думал, может, тебе будет легче, если ты сначала получишь некоторое представление о собственной силе.

Она по-прежнему изучала свои туфли, он шагнул к ней и нерешительно коснулся плеча. Плечо дернулось, и лицо отвернулось от него. Волосы у нее отросли уже почти до плеч и упали, словно занавес. Лют хотел объяснить ей, почему она обязана остаться. Он мог назвать ей много хороших, честных дамарских причин, которые она поняла бы и признала, причин, достойных королевской дочери, пусть даже люди и сделали ее изгоем. Причин, которые ему все равно придется скоро ей изложить. Но он хотел…

— Ты правда так отчаянно хочешь уйти? — спросил он почти с тоской.

— Это неважно, — произнес тихий голос за занавесом. — Никто по мне не скучает.

— Тор, — мрачно сказал Лют.

— О, Тор, — произнес голос и неожиданно хихикнул.

Затем руки поднялись и раздвинули занавес, при этом торопливо потирая щеки ладонями. Глаза все еще подозрительно блестели.

— Да, и Тор, и Арлбет. И мне очень неудобно перед Текой. Но думаю, они живы и надеются увидеть меня снова. Я не против остаться здесь… чуть дольше. Все равно неохота путешествовать зимой.

— Спасибо, — сухо отозвался Лют. — К весне я буду готов… отправить тебя в путь.

— И что это будет за путь? — беспечно спросила Аэрин.

— К Агсдеду, — ответил Лют. — К тому, в чьих руках будущее Дамара.

— Агсдед? — повторила Аэрин. — Мне это имя незнакомо.

— Это он посылает зло через ваши границы. Это он подстрекал Нирлола к восстанию достаточно долго, чтобы отвлечь и обеспокоить Арлбета. И это он разбудил Маура. Сейчас тревожит Город с помощью своих слуг, а весной они двинут на юг свои армии. Агсдед, хотя никто теперь не помнит его имени, и северные генералы уверены, что это ненависть к Дамару объединила их, а вовсе не случайный порыв.

Агсдед — чародей, мастер магии, мастер из мастеров. Печать на нем столь яркая, что простых людей ослепит, если они взглянут на нее, хотя и не поймут увиденного. Агсдеда я знал давным-давно — он тоже учился у Гориоло. Он был лучшим из нас и знал это. Но даже Гориоло не видел, как глубоко простиралась его гордость… У Гориоло был еще один ученик из семьи Агсдеда — его сестра. Она боялась брата. Она всегда боялась его. Именно страх перед тем, как далеко может завести его гордыня, и заставил ее прийти к Гориоло вслед за братом, но принял ее Гориоло ради нее самой.

А я… я должен снова послать тебя в драконье логово, едва исцелив тебя, и такой дорогой ценой, от твоей встречи с Черным Драконом. Агсдед по сравнению с Мауром то же, что Маур по сравнению с твоими мелкими драконами. Я учу тебя, чему можно, потому что это единственный щит, который я смею… который я способен дать тебе. Я не могу сразиться с Агсдедом сам… не могу. Клянусь богами и преисподними, о которых ты никогда не слышала, — вспыхнул Лют, — думаешь, мне нравится посылать ребенка навстречу судьбе, которой я не могу противостоять сам? Да еще после жалких месяцев обучения азам магии?

Я знаю, что мне его не победить, тут все дело в моей крови. Хотя она позволяла мне сдерживать его долгие годы, чтобы избранный герой, герой его рода, мог вырасти и сразиться с ним. Ибо его может одолеть только тот, кто одной с ним крови. — Лют закрыл глаза.

— Это правда, что твоя мать хотела сына. Она верила, что Агсдеда способен одолеть лишь тот, кто не только одной с ним крови, но и одного пола. Так она объясняла собственное поражение. Убедила себя, будто не смогла убить собственного брата, потому что она женщина.

— Брата? — прошептала Аэрин.

Лют открыл глаза.

— Попытайся она, могла бы и проиграть, — продолжал он, словно не слыша Аэрин, — но у нее и на попытку духу не хватило. А тем временем Агсдед пытался подчинить ее своей воле или уничтожить. Он ведь, как и она, узнал о пророчестве задолго до того, как стало ясно, к чему оно.

Подчинить твою мать ему не удалось, зато почти удалось уничтожить. Он дал ей яд, который в конце концов и погубил ее. — Лют взглянул на Аэрин, и она вспомнила чужую руку, державшую кубок, и не принадлежавший Люту голос, говорящий: «Пей». — Но прежде она бежала на юг и нашла мужчину с келаром в крови и понесла от него ребенка. Сил у нее оставалось, только чтобы выносить ребенка, прежде чем умереть.

Лют умолк, а Аэрин никакие слова на ум не шли. В мозгу билось имя Агсдеда. Миг назад она сказала Люту, что не знает этого имени, но теперь готова была поклясться, что оно таилось в каждой тени еще до ее рождения. Что мать шептала его ей, пока она, Аэрин, была еще в утробе. Что отчаяние, от которого мать умерла, осталось привкусом этого имени у нее на языке. Агсдед, который по сравнению с Мауром, как Маур по сравнению с ее первым драконом. И первый дракон мог убить ее… а Маур убил ее, и жизнь, которую ей вернули, ей не принадлежит. Агсдед, ее родич. Брат ее матери.

Аэрин оцепенела. Даже новые чувства, пробудившиеся после погружения в озеро Грез и начала Лютова обучения, все отказались служить ей, и она застыла, подвешенная в великой пустоте, заключенная туда именем Агсдеда.

После долгого молчания Лют заговорил снова, будто сам с собой:

— Не думал, что твой келар станет так прятаться от тебя. Вероятно, это из-за вреда, который ты причинила себе и своему Дару, наевшись сарки. Наверное, твоя мать оказалась не в состоянии полностью защитить вынашиваемое дитя от столь близкой смерти. Я полагал, тебе известна хотя бы часть правды… полагал, пока не увидел, как ты вышла навстречу Мауру, вооруженная против Черного Дракона всего лишь простым человеческим мужеством и дурацкой верой в действенность третьеразрядного зелья вроде кенета. И тогда я не только понял, как ошибался на твой счет, но и осознал, что слишком поздно спасать тебя от боли, которую причинит тебе твоя простота. Я боялся, что без келара ты не переживешь той встречи. И оказался ужасно близок к правде.

Я был сильно занят, пока ты росла, а я считаю годы иначе, чем вы. И я не присматривал за тобой так, как следовало бы. Как я обещал твоей матери. И опять прошу прощения. Я часто чувствовал себя виноватым перед тобой и ничего не могу с этим поделать.

Я надеялся, ты вырастешь, зная о своем предназначении. Думал, то, что течет в твоих жилах, не оставит тебя в неведении. Полагал, ты распознаешь вещие сны, которые я посылал. Я многое представлял неправильно.

— Келар, может, и пытался мне что-то сказать, — бесцветным тоном произнесла Аэрин, — но как-то неразборчиво. Я, конечно, не сомневалась, что мне не суждено прожить жизнь, какую полагается прожить дочери Арлбета, но это и слепому было видно.

Лют взглянул на нее и увидел дядино имя, словно огненное клеймо, на лице подопечной.

— Если хочешь, — легко сказал он, — я лично отправлюсь с тобой в Город и столкну лбами Перлита и Галуни.

Аэрин попыталась улыбнуться:

— Я запомню это предложение.

— Пожалуйста. И запомни также, что я никогда не покидаю свою гору, поэтому представь, насколько виноватым я себя чувствую, раз предлагаю подобное.

Улыбка Аэрин исчезла.

— Я правда такая, какой была моя мама? — спросила она, как спрашивала Теку давным-давно.

Лют снова на нее посмотрел, и снова на языке теснилось множество возможных ответов.

— Ты очень похожа на нее, — произнес он наконец. — Но ты лучше.

18

Зима для Аэрин пролетела в один миг, несмотря на кошмары о человеке с глазами ярче драконьих, одетом в красный плащ. Снег растаял слишком быстро, и слишком быстро набухли на деревьях первые тугие почки, и первые бойкие лиловые ростки раздвинули сухую прошлогоднюю траву. В воздухе висел плотный, насыщенный аромат, и Аэрин продолжала видеть всякое в тенях краем глаза и слышать высокий смех, не зная, мерещится ей или нет. Порой, слыша или видя нечто подобное, она резко оборачивалась к Люту, который в этот момент нередко таращился в пустоту перед собой с рассеянной и глупой улыбкой на лице.

— Ты ведь на самом деле вовсе не одинок здесь наверху? — сказала она как-то раз и удивилась, ощутив нечто, подозрительно напомнившее ревность.

Лют перестал таращиться в пустоту и серьезно взглянул на ученицу:

— Нет. Но мои… друзья… очень застенчивы. Еще хуже, чем я.

— Все равно я скоро уеду, — сказала Аэрин. — И тогда они вернутся к тебе. Осталось недолго.

Лют ответил не сразу:

— Да. Не так уж долго.

Аэрин вытащила Талатово седло и прочее снаряжение, начистила все и смазала кожу маслом. По ее просьбе Лют выдал ей кусок плотного холста и узкие полоски кожи, и она соорудила простой нагрудник, ибо шейного ремня не хватало, чтобы надежно удерживать седло в прямом положении. А еще она сшила кожаный кошелек для драконьего камня, хранившегося у нее под уголком матраса, и повесила его на шею на шнурке. Она часами терла Талата скребницей, и зимняя шерсть поднималась вокруг них облаками, а Талат корчил ужасные рожи от наслаждения и благодарности.

Однажды в вечерних сумерках Аэрин вошла в серый зал, оставляя мокрые следы, поскольку перед этим смыла с себя изрядное количество белой шерсти и пыли в купальной. В зале был Лют, он разворачивал сверток с мечом. Ткань была черная и ветхая, словно от непомерной старости, но ножны сияли белым серебром, а вставленный в рукоять большой драгоценный камень пылал огнем.

— О-о-о, — выдохнула Аэрин, подходя сзади.

Лют обернулся и улыбнулся ей и, держа ножны лоскутом рваной черной ткани, протянул ей рукоять. Аэрин ухватила ее без колебаний и почувствовала, как гладкая, будто стекло, рукоять легла ей в руку, точно влитая. Она вытянула клинок из ножен, и тот на мгновение вспыхнул, пронзив светом самые дальние тени во всегда сумрачном Лютовом зале, и послышалось эхо громового раската, оглушившего и рыжую женщину, и высокого белокурого мужчину. Однако ни та ни другой ничего не слышали. А затем в руках у нее снова был просто меч, слегка поблескивающий в свете очага, с большим синим камнем в навершии рукояти.

— Да, как я и думал, он для тебя, — сказал Лют. — Гориоло обещал, что я пойму, когда придет время. Забавно, ведь я не вспоминал о нем раньше. Лучшего союзника против Агсдеда не найти.

— Что… кто он такой? — спросила Аэрин, держа меч кончиком кверху, отблески пламени сбегали как вода по всей длине клинка.

— Его зовут Гонтуран, — ответил Лют. — Я… э-э… нашел его очень давно в своих странствиях… на востоке. До того как поселился здесь. Хотя, думаю, это скорее он меня позвал. Ни с того ни с сего меня вдруг охватило непреодолимое желание срочно отправиться в путешествие на восток. А я никогда не любил странствовать.

— Позвал тебя? — Аэрин готова была поверить, что этот меч способен выкинуть еще и не такой фокус — скажем, прыгнуть выше луны, превратиться в колесницу, разговаривать пророческими загадками…

— Это долгая история, — попытался уклониться Лют.

Аэрин на миг прекратила рассматривать меч, чтобы метнуть на мага раздраженный взгляд.

— Когда-нибудь я тебе всю ее расскажу, — произнес Лют, но убедительности в его голосе недоставало.

— Я уезжаю в следующее новолуние, — негромко сказала Аэрин.

— Да, — отозвался Лют так тихо, что она не услышала его, а лишь догадалась о его согласии.

И Гонтуран, как шелк, скользнул в свои ножны. Повисло молчание, оба прятали глаза.

Наконец Аэрин весело сказала:

— Как же хорошо иметь меч. Свой-то я оставила в Городе, ибо он присягал королю и королевскому делу. Хотя, знай Арлбет про Агсдеда, ему пришлось бы признать, что Агсдед — королевское дело.

— Пришлось бы, — отозвался Лют. — Но он никогда бы не признал его твоим делом, даже если б знал историю с начала и до конца. Арлбет достойный человек, но… гм… традиционный. Ничего, зато с тобой отправляется Гонтуран, а Гонтуран лучше целого отряда дамарской конницы.

— И прокормить проще, — заметила Аэрин.

— Тебе надо на север, — сказал Лют. — На север и на восток. Думаю, дорогу ты найдешь.

Талат стоял неподвижно, пока Аэрин привязывала сзади к седлу последние свертки, но уши его трепетали в нетерпении. Приятно было пожить у вас, как бы говорили они, и мы с удовольствием когда-нибудь вернемся, но сейчас пора в путь.

Аэрин в последний раз подтянула подпругу и повернулась к Люту. Маг стоял у одной из колонн, окружавших двор перед домом. Аэрин старательно смотрела на открытый ворот его туники, лишь бы не видеть, как танцует в его волосах юное весеннее солнце. Но обнаружила, что следит за торопливо пульсирующей жилкой в ямке над ключицей, поэтому переместила внимание на левое плечо.

— До свидания, — сказала Аэрин. — Спасибо. Вот.

Пока она цеплялась взглядом за его плечо, он протянул руку и ухватил ее за подбородок. Слишком занятая стараниями ни о чем не думать, Аэрин не успела отпрянуть. Рука надавила вверх, ее шея неохотно отклонилась назад, но глаза отказывались подниматься выше такого близкого подбородка.

— Ау, — позвал Лют. — Это я, забыла? И пока ты не покинешь мою гору, не смей притворяться, будто меня не существует.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом, синие глаза улыбались дымчато-зеленым.

Он уронил руку и легко сказал:

— Что ж, будь по-твоему. Меня не существует.

Она уже отвернулась, но на этих словах повернулась обратно, и руки его сомкнулись вокруг нее, и так они стояли, а солнце освещало две неподвижные человеческие фигуры и одного нетерпеливого жеребца.

Наконец Аэрин высвободилась, плюхнулась животом поперек седла и торопливо закинула назад ногу, попутно подтыкая носком сапога скатку. Талат всхрапнул.

— Возвращайся ко мне, — произнес у нее за спиной Лют.

— Вернусь, — ответила она Талатовым ушам, и в следующий миг конь уже торопливо трусил вниз по тропинке.

В последний раз мелькнул случайный синий отблеск от рукояти меча и пропал.

Казалось, весна идет по земле вместе с ними; куда бы они ни пришли, природа просыпалась, словно маленькие круглые Талатовы копыта высекали зелень прямо из земли. Будто последние белые волоски его зимней шерсти, падая на землю, творили вокруг волшебство. На ночь они останавливались под деревьями, окутанными дымкой едва проклюнувшейся листвы, а по утрам их встречали развернувшиеся и напоенные соком листья. Даже трава, на которой лежала Аэрин, за ночь становилась гуще. Талат, казалось, молодел с каждым днем, сверкая на солнце свежей белизной, и неутомимо трусил милю за милей. А за ними следовали птицы, листья раскрывались для них, а цветы источали свои ароматы. Аэрин не могла надивиться и не верила своим глазам. А потом снова верила. Но, судя по солнцу, они неуклонно двигались на север, а твердая сталь Гонтурана под рукой напоминала, почему они движутся туда.

Сначала, покинув Люта, они спустились на лесистую равнину и повернули направо, то есть на север, в предгорья. И здесь трава доходила Талату до колен, и он двигался по зеленому шелестящему морю, словно корабль. Перед ними трава была тоньше, а за ними, когда Аэрин оборачивалась посмотреть, оказывалась гуще всего именно там, где прошел конь, и зеленые волны расходились от его следа широкими плавными валами. Аэрин рассмеялась:

— Полагаю, мы все-таки путешествуем не одни, хотя наши спутники предпочитают хранить молчание.

Талат наставил уши назад и прислушался.

Но вскоре они снова начали подниматься в горы, и здесь весне стало труднее следовать за ними, хотя она не оставляла попыток. Аэрин не направляла Талата сознательно — не больше, чем когда искала Люта. Они оба знали, куда лежит их путь, цель сама влекла их вперед. А сзади подгоняла весна. Они забирались все выше, солнце вставало прямо над ними и садилось почти за спиной, мягкая почва под ногами сменилась камнем, и копыта Талата звенели, ударяясь о него.

Первые шаги Талата по каменистой земле исторгли из нее жесткий предостерегающий звук. В них слышался грохот судьбы, утраты и поражения, и Талат шарахался от собственных ног.

— Чушь, — сказала Аэрин и спешилась, прихватив Гонтурана.

Она занесла меч над головой и обрушила вниз, вонзив его в тропу перед собой, и та оказалась вовсе не камнем, но землей. И когда Аэрин снова вытащила клинок там проросли крохотные стрелки травы. Она опустилась на колени и собрала горсть почвы и камушков с крохотного пятачка рассеченной земли и запустила собранное как можно дальше. Рассыпаясь, кусочки земли мерцали. Следом за первой полетела вторая горсть. Когда Аэрин подбросила ее в воздух, запахло смятыми листьями сарки, и, глянув вперед, она увидела стройный серый побег с длинными листьями, — и как только она не заметила его раньше? На его верхних ветвях сидела птица и пела. А вокруг подножия деревца обвилась набухшая почками лоза сарки, которая и источала густой пряный запах.

— Что за приятное местечко, — сухо заметила Аэрин, и слова, словно подхваченные кем-то, стремительно отлетели от нее и отдались эхом в каком-то тесном месте, вовсе не там, где она стояла.

Рука ее на рукояти Гонтурана чуть напряглась. Но Аэрин вскинула подбородок, как будто кто-то мог ее видеть, и снова оседлала Талата. Теперь его копыта цокали весело, словно по мощеным улицам Города, и между камнями росла трава, а в трещинах скал у них над головами там и сям лепились ростки диких цветов.

Ощущение, что за ними наблюдают, росло по мере продвижения, хотя они никого не видели. Разве что по ночам шорохов раздавалось больше, чем когда они еще ехали внизу по равнине, и больше виднелось во тьме странных отблесков, похожих на глаза.

На пятую ночь после того, как она воткнула Гонтурана в землю, и на двенадцатую с тех пор, как она покинула Люта, Аэрин поднялась от костра и сказала во тьму:

— Выходите уже и скажите мне, чего вы хотите.

Собственные слова напугали ее: они прозвучали так, будто она знает, что будет делать потом, хотя она совершенно этого не представляла. И когда спустя несколько мгновений нечто действительно пришло и мягко прижалось к ее ногам сзади выше колен, Аэрин пошатнулась и едва не упала. Она замерла. И увидела перед собой мерцание множества приближающихся пар глаз. Ростом их обладатели примерно такие же, как и существо, которое подошло сзади. Скрещенные на груди руки заныли. Она с бесконечной неохотой разогнула правый локоть, позволила руке повиснуть за спиной и почувствовала дыхание существа. Аэрин закрыла глаза, а потом открыла их, невольно вскрикнув, когда по тыльной стороне ладони кто-то провел очень шершавым языком. Вес, прижатый к ее ногам, сместился, и в ладонь уперлась круглая голова.

Она с ужасом посмотрела через плечо, и громадная кошка из диких горных фолстца, способная унести целого барана или свалить лошадь, принялась урчать.

— Приятно с вами познакомиться, — нетвердо произнесла Аэрин. — Наверное.

Глаза привыкли к темноте, и в тенях она различила других фолстца, десять, дюжину, шестнадцать, двадцать… Приближаясь, они беспокойно рыскали в подлеске: кошки есть кошки, какого бы размера они ни были, они никогда не желают признаваться, что идут к человеку. Все, кроме той, что согревала правую ногу Аэрин, урча так, что дрожь передавалась девушке. Наконец фолстца расселись перед человеком полукругом, моргая зелеными, желтыми или карими глазами или глядя в пространство, словно не в силах сообразить, как это они здесь оказались. Некоторые сидели аккуратно, обернув лапы хвостами, другие растянулись, как котята. Одна или две повернулись спиной. Они были всех размеров и возрастов, от молодняка, чьи лапы и уши казались не по размеру велики, до старейшин с поседевшими от возраста мордами.

— Ну, — сказала Аэрин. — Уверена, я… э-э… благодарна за ваше общество. Если Агсдед беспокоит и вас, думаю, вы сможете пригодиться при нашей… э-э… встрече.