Помоги проекту - поделись книгой:
Несколько дней спустя мы вышли из поезда на Казанском вокзале Москвы и сразу оказались в объятиях Сергея.
А вечером, когда сидели за столом в уютной квартире С. М. Румянцева, в кругу его семьи, и вспоминали дела давно минувших (и совсем недавних) дней, по телевидению, в программе «Время», показывали встречу друзей на шумном московском вокзале…
Воспоминаний, конечно, было много. Мне, как бывшему командиру экипажа, не терпелось узнать — притом возможно больше — о каждом.
Да, мы не посрамили чести танкистов. На груди у Николая Житенева, среди других наград, я увидел орден «Знак Почета». За что? За то, что, являясь отличным механиком, он славно потрудился на ремонте и восстановлении любимой нашей грозной техники.
Сергей Румянцев — мастер на Московском автозаводе имени Лихачева. И у него орден — Трудового Красного Знамени.
Настоящие коммунисты, гвардейцы, патриоты!
…Встреча «трех танкистов» для нас, ее участников, стала началом нового этапа крепкой боевой дружбы, которая теперь уже будет объединять до конца жизни.
Всколыхнула та встреча и мою память, воскресив спрятанное в далеких тайниках души.
Великая Отечественная стала для меня продолжением «танковой биографии».
И снова, как тогда, в 1938-м, не обошлось без заявления.
Заявления об отправке на фронт…
Дело в том, что, когда началась война, я работал на железной дороге, а многие железнодорожники призыву в армию не подлежали. Не брали и меня: «Вы необходимы здесь». Немало усилий довелось мне приложить, чтобы «разбронироваться» и оказаться там, где шли ожесточенные бои.
Под Москвой я был пехотинцем, моим оружием являлась винтовка. Когда в конце 1941-го положение на этом фронте значительно поправилось, коммунистов и комсомольцев, мобилизованных на местах в воздушно-десантные войска, откомандировали по первоначальному назначению. Меня — в седьмой воздушно-десантный корпус, заместителем командира батальона по политической части.
Но в десантниках пробыл я недолго. Танкистам-десантникам не хватало «малого»: соответствующей материальной части. И, скажу честно, с полным удовлетворением воспринял я новый приказ: перейти в наземные танковые войска, к которым прикипел душою еще с Хасана.
Вот так весной 1943-го и началась моя служба в уже прославленной 3-й гвардейской танковой армии. Сначала — парторгом первого батальона 56-й бригады 7-го корпуса, а после боев за освобождение города Проскурова, в которых погиб капитан Данилов, сменил его и стал заместителем командира батальона по политчасти. В мою бытность там наша 56-я гвардейская Васильковско-Шепетовская орденов Ленина, Красного Знамени и Суворова 2-й степени бригада прошла славный боевой путь, покрыв себя неувядаемой славой.
На фронте я был политработником. Как хорошо, взволнованно, справедливо оценил в замечательной «Малой земле» наш ратный труд Леонид Ильич Брежнев — политический руководитель Вооруженных Сил в сложнейших боевых операциях! Прежде всего хочется подчеркнуть, что наше положение не лишало меня, как и других политработников, возможности идти в танковую атаку (притом в одном из головных танков, на самом решающем, самом сложном участке), вести — самому вести — огонь по врагу из всех видов танкового оружия, применять в бою автомат, гранаты, пистолет.
Тяжелую боевую задачу пришлось решать нам при форсировании Вислы. Брали мы ее с ходу — и вброд, и на понтонах. На восточный берег вышли из леса — важно было подойти скрытно. На береговой опушке леса, где были сосредоточены все танки нашей бригады, быстро соорудили КП. Там находились комбриг Слюсаренко, начальник политотдела Болдырев, другой командный состав бригады.
Гвардии полковник Слюсаренко, вызвав меня, приказал: первым танком, на понтонах, форсировать Вислу, занять плацдарм на противоположном берегу, удержать его до подхода основных сил и затем, расширив плацдарм, подготовиться к решающему наступлению. Вслед за мною должны были форсировать реку все танки бригады.
Переправа проходила под яростным огнем вражеской авиации, но ничто не могло остановить советских танкистов, рвавшихся вперед. Оказавшись на западном берегу Вислы, наша армада сразу вступила в бой с гитлеровцами, добиваясь, чтобы плацдарм стал и шире, и устойчивее. Все попытки врага сбросить нас в реку оказались безуспешными. Мы выдержали этот натиск, продвинулись в глубь польской земли, создав очень важный Сандомирский плацдарм.
Он, этот плацдарм, для противника оказался «крепким орешком». Но и для нас он был не «зоной отдыха». Смертельный поединок между советскими и вражескими войсками на подступах к реке Висла, в ходе ее форсирования, а потом на западном берегу длился более двух месяцев.
И тогда-то закончилась моя боевая жизнь на войне.
В боях под местечком Сташув я был тяжело ранен и навсегда выбыл из строя.
Это было вдвойне, втройне обидно, когда наши танкисты, вместе с другими родами войск, вышли на прямую, хотя и очень тяжелую, дорогу — дорогу на Берлин. Впереди — завершающие сражения с врагом, война вступала в свой последний этап.
А я оказался на госпитальной койке. Там и Победе порадовался. Но еще не один месяц шла борьба за жизнь, прежде чем смог я вернуться к семье, к труду. Пришел солдат с фронта…
Парторг завода, секретарь райкома партии, председатель райисполкома, заведующий отделом в исполкоме областного Совета — на разных постах довелось работать. К военным наградам прибавились медали «За трудовую доблесть», «За освоение целинных и залежных земель». А в 1973-м вышел на пенсию. «Персональный пенсионер республиканского значения…» Только больше этого звания горжусь я своей общественной работой в Комитете защиты мира.
Что для нас, фронтовиков, дороже, чем отстаивать, крепить мир!
…Часто приходится мне встречаться с молодежью, с совсем юными нашими гражданами. Жадно слушают они рассказы о пережитом. А я думаю об одном: пусть всегда на земле советской, на всей планете мир будет. Мир прочный, мир выстраданный.
СТИХИ
ТРАНШЕЯ
У МОГИЛЫ КОМДИВА
ЗОВУТ БАРАБАНЫ
ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ
НА СЕМИ ВЕТРАХ
Мы сидели в домике строителей на электролитном цинковом заводе, рядом с взметнувшейся ввысь башней. Это сегодняшний день бригады трубокладов. Именно башней выглядит труба вблизи.
Внизу в нее можно въехать на грузовике.
Вот она, та самая из заводских труб, воспетых в песнях и живописи. Хотя сейчас, говорят, они у художников не в моде, потому что пейзаж с дымом — несовременно. Но ежели без дыма — для чего трубы?
И все-таки трубы строят. Это главные ориентиры тяжелой индустрии. Только что любопытно: из грозных орудий, обстреливающих зеленый окружающий мир, трубы становятся его защитниками. Вот хотя бы 110-метровая. Предназначена исключительно для аварийного выброса газов: на большой высоте они рассеиваются, не угрожая атмосфере.
Когда, задрав голову, смотришь на плывущую в небе идеально стройную, высоченную башню, начинаешь постигать непростой смысл рабочей инженерии.
Телевышку, построенную из металла, предварительно рассчитывают на все нагрузки, просвечивают даже рентгеном. И только после этого ставят готовенькую, проверенную. Кирпичную же могут испытать только ветры, грозы да дожди. Лишь они могут доказать ее жизнестойкость.
Теоретически можно, конечно, ее рассчитать. Только те формулы-расчеты тогда подтвердятся на практике, когда Григорий Дмитриевич уложит каждый конкретный кирпич в точно ему отведенное место. А приборов — теодолит да отвес.
Малейшая ошибка в расчете траектории космического корабля уведет его от цели в открытый космос. Подобные законы и здесь. Ошибись трубоклад внизу на миллиметры — к концу кладки станет труба падающей.
И кажется непостижимым: как это можно выложить около миллиона кирпичей вкруговую с постоянным уменьшением толщины стенки, сужением трубы и не сбиться ни разу, учесть каждый миллиметр уклона?
В том и вся неразгаданная тайна профессии трубоклада. Потому она и дается не каждому. Бывает, человек всю жизнь ходит в подручных трубоклада-лицевика, а за вершину мастерства не ухватится. Далеко ходить не надо: брат Григория Дмитриевича Иван — сколько ни бился, а так и не смог самостоятельно строить трубы.
Здесь, видимо, отражена та грань таланта человека, которая помогла Шостаковичу стать властелином музыки, а Туполеву — высоты и скорости. Потому что тайны творчества — музыканта, ученого, рабочего — раскрываются одними и теми же приемами — мастерством и вдохновением.
К такому заключению приходишь не на земле обетованной, а там, на семи ветрах, на качающейся стодесятиметровой трубе, на пятачке, словно на ладони сказочного джина.
В этот день бригада выглядела торжественно: уложен последний венец, а над трубой трепещется красный флаг — символ победы, символ взятой высоты.
Такой уж характер у людей: всегда они хотят поделиться радостью открытия. Потому мое желание побывать наверху было встречено оживлением.
Внутри труба похожа на ствол шахты: людской ходок, скиповое отделение и наши гулкие голоса.
Ступени бесконечны, и вот уже дрожь в коленках, а вверху все еще голубой крошечный кружок неба. И вдруг мне показалось, что в том кружке проступают звезды. Подумал: мерещится от усталости. Снова пригляделся: в телескопе трубы мерцали звезды. Средь бела дня. Впервые я не поверил собственным глазам. Долго ли, коротко ли, «на-гора» мы вышли. А наверху в подоблачном кабинете звонит телефон.
— Как дела? Гость еще жив?
— Около того, — отвечает мой проводник Петр Лавров.
Двадцать минут шел я эти сто вертикальных метров.
Над трубой сразу же попали в тугие объятия ветра. Весело трепетал флаг, а на последнем венце славянской вязью были выведены дата и автографы строителей на еще незатвердевшем растворе.
Вскоре на площадке появляется и сам творец столпа — пятидесятивосьмилетний Молчанов.
— Наш профессор вертикальную стометровку за 10 минут пробегает, молодым не угнаться, — комментирует его приход Лавров.
Небольшого роста, подвижный, из-под каски смотрят цепкие, пронзительные глаза. Григорий Дмитриевич напоминает чем-то русского расторопного мужичка, вроде деда Нефеда из бажовского сказа «Живинка в деле».
Так и состоялась у нас беседа на этом высоком уровне.
— Нашу работу далеко видать. Вон те трубы, мартеновские, я строил в войну, на ТЭЦ…
И становится удивительным, что человек через годы и расстояния может так зримо показать свою работу далекой давности и вчерашнюю.
— Здесь, понимаешь, надо не просто кирпич класть. Надо, чтобы работа пела под руками и в вышину звала. Другой раз так заладится, что и смена незаметно проскочит. Увлечение нужно. И смелость. Если в себе не уверен — не берись. Все равно не получится.
Я вот все на город гляжу — большой стал. На моих глазах рос…
Даже черствого на романтику человека тронет открывающаяся круговая панорама. Залитый солнцем, опушенный зеленью, спускается к реке Миасс городок металлургов, за горизонтом угадывается могучий трубопрокатный завод, девятым валом наступает многоэтажный новый северо-западный район. Поезда, автомобили, трамваи, люди — все куда-то спешат. Уральский город Челябинск живет трудовым ритмом.
Молчанов все глубже уходит в воспоминания.
— В войну я было заартачился: почему на фронт меня не берут? А мне говорят: «Если даже одни женщины останутся, дадим женскую бригаду, и будешь работать. Без трубы ни стали выплавить, ни броню закалить»:
— Без трубы труба, — каламбуром подтверждает прораб Александр Павлович Немешаев, тоже оказавшийся здесь.
Он достает записную книжку.
— Выработка на этой трубе у бригады в семь человек составила 182 процента. Семерка великолепная.
Но мне кажется, что если бы бригада просто выполняла план, все равно была бы великолепной. И когда он сказал, что Молчанов имеет много наград, а среди них орден Ленина, я подумал, что иначе и быть не могло.
Предания донесли до нас сведения, что в древности в основание больших сооружений закладывали голову раба — «для крепости». Затем стали класть просто деньги с изображением головы. Трубоклады закладывают в основание полтинник, а заканчивая, ставят флаг. Так сошлись две традиции — древнейшая и нынешняя.
Трепетал красный флаг, будто летел навстречу белым облакам, а рассказ Григория Дмитриевича вел и вел все дальше и дальше, в далекую даль прошлого.
К вечеру все село собралось около новой церкви. В лучах солнца золоченые купола горели чудными кострами, ослепляя людей своим великолепием. Батюшка ходил вокруг божьего храма, кропил святой водой, курил ладаном, славил господа бога.
Среди толпы, усердно бьющей поклоны, рядом с отцом стоял подросток Димка, в лаптях, подпоясанный лыком. Он машинально крестился, завороженно следя за священнодействием. А когда первый удар колокола разнес благовест, сердце его возликовало, сжалось от необъяснимой радости, он уж не чуял земли, парил где-то в поднебесье, будто ангел.
— Слава тебе, господи наш…
И никому не было дела до Димки и его отца — все славили бога. Будто бог, а не Димка таскал кирпичи, месил раствор, будто не отцовские руки кирпичик по кирпичику возводили этот храм.
Будто не он строил колокольню, где крепко и надежно висели многопудовые колокола, и не было случая, чтобы кладка дала трещину. От дедов и прадедов передавался секрет. Давным-давно еще отцов дед строил знаменитые соборы. От него и научился мастерству Димкин отец. Но не дожил старый до светлого дня. Рано умер, надсадясь на сооружении собора.
Так вот и Димкин отец сейчас крестился на могучий божий храм, начатый руками старого мастера.
Димка, придя в себя, увидел знатных господ в роскошных одеждах, дернул отца за рукав и шепнул:
— Тятенька, проси денежку, уйдем к маменьке в деревню, корову купим.
— Погоди, — отмахнулся отец, не отводя глаз от храма.
Через несколько дней, собрав пожитки, отправились в деревню, что под Курском. Началась обычная жизнь. Нанимались класть печи, а то и плотничали. Димка усердно помогал отцу. Но работа не радовала мастера. По ночам, в сырую дождливую непогодь, мечтал он о той работе, что дух захватывает; когда смекалка да сноровка за собой ведут, тогда и труд не в тягость.
Но долго еще ходила артель «теплострой» по надворью, клала могучие русские печи, очаги с хитроумными боровами, когда от одного полена вся изба обогревалась. И только в двадцатых годах, когда отгремела гражданская, когда началось возрождение земли русской, мастерство Молчановых стало не только нужным, но и бесценным. Мастерство, которое и на золото не купишь, и никакой наукой не заменишь.
Собралась тогда артель вместе с семьями и двинулись на Урал. Обосновались в Нижнем Тагиле. Когда заводское начальство узнало, что переселенцы — по соборному и печному делу мастера, сразу же поручило строить заводскую трубу.
Многие отказались: дело-то незнакомое. Только Дмитрий Молчанов взял подряд.
— Не боги горшки обжигают…
Образовали семейную бригаду: сам с сыновьями Григорием и Иваном за кладку встал, жена с невесткой — в подручные. Ходко дело пошло. И не зря говорят, что дело мастера боится. Сразу смекнул старший Молчанов, что к чему, где какой кирпич уложить, чтоб уклон соблюсти. Лицевую часть — то есть наружную — сам выкладывал, как когда-то в стенах соборов.
Так оно и есть: не боги горшки обжигают, тем более храмы строят, те, что сейчас охраняются государством как искусное творение рабочих рук.
У заводских труб другое предназначение, но и они стали не только всезримым памятником рабочему мастерству, но и символом новой жизни. На смену стране острогов и церквей шла страна индустриальная.
Именно в годы первой пятилетки возник новый трест с названием, состоящим из трех благозвучных слов — «Союзтеплострой». Недавно он справил свое пятидесятилетие, а награда — орден Октябрьской Революции.
А начинал он с тех лапотных бригад. С какой завистью смотрели переселенки на своих сверстниц-уралочек, которые щеголяли не в лаптях, а в сапожках. Им так хотелось хотя бы разок пройтись в кожаной обувке. А когда главу бригады Дмитрия Молчанова премировали сапогами, то ходили в них все по очереди — и мужчины, и женщины, конечно, по торжественным дням.
Так бригада Молчановых стала строить трубу за трубой, кочуя по городам Урала: Свердловск, Магнитка, Челябинск…
Это случилось в Карабаше. Оставалось с метр, чтобы закончить восьмидесятиметровую трубу. Дмитрий Молчанов решил выверить еще раз уклон. Когда перелазил по скобам с отвесом, не успел перехватиться… Не зря говорят, что трубоклад оступается один раз…
Весь город хоронил мастера. Три дня стояла труба недостроенной, и казалось, что теперь туда уж никто не осмелится подняться.
Поделиться книгой: