Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет… Но я не знала об этом. Валентин мне об этом никогда не рассказывал.
— Значит, вы не знаете и про нашу мастерскую. Мне удалось раздобыть для нее почти все станки, какие только надо. Это наша творческая лаборатория: в лучшие времена мы с Валентином не вылезали оттуда целыми днями. Там у нас и чертежный прибор, и кофеварка, и чайник, и все, что надо. А все модели снаряжения делает Николай Филиппович Захаров. Он в прошлом слесарь-лекальщик. Золотые руки!
— Захаров? Мне надо с ним поговорить, Вячеслав Петрович.
— Идемте, Галина Григорьевна! Я вас провожу.
Да, Слава, мастерская у тебя, что надо! А ведь есть еще и хижина на Аксайском леднике — о ней можно писать поэму, хорошую поэму о преданности парней горам, о бескорыстии людских сердец.
После гибели Жоры Николаева ты долго не хотел никого выпускать на Корону, несмотря на то что в маршрутных листах уже стояла подпись Степанова. И лишь команде Киргизского альпклуба ты сказал свое «Да!» Сказал потому, что повел этих парней наверх сам Анатолий Кинжибекович Минджилкиев, или просто — Тоха. Сказал «да», но вслед за парнями поднялся наверх, в хижину, — они, конечно, не знали об этом, они уже стояли на «коронских» ночевках.
У нас в тот день по учебному плану были ледовые занятия: приемы передвижения по ледовому рельефу в ботинках и кошках, рубка ступеней, забивка ледовых крючьев, приемы страховки и самостраховки, передвижение в связках, подъемы — спуски по ледовым стенкам, вытаскивание из ледовой трещины условно пострадавшего — программа большая и сложная. Чаша ледника была как жаровня, но мы старались! Старались еще и потому, что видели над хижиной треногу со зрительной трубой и тебя возле нее. Потом ты оставил трубу и стал быстрыми шагами спускаться на ледник — ты шел ко мне.
— Что случилось, Слава?
— У Толика воспаление легких.
— Идет?
— Уже несут. Ты же знаешь, что такое втроем нести одного. С Изыскателя я снял группу разрядников, но этого мало — нужен врач.
— Наталья?
— Да, Валентин! Вертолет будет не раньше, чем через три часа, а эти часы на высоте могут решить все. Минджилкиев умирает!
— Я бегу — разрешаешь?
— Погоди!.. Я не имею права выпускать значкиста наверх, но выхода нет — она врач, она обязана быть там. Мне кажется, что она тебя любит (прости, не мое это дело!), но если ты пойдешь с ней, она дойдет, понимаешь?
— Зачем так много слов, Слава?
— Отделение сдай Еремину. Вот тебе рюкзак из фонда КСП — там есть все! Она разберется! И поспешай, Валентин, — сейчас почти все зависит только от тебя и от нее.
После занятий на леднике, голодная и уставшая, Наташка бежала наверх, бежала из последних сил. И ты, Слава, видел ее в деле: ставила уколы, отдавала распоряжения по эвакуации, сопровождала Минджилкиева — все было четко. Парни-фрунзенцы из команды Тохи внимали каждому ее слову, каждому движению, повороту головы, и казалось: она — наша, она — здесь давно, она — в горах навсегда!
А вечером в хижине был маленький праздник: Зоя принесла добрую весть — здоровье Минджилкиева вне опасности. Он даже отказался от клиники, лежит дома и через неделю собирается подняться в лагерь. Хмурым был только Захаров. Он сказал: «Не к добру это, парни! Если горы вам отдали одного, то заберут другого», — но тогда на слова Захарова никто не обратил внимания. Посмеялись только!
Потом мы пели вполголоса наши альпинистские песни, говорили. Гитара переходила из рук в руки. Наташка сидела рядом со мной и смотрела на огонек свечи. Зоя поглядывала на Наташку черными глазищами то восхищенно, как девчонка, то тепло и ласково, как мать. В Зое — простота, открытость, опытная уверенность, в Наталье — утонченность, скромное достоинство, деликатность; Зоя — женщина гор, Наталья — города; но я в эту минуту не сомневался, что этот вечер в хижине ими не забудется, что придет время — они поймут друг друга.
Мне передали гитару, голоса смолкли, и ты, Слава, посмотрел на меня долгим взглядом. Я понял — нужна была «Баллада о спасателях»!
Ты улыбнулся, Слава, тепло и как-то по-детски. Потом, когда песня была допета до конца, сказал:
— А ведь хорошая баллада получилась, други! Я все удивляюсь: голоса у Валентина нет, стихи он пишет посредственные, гитарой владеет не блестяще, — а когда начинает петь, проникает в самую душу, просто и точно… Откуда у тебя это, Валентин? Что это за тайну ты в себе носишь?
— Никакой тайны нет, мужики! Просто я не могу без гор, как и Филиппыч, как и все вы, как и Жора Николаев. А песня приходит сама… Я знаю: врача в КСП вот уже месяц как нет, а радист — женщина, но вы поймите меня правильно — это художественный образ.
— А кто против? Вот если бы Наташа решилась нам помочь, я бы ее завтра же принял на работу!
— Вячеслав Петрович, я же ходить-то по горам еще не умею, какой из меня спасатель?
— А мы прикрепим к вам опытного тренера. Например, Валентина Сергеевича Коновалова.
— Он не согласится. Он мне сегодня за лед «тройку» поставил!
Все рассмеялись. Наталья опустила глаза. Зоя пододвинула к ней пиалу с кумысом, но та отрицательно качнула головой, наклонилась ко мне и сказала на ухо:
— Я пойду, ладно?
Мы молча шли вдоль ручья в черноте ночи. Шли рядом, но боялись прикоснуться друг к другу.
— Вы счастливый человек, Валентин, вас любят здесь все, и эта любовь невольно передается и на меня. Но ведь я этого не заслужила! Вам хорошо со мной?
— Да.
— Вы не стесняетесь меня в присутствии ваших друзей?
— А ты?
— А я?.. А мне все равно, лишь бы вы не покидали меня, милый инструктор! Сколько вам лет?
— Тридцать четыре.
— А Минджилкиеву?
— Тоже.
— Страшно мне, Валентин! Помните, что сказал Захаров два часа назад?
— Захаров не фаталист и не провидец, он просто мудрый мужик! Нет ничего хуже в горах, как опьянение победой: это расслабляет, это усыпляет бдительность. Мы выиграли схватку за жизнь Толика и воспарили, но опасности в горах существовали и продолжают существовать объективно — вчера, сегодня и всегда! — и Захаров нас предупредил об этом в довольно своеобразной форме. Знает, что действует лучше всяких инструкций по технике безопасности… А вечер сегодня был хороший, почти как праздник.
— Поцелуйте меня, Валентин! На праздник это разрешается.
Невдалеке послышались шаги. Я включил фонарь — навстречу нам шел Женька Горелов, высокий, красивый, настороженный.
— Валентин Сергеевич! До подъема на наше первое в этом сезоне восхождение два часа пятьдесят две минуты.
Я посветил на циферблат часов: все было так, как сказал Женька.
— Спокойной ночи, участнички!
— Валентин Сергеевич?
— Спокойной ночи, Наташа!
— Филиппыч, прости за позднее вторжение… Познакомься: Галина Григорьевна, жена Валентина.
— А мы уже знакомы. Ясно?.. Проходите, Галя! Я как раз собрался чайку попить… Хотите чайку? Это мы мигом!
— Не беспокойтесь, Николай Филиппович… Простите меня за ту выходку в городе, пожалуйста!
— Это забудьте! Ясно?.. Меня тогда ребята угостили. Грех было отказаться — хорошие ребята у Валентина, заводские! Они мне тогда целый ящик инструмента достали: фрезы, сверла, резцы — вот я и приехал на радостях… А вы располагайтесь, здесь все свои. Ясно?
— Спасибо! Я ненадолго.
— Отчего же ненадолго? Лагерь спит. Самое время посидеть… Мы тут с Валентином порою заработаемся, глянем в окошко, а уже и утро. Ясно?
— Год нынче тяжелый, Николай Филиппович… Жора Николаев, Валентин… Они же на пик Энгельса собирались ехать — вот теперь и это сорвалось. Я же знаю, как ребята готовились к этому лету!
— Отчего же сорвалось? Они уже давно там! Ясно?.. И Минджилкиев с ними вместо Валентина. На Тоху можно положиться — настоящий парень! Ясно?
— Можно, я закурю?
— Дымите себе, на здоровье.
— Что там было в тот вечер перед восхождением, Николай Филиппович?
— Ничего не было, Галя! Хороший был вечер… Я рассказал парням, как мы попали в лавину, как по больницам целый год мотался. Ясно?.. Сейчас железки в кости уже не вставляют. Такой аппарат есть; поломался если ты, привезли тебя, кости просверлили, спицы поставили — и завинтили все. А уж через неделю ты на костылях как огурчик. Ясно? Даже сами врачи ходить заставляют, мол, надо, чтобы быстрее срасталось. Наука! Один мужик придумал. Сельский врач, изобретатель. Ясно?.. А песню про меня Валентин тогда написал настоящую. «Лавина» называется. Ясно?.. Сейчас найду!.. Слава, прочитай, пожалуйста! Очень правильно написано.
— Куда вы, Николай Филиппович?
— Пойду в ручье умоюсь. Тут недалеко. «Булонский лес» называется. Валентин тут любил гулять…
Ты меня видел в тот вечер в «булонском лесу», Филиппыч! Меня и Наташку. Завтра в десять утра мы уходили наверх, на последние три восхождения — и смена заканчивалась. Это была счастливая смена! По крайней мере так мне казалось в тот вечер.
— Вы меня берете с собой на Памир?
— У тебя нет пропуска. Это пограничная зона.
— Пропуск будет!
— Тебе горы еще не надоели?
— Вы же обещали, Валентин!
— А что будет делать Женька Горелов?
— При чем здесь Горелов? Мы познакомились с ним на базе, понимаете? Я знаю его ровно столько же, сколько и вы. Это хороший парень, но чужой для меня человек! Я не могу каждому, кто объясняется мне в любви, отвечать взаимностью, понимаете? Или вы меня совсем не понимаете, Валентин Сергеевич?
Мы остановились. Я поправил пуховку на Наташке, усадил ее на большой камень, сам устроился у ее ног, уперся затылком в ее колени. Было тихо, тепло и сумрачно. В синеве сумрака над лесом плыли отсветы лагерных фонарей. Неподалеку в камнях позванивал ручей. Где-то у воды тревожно вскрикивала ночная птица.
— Говори со мной, Наташка, говори… Только тихо, шепотом.
— Я целый год ждала этой встречи, Валентин… Я не имею на тебя права, но ты мой — я это знаю. Ты правильно делаешь, что гонишь меня. Одно прошу — не исчезай! Через неделю мы с тобой простимся и может быть уже не встретимся никогда. Каждый месяц я буду тебе писать одно письмо — до востребования. Двенадцать писем в год! Как только ты перестанешь их получать, знай — я уже не твоя. Вот и все!
— Наташа, можно к вам? Простите, мы незнакомы. Я жена Валентина Сергеевича… Простите еще раз за ночное вторжение! Голова болит — такой сумасшедший день… Найдите мне таблетки.
— Садитесь! Сначала измерим давление.
— Нет-нет! С давлением у меня все в порядке. Дайте мне аспирин или анальгин.
— Вот ваши таблетки.
— Транквилизаторы?
— Внимательно прочтите указания к употреблению.
— Спасибо! Что случилось на вершине, Наташа?
— Стоит ли к этому возвращаться?
— Поймите, это не праздное любопытство. Здесь уже ничего не вернешь, но я обязана знать все.
— Кто же вас обязал, Галина Григорьевна?
— Никто… Совесть, если хотите.
— По совести это будет так: «…Шеф! Фирма «Феликс и сын» спешит уведомить Вас, что покорение Джомолунгмы происходит согласно разработанному Вами тактическому плану. Сегодня ночью, в крайнем случае к утру, я буду на вершине. Пока что высылаю Вам экспресс-фото: Ваш ученик и Галка-суперстар выходит из морской пучины. У Вашего друга детства Коновалова отменный вкус: в купальнике она поистине суперстар, не то что дворняжки из нашего Торгового центра! Утром опишу в подробностях, что было в постели. Я твой должник, старина! О’кэй!..»
— Это гнусная ложь!
— Но ваше лицо на фото светится счастьем… Дай же вам бог прощенья, Галина Григорьевна! И вашим подлым друзьям!
— Галя, остановись!
— Не надо, Еремин! Я все понимаю. Не надо ничего объяснять: вы могли молчать, Наташка — нет. Все правильно!
— Галя!
— Нет-нет! Дослушай меня до конца… Я не знаю, что от меня нужно было этому Феликсу, не знаю, на что он мог рассчитывать — я не давала ему для этого повода. Можешь не верить, но я не лгу! Я была беспечна. Да-да, беспечна! Потому что мы работали с Феликсом рядом не один год, потому что я привыкла к его безобидности, потому что он меня никогда не интересовал… Он неудачник, но он цеплялся, лез, старался удержаться на поверхности любыми средствами. Но чем он дальше шел, тем очевиднее для него и тем ближе становился тупик. Он деградировал постепенно: закончил вуз не по душе, женился на женщине, которую никогда не любил, стал работать в той области, к которой у него нет призвания; ему помогали, тянули, проталкивали — создавалась видимость движения… Видимо, это его устраивало… Но пришел Коновалов, и это послужило толчком к прозрению Феликса: право же, все познается в сравнении! Феликс, видимо, понял — это антипод и враг, личный враг, потому что — ты прав! — за такими, как Коновалов, будущее… Волей судьбы, стечением обстоятельств я оказалась женой Коновалова — промежуточным звеном между Феликсом и Валентином. Я рассказала Феликсу об изобретении Валентина из гордости за своего мужа — я невольно стала участницей преступления, но не хотела в этом сознаваться даже себе… Я боялась не Валентина, а своего отца!.. Весь этот жалкий трюк с путевкой на Черное море и Германом был рассчитан на мою доверчивость. В то утро, когда я встретила Германа на пляже, я еще ничего не подозревала, а к вечеру, когда мы собрались в ресторан, я поняла все. Я поняла, что Герман будет меня добиваться все эти дни и не отступится, пока не добьется… Мне чудом удалось достать билет на самолет, и в час ночи я была уже дома. Я рассказала маме все! Мама меня успокоила… Мне надо было немедленно лететь сюда, а я — дура! — поехала с мамой в Ригу, там у нее подруга. Потом приехал туда же папа. А когда мы вернулись домой — было уже поздно… Мама купила мне билет на самолет, сказала: «Езжай и простись, как положено!» А как положено прощаться, Юрий, я не знаю… Я просто пойду туда, посижу около него и скажу ему все…
Дружище! Как жаль, что ты не шел рядом со мною на том восхождении! Хорошая у нас с тобой была связка, мы славно с тобой походили по горам, немало суровых минут нам выпало, но и счастливых мгновений тоже было немало! Помнишь, как мы с тобой стояли на вершине пика Коммунизма — на самой высокой вершине страны? Кругом были горы, снег, темно-фиолетовое небо — и мы, двое маленьких человечков, которым оказалась подвластна такая обалделая высота.
Поделиться книгой: