Каменный Пояс, 1980

А вершина Юность была такой крошечной и такой простой! В то утро я шел как-то по-особенному легко — мы с Наташкой впервые работали в одной связке! Судьба нам улыбалась: я видел счастливые глаза Наташки — мы понимали друг друга без слов. На последней предвершинной стенке лежал ледок — пришлось вешать перила. Я поднимался наверх, отстегнулся, закрепил веревку и подал команду подниматься со схватывающим узлом по одному.

Первым на вершину вышел Женька Горелов, развязал схватывающий узел и, воздев руки к небу, заорал: «Вершина-а-а!» Вытащил из-за пазухи фотоаппарат и начал возбужденно щелкать. Я остановил его, кинул ему конец инструкторской десятки и велел пристегнуться. Он завязал «проводник», вщелкнул его в карабин и неожиданно достал из кармана пачку писем.

— Что это?

— Сюрприз, Валентин Сергеевич! Зоя Ивановна велела еще утром передать, а я решил оставить до вершины!

— Спасибо! Кадры береги, потом все вместе сфотографируемся.

— Не беспокойтесь, еще целая пленка!

Было пять или шесть писем, я выбрал самое тонкое — Галкин почерк, но без обратного адреса… Распечатал, пробежал глазами. Письмо было чужим, коротким и жестоким. Галку подло обманули. А заодно и меня вместе с ней. Захотелось выть, кричать, бежать вниз, лететь домой без промедления… Теперь я не имел права прощать Феликсу: ради несчастной Галки, ради светлой памяти Жоры Николаева, ради всех настоящих мужиков, ради самого себя — только бы вернуться в город, только бы вернуться в город! Я сунул письмо в карман, сжал кулаки.

Внизу переговаривались участники, кто-то поднимался по веревке, что-то возбужденно вскрикивал Женька Горелов — я ничего не видел и ничего не слышал. Передо мною был костер, злые огоньки в глазах Феликса и его угрожающий шепот: «Ты меня еще вспомнишь, Коновалов!» Я почувствовал, как земля уходит из-под моих ног, увидел несущиеся мимо меня стены скально-ледового кулуара, понял — падаю! Я вонзил ледоруб в лед, но что-то неудержимо тянуло меня вниз. Это был Женька Горелов! Он так и продолжал падать с фотоаппаратом в руках, схватив его мертвой хваткой. Ледоруб болтался у него на запястье, лицо бело белым, глаза полны ужаса. Впрочем, так это и должно было быть: у таких парней переход от восторженности к истерике, от возбуждения к шоку — очень скор…

И все-таки было одно спасительное мгновение! Репшнур захлестнуло за крошечный скальный выступ. Женька хватнул руками за камень, за другой — как-то сумел зацепиться; мне нельзя было падать на него, и те спасительные камни прошли мимо меня — репшнур тенькнул звонко и пронзительно, как лопнувшая струна. Дальше был воздух, один только воздух. И обжигающий снег…

Я слышал твои шаги, дружище! Я слышал твой голос: «Валька, погоди, не умирай! Валька, стой! Не надо…» Я хотел сказать тебе: «Пусть Слава и Виктор простят меня. Я любил вас всех!» — и даже открыл глаза. Но небо почему-то было черным.

Вот и все. Салют, мужики!

* * *

Летят сквозь горы облака, Вновь ледоруб в моих руках, И ветры мне пуховку теребят. А я иду меж облаков Над языками ледников — И снова мне, прости, не до тебя! Но ты зови меня, зови — Ты говори мне о любви, Загадочно смотри в мои глаза И по ночам, в тревожных снах, Желай, чтоб снилась ты одна, Проси, чтоб воротился я назад! Здесь в небо дыбится стена, Поет веревка, как струна, И снова лед разбуженно звенит, И снег печатает следы, И лишь полшага до беды, Когда кричит товарищ: «Подтяни!» И пусть победа непроста, Пусть беспощадна высота, Но все же есть единственный секрет — Там, на верху той высоты, Стоишь немыслимая Ты, Которой в целом мире лучше нет… Март, 1979. Стихи неизвестного автора

Людмила Сосновская

ОТЕЦ

Стихотворение

Отец с войны вернулся без медалей, Он полвойны провел в госпиталях. Мы раны на его груди считали, В плечах его осколки и руках. И вопреки законам медицины, Когда порой я слышу о войне, Один осколок от фашистской мины Я остро ощущаю — он во мне. Холодный, острый, как у горла нож. Во мне он, здесь, Чуть-чуть правее сердца, И с ним спокойно жизнь не проживешь. Он мне не даст Погрязнуть в благодушье, За спины скрыться, Отступить назад. Я, как отец, коль это                                  будет нужно, С ним, словно с пропуском,                                          приду в военкомат!

Антонина Юдина

СТИХИ

* * *

Как в майский полдень небо чисто! Как безмятежно все цветет! И дочь венок мне золотистый Из одуванчиков плетет. И ощущаю я невольно, Весенним воздухом дыша, Что молода и белоствольна Во мне живет моя душа. Метели не сгубили душу И насовсем не замели, А лишь спасли от равнодушья К весенней радости земли. И наделили тайной властью Смеяться в западне беды, И даже в счастье, даже в счастье Жить, задыхаясь от мечты…

* * *

Что мне необретенная утрата? Чужая боль — мы перед ней равны. Я приходила к матери солдата, Погибшего в последний год войны. Портрет и письма властвовали в доме, И бабка сокрушалась надо мной: «Как жалко, что вы не были знакомы, Была б ему ты лучшею женой». Я соглашалась, помогая верить, Что сыну я единственно нужна, Что молодость годами не измерить, Что так и было б, если не война. Как время мчит. На жизнь и на слова Сейчас смотрю я пристальней и строже. Вот жаль, что мать, когда б была жива, Жену ему искала помоложе…

Анатолий Занин

ЭТА ЧУДАЧКА ЗЫРЯНОВА

Рассказ

1

Зырянова приходит в конторку всегда с каким-нибудь фокусом. То пропоет с порога новую частушку, то начнет сыпать цеховые новости — не остановишь. Распахнется дверь, покажется синий берет на тугих кольцах каштановых волос, белое с румяными щеками лицо — жди, значит, очередного выверта. Даже инженер по труду Ольга Петровна, молчаливая, с вечно усталым лицом, завидев Зырянову, оживляется, откладывает бумаги.

У окна сидит экономист цеха Зоя Бегунова, задумчивая девушка с чуть раскосыми насмешливыми глазами на смуглом лице. Она убирала за уши пряди черных волос и поглядывала на конструктора Киреева. Побасенки Зыряновой Зоя слушала вполуха.

— Не веришь, Зоенька? Убей меня бог, сущая правда! И знаешь, этот парень тебе бы подошел…

Зоя засмеялась и оглянулась на Киреева.

— Но приметил меня, — продолжала Зырянова. — Правда, он был чуточку выпимши, да солнышко закатилось — не разглядел толком. Приглашает в кино. Ну, я и пошла… И верно ведь оказалось. Сидим это, смотрим итальянскую картину. Мафия, стрельба среди бела дня, красивую девушку усыпляют и замуровывают в колонну из бетона… Так вот, смотрю я, переживаю, а он мне руку жмет. Я засмеялась. «Ошибся маленько, — говорю. — Старовата для тебя». — «А от меня девушка ушла», — говорит он. «Ах ты, рыбонька, — я ему, — не кручинься. Еще найдешь себе хорошую дивчину. Ты только поищи хорошенько». Довела до дома, обождала, пока мать в квартиру впустила. Тут кино и конец…

Киреев усмехнулся:

— Если я правильно понял, вы утешили еще одного несчастного, товарищ Зырянова.

— Вон чего… «Товарищ Зырянова»…

Киреев с вжиканьем провел несколько линий кохиноровским карандашом, склонился над доской.

Он считался толковым конструктором, был председателем цехового БРИЗа, а еще… еще собирал старые патефонные пластинки. За пластинку с «Нищей» Вадима Козина не пожалеет никаких денег, а за «Андрюшу» Клавдии Шульженко готов отдать «Песняров».

Дома у него вся комната опутана проводами, динамики различных размеров и конструкций расставлены по углам и подвешены к потолку.

Надевая радионаушники, Киреев забирался в постель и включал электрофон. Он собирался в круиз вокруг Европы и усиленно изучал французский по новейшей методе — во сне.

— Платоша… Ты нарисовал блок, на какой я тебе давеча предложение принесла? — спросила Зырянова.

— Если по каждому вашему предложению чертежи разрабатывать, так мне сутками из цеха не вылезать, — ответил Киреев.

Он снял очки и принялся медленно их протирать.

— Ну, будет собрание, Платоша, пропечатаю тебя, — покачала головой Зырянова. — Скажу, не хочет какой-то паршивый блок нарисовать…

— Хватит! — оборвал ее Киреев. — Нарисую вам этот блок.

Он сорвал с доски незаконченный чертеж и прикрепил чистый лист. Быстрыми и ловкими движениями стал наносить циркулем легкие окружности.

Зырянова, восхищаясь им как конструктором, с интересом следила за его работой, промолвила:

— Зря, Платошенька, злишься… И все потому, что один маешься. Чем вот Зоенька плохая? И хозяюшка, и характер… одним словом, золотце. Правда, Ольгушка?

— Это конечно, — поддержала ее Ольга Петровна.

Киреев взглянул на Зырянову с недоумением.

И та сразу:

— Все, все, все. Не буду, не буду. Только ты, Платоша, подумай…

— Что это вы говорите? — смутилась теперь Зоя, и ее личико заострилось, сделалось неподкупно серьезным.

Зырянова обняла Зою за плечи.

— Эти твои прически ни к чему, Зоенька. Он их не замечает, чуешь? Хочешь, поспособствую? Через две недели наш будет…

— Как можно, Вален-тина Ива-нов-на? — вспыхнула Зоя.

— Можно, рыбонька, коли любишь, — ответила Зырянова и ушла.

Киреев продолжал вжикать кохиноровским карандашом и в конце концов не выдержал, сказал:

— Ваша подопечная, Ольга Петровна, совсем… того!

— Нелегкая у нее жизнь сложилась, Платон Александрович.

— Все равно… зачем вечно чудить?.. Я ее не переношу.

— Фьить, — свистнула из своего угла Зоя. — А я считала, Платон, что в людях разбираешься… — И с восторгом начала рассказывать: — Знаете, еду я как-то на работу и вижу: бежит по дамбе Валентина Ивановна. Такая сбитая, крепкая… Сбежала на берег, на ходу разделась и — в воду. Это сейчас-то, осенью!

— Валентина и зимой купается, в проруби. Моржиха она… — ответила на восторженную похвалу Зои Ольга Петровна. Вздохнув, добавила: — Вас еще на свете не было, когда мы начинали завод строить.

— Все равно… — упрямо бубнил Киреев, но, встретив взгляд женщин, примолк.

Ходил по цеху слушок, что Зырянова нет-нет да и заглянет в бутылку и даже будто видели ее на работе под градусом. Слух еще не факт, но однажды она бросила пачку круглого проката мимо вагона. В это время проходил слесарь Поводырин и его задело куском бетона… Правда, слесарь не должен был ходить здесь во время погрузки, то и спасло Зырянову от суда.

Зоя в душе жалела эту женщину, у которой ни семьи, ни родных… все о людях печется…

2

Стылый ветер норовил сбить Зырянову с ног, сорвать с нее легкую, порядком вытертую шубейку. Пора бы ее снимать, нынче новую справила, да духу не хватало: шубейка эта еще довоенная, с тех времен…

У подъезда она на что-то наскочила, ойкнула и, вглядевшись, увидела человека, заметенного снегом. Это был Поводырин. Сколько времени не попадался на глаза, а тут напился и решил, видимо, замерзнуть у ее порога.

— Семен, а Семен? — позвала она жалостливо. — Зачем ты так-то? Ничего же не получилось у нас с тобой.

Она поскользнулась и едва не упала, буркнула крепкое словечко, взяла застывающего мужика за руку, затормошила его:

— Проснись, черт непутевый!

С трудом втащила к себе на второй этаж и уложила на диване. Поводырин пытался что-то сказать, долго соображал, где находится, но тепло быстро сморило, он уронил голову на подушку.

Зырянова сняла с него ботинки и полупальто. Несло от него винным перегаром и табаком. Седеющая прядь закрыла глаз. Она всмотрелась в беспомощно раскинувшегося на диване Поводырина. Нет, на пьяницу не похож. Выпил и — забрел, ноги, как говорится, сами привели.

Она остановилась посередине комнаты, и вдруг что-то странное с ней случилось: перестала видеть Поводырина, а обступили ее старые, забытые видения…

За окном угомонилась метель, и на пол упали голубоватые яркие блики. Луна с высокого холодного неба, будто чудовищное око, озирала город. Кто-то царапнулся в окно. Зырянова, лежа на неразобранной постели, всмотрелась в темную глубину стекла и увидела молодое широкое лицо.

Какое странное видение… Дрожь охватила Валентину. Когда же я заснула? Не таясь, она опять глянула в странное лицо и вздрогнула. «Мишка? — ужаснулась. — Откуда ты?» — «Не бойся, — жалко улыбнулся Мишка, — живой я. Только озяб трошки. Пусти погреться». — «Совсем вернулся, или как?» Мишка беззвучно шепчет, а Валентина слышит: «Разве не видишь, как я замерз? С плотины я…»

Это было в той, довоенной жизни. Мишка тачки с камнем возил, пестом землю трамбовал, спину не разгибал, получки дожидался. А попадут деньги в руки — и пойдет бузить. Соберет шпану всякую, бродит по поселку, песни горланит, драки затевает. Застрянет у Валечки под окном и давай клянчить:

— Только глянь хоть одним глазочком, Валюха! Каку обнову тебе приготовил…

Подбрасывает вверх шелковый отрез и с хохотом ловит.

— Подвенечное платье тебе принес.

Валечка убежит к дежурной Семеновне, доброй и жалостливой старушке, спрячется под топчаном, а Мишка ломится в барак, переворачивает все вверх тормашками:

— Куда невесту мою подевали?

А насчет женитьбы Валечка отрезала:

— И не думай, и не мысли. Нужна забота — с хулиганом возжаться! Да и дружки у тебя… Брось их!

— Ишь, чего захотела… — сипел с похмелья Мишка.

А потом угомонился, перестал кричать под окнами, слышно было, что с дружками разошелся и работал исправно. Но обиженные дружки как-то в заводском саду привязались к Валечке, заторкали ее в темную аллею. Подружка Олька на помощь позвала. Откуда ни возьмись — Мишка. Он цыкнул на ребят и повел Валю к Уралу. Олька бежала следом и кричала, чтоб Валечка не верила Мишке, нарочно все подстроил.

— Брысь, недоделка! — отмахнулся Мишка.

Олька боялась за подружку: с кем связалась? Ручищи до земли, кулаки пудовые, куда ни идет, все крутит ими, ищет кому бы нос расквасить. И битюг битюгом! Подхватит Валечку на руки и несет через поселок, у барака поцелует и отпустит, а потом как свистнет — стекла задрожат. «У, леший тебя забери!» — крикнет из своей клетушки Семеновна. И высунуться боится: такой идол еще раму высадит.

И все ж таки Олька завидовала подружке: такая любовь! Да зря завидовала. Через несколько дней вернулась она со стройки, включила свет и ахнула. Валечка лежала на топчане одетая, глаза пустые. Знать, с Мишкой у нее что-то случилось. И вправду, скоро сплетни поползли. Валентина перестала ходить на танцы, да и на работе все молчком; натянув платок на глаза, проберется на свой кран и весь день в колокол звонит — грузы возит. А Мишка на Север подался, только на прощанье пообещал: «Жди вызова».

Зырянова очнулась и увидела Поводырина, чуть навалившегося на нее.

— Ты что это, Семен? А ну, марш на диван!

— Замерз я, — усмехнулся он и пошевелил усами, — да и тебе не дюже жарко, я полагаю.

— Ну и полагай. Гляди, каким грамотным стал.

Она устало глянула в его близкие шалые глаза.

— Зачем пришел-то? Кажется, и так все ясно.

— Ничего не ясно… Ты же меня осрамила, а должок не отдала.

— За долгом пришел? А ну, пусти!

— Не пущу, — твердо сказал Поводырин и опять навалился. — Отвечай: согласная со мной жить?

— Ты бы меня еще за горло схватил, — она примирительно улыбнулась. — Скажи спасибо, что подобрала на морозе. Пропал бы.

Поводырин прищурился.

— Спасибочки за спасение.

Зырянова отшвырнула его, вскочила и шмыгнула на лестничную площадку. Вспомнив, что ключ в кармане кофты, быстро заперла дверь. Поводырин застучал:

— Не дури, Валентина, открой. Пошутил я.

— А я шутить не люблю. Давай-ка спи. Ты дежуришь завтра. Когда надо — разбужу.

Она села на подоконник. От батареи струилось тепло. Можно, конечно, постучаться к Мироновым, хорошие люди, да сколько же выставляться вот так-то?