Боевой вестник

— Коль уж ты, Леон, не совсем забыл о Тассирии, не будет ли лишним тебе напомнить, что галера отходит завтра?

— И что с того?

— А то, что уже поздно. Тебе бы выспаться да встать вовремя. Ибо нам придется отправляться в Белую Гавань очень рано.

— Ты сам не проспи, старый волк, — фыркнул Леон. — Без меня-то галера все одно у пристани останется. А если ты припозднишься, да еще, внемля моему совету, зайдешь к Эстер, то…

— Не намерен я посещать никакую Эстер. Угомонись наконец.

— Ах да! — Принц качнул головой. — Прекрасная алая чертовка Сиргаритка. Уж если ее послушницы, вроде Эстер, творят нечто неописуемое, на что же способна их мамаша? Завидую тебе, волчья душа. Давно мечтаю вкусить сей плод. — Он подмигнул Сиргарите. — Но не работает она, увы. Во всяком случае нам, простым смертным, она недоступна нынче. А с тобой по-другому, волчара?

— Ты действительно хочешь быть бит, высочество? — хмыкнул Нэй.

— Я готов прямо здесь подраться с тобой, и если миледи Сиргарита раздвинет ноги перед победителем, то берегись, старый волк. Ради такого я и от богов вызов принять готов. Что скажет черноокая бестия?

Сиргарита усмехнулась, покачав головой.

— Если победит он, — она указала пальцем на Вэйлорда, — то получит меня. Если проиграет, все равно получит. Он может получить меня в любое время и в любом случае. Так что не утруждайтесь, молодой господин.

В этот миг посетители харчевни, что внимательно наблюдали за действом на помосте, принялись хлопать в ладоши, снова послышался звон монет. Похоже, танцовщица закончила представление.

— Вот это да! — Принц вздохнул. — Какая заступница у тебя! Что ж, повезло! Коль ни к чему наш поединок, то и не будет его. Иначе тебе бы не поздоровилось.

— Отправляйся спать, принц, и не смеши меня на ночь глядя, — ехидно заметил Вэйлорд.

Леон махнул рукой двум своим охранителям, что все это время держались в стороне, завороженно глядя на ласкающую себя танцовщицу.

— Идем! — крикнул он и, повернувшись напоследок к Вэйлорду, добавил: — Смотри, Нэй, не проспи новый день. Иначе я сам приду будить тебя, и выбранный мною способ тебе не придется по нраву.

— Во всяком случае, он снисходителен к моей дерзости, — сказала Сиргарита, когда эта компания с шумом вышла из заведения.

— Если бы ты знала, каким он был в детстве, то не покидала бы тебя печаль от того, каким он стал.

— Слишком юные мужчины мне не так интересны. Ну а какова его сестра? Так ли обуревают ее пороки человеческие, как брата?

Вэйлорд нахмурился и сердито посмотрел на Сиргариту:

— Я не то что обсуждать, но и упоминать ее имя не намерен в таком месте, запомни это, Сигрит.

Он вдруг почувствовал на своей груди ладанку, поднесенную принцессой, хотя уже успел забыть о подарке. Он ничего никогда не носил на шее, но ладанку стал носить, выражая тем самым благодарность. Само ее присутствие вдруг отрезвило его и угасило всякое желание идти с хозяйкой заведения в ее покои.

* * *

Два ряда деревьев образовывали живой туннель с высоким сводом, их листва в лучах полуденного солнца отливала изумрудом. Мощенная камнем извилистая дорога соединяла столицу Гринвельда со вторым по величине прибрежным городом — Белой Гаванью, что на мысу под названием Клинок. Белую Гавань еще иногда называли Золотой — в основном те, кому она действительно приносила золото. Путь составлял чуть более сорока миль, и они пока проделали лишь его треть. Впереди шел конный отряд гвардейцев в плащах цвета изумруда, с золотыми пегасами на алом поле щитов. Далее следовал на своей опороченной лошади принц Леон, облаченный в черную котту с серебряным шитьем, и регулярно прикладывался к меху с ивовой водой, изгоняющей остатки вчерашнего хмеля. Рядом ехал сир Харольд Нордвуд, рыцарь, назначенный охранителем принца в империи Тассира. Ему был тридцать один год, из которых он почти половину состоял в королевской гвардии, куда был направлен отцом, лордом Эдвардом Нордвудом. Его темно-каштановые волосы наверняка выцветут на жарком солнце Тассирии. За принцем следовал его оруженосец и ровесник, восемнадцатилетний сквайр Кристан Брекенридж. Слева от него — Уильям Мортигорн, на три года старше, тучный, розовощекий, с короткими рыжими волосами. Из этой четверки именно он наиболее походил на наследника престола: в дорогой одежде, расшитой золотом, с рубиновым амулетом на толстой цепи из этого же благородного металла. Он приходился сыном королевскому казначею, Филиппу Мортигорну.

За ними ехала другая четверка, занимающая почти всю ширину дороги: Вэйлорд, Добромеч, Славнозар и Вострогор. Посланники Скифарии решили использовать этот случай для осмотра окрестностей столицы, а заодно и Белой Гавани. Замыкал шествие отряд конных арбалетчиков и повозка с вещами принца и его спутников.

Вдоль дороги стояли фермы, росли фруктовые деревья, и князья срывали плоды прямо на ходу. Пожилой фермер благоговейно кланялся важной процессии, сняв соломенную шляпу.

— Это с твоих деревьев, отец? — крикнул ему Добромеч, показывая дары садов, которые собрал в свой шлем. — Сколько за них хочешь?

— Что вы, господин! — испуганно воскликнул фермер, с удивлением взирая на иноземных посланников и их диковинных коней. — Кушайте на здоровье! Ничего не надо! Все одно, многое пропадает да гниет!

— Благодарю! И тебе доброго здоровья! — кивнул князь.

Покончив со спелыми сливами, Добромеч добрался до крупного оранжевого плода, который был ему незнаком. Откусив большой кусок мякоти, он некоторое время задумчиво жевал, затем поморщился и стал странно двигать губами, словно они прилипли к зубам.

— Это что за пакость? — проворчал он. — Словно песку наелся.

— Это хурма, — пояснил Нэй, обернувшись и глянув на плод в его руке.

— Ху… что?

— Хурма, князь. У нее вяжущий вкус, но лекари говорят, она очень полезна.

— Полезна? — фыркнул Добромеч. — Тещу, что ли, накормить, когда белены под рукой нет?

— Кому как. Не выбрасывай. Отдай коню моему. Он любит хурму.

— Как скажешь. — Добромеч заставил своего коня податься вперед, наклонился и протянул надкушенный плод черному жеребцу с золотой гривой. Животное мгновенно его проглотило.

— Славный конь у тебя, лорд. Как имя его?

— Бес.

— Отчего же так?

— Норов у него неспокойный. Когда я в первый раз подковать его пытался, он лягнул меня. Потом укусил и снова лягнул.

— А ты что же? — засмеялся скифарий.

— По морде ему врезал. Подрались мы, в общем. Но теперь крепко дружим. Верно, Бес?

Конь, словно понимая человеческую речь, кивнул и горделиво фыркнул.

Князья засмеялись.

— А долго еще до вашей Белой, или Золотой Гавани? — через некоторое время подал голос Славнозар.

— Еще столько же или чуть дольше. Но путь того стоит. Увидите большие корабли, коих в Артогно не бывает.

— Любопытно.

— А в Скифарии есть моря? — Сквайр Кристан Брекенридж обернулся.

— Мы до сих пор толком не определились, докуда земли наши простираются. Брат мой, великий князь Высогор, занят сейчас объединением разобщенных княжеств. Если получится, то и на юге у нас моря будут, и на севере. А пока с этим не очень. Но озера большие есть.

Князь злорадно усмехнулся, явно намекая на Черное озеро, ставшее могилой для сотен рыцарей Гринвельда.

— У нас и Жертвенное, и Срединное море, и океан Предела. А толку-то? — махнул рукой Вэйлорд. — Морскому делу мало кто обучен, разве что контрабандисты. Едва вспомню, как мы до Мамонтова острова добирались, так тоска берет.

— Ты в моря ходил, черный лорд? — покосился на него Вострогор.

— Было дело. — Нэй кивнул.

— И каково это?

— Страшно было за борт упасть. — Нэйрос усмехнулся. — Плавать не умею.

— Вот такая уж десница у короля! — послышался спереди смешок принца Леона. — Сплошные недостатки и одно достоинство — безумный конь, что способен волка насмерть загрызть.

— Ну, при твоих-то достоинствах, да простят меня боги, лучше вообще помалкивать, — не остался в долгу Вэйлорд.

— Скажи спасибо вину и Эстер, старый волк. Голова болит, иначе задал бы я тебе сейчас.

— Вот была бы потеха!

Добромеч с интересом поглядывал то на принца, то на Вэйлорда, явно забавляясь их постоянными перебранками. С восточными гостями принц был сдержан, уклоняясь от общения, в то время как семью и ближайшее окружение осыпал колкостями и шутками, порой весьма обидными. Шутить со скифариями он себе не позволял, во всяком случае пока, но и дружелюбия к ним не проявлял. Это и понятно: война на востоке покрыла Гринвельд позором. Жители тех краев считались варварами, и мало кто разделял намерения короля Хлодвига заключить с ними прочный и долговечный мир. Похоже, и принц не видел в замыслах отца ничего хорошего. А ведь когда-нибудь он станет королем и Скифарии придется иметь дело уже с ним. Оставалось надеяться, что в своем заморском путешествии он наберется ума, а это пойдет на пользу и подданным его, и соседям.

Солнце уже садилось, когда деревья над дорогой расступились, сменились изгородями и домиками. Еще через полмили домики подросли, между ними появились мощеные улочки. Осталась позади придорожная таверна, источающая запахи сомнительной стряпни и рыбьих потрохов. Видимо, чайки были в восторге, ибо во множестве вились вокруг. Миновали и небольшую кузницу, где можно было поправить подковы или устранить иные повреждения после дороги.

— Да что же она вытворяет?! — воскликнул Славнозар, увидев, как женщина выплеснула кадку с нечистотами из окна прямо на улицу и едва не окатила прохожего.

— Будь осторожен на улицах Белой Гавани, молодой князь! — На лице Вэйлорда появилась усмешка. — До Хлодвига Третьего то же самое творилось и в столице, пока он не велел прокопать под Артогно сточные канавы. Здесь их пока нет.

— А верно ли говорят, что у вас и мыться было не принято? — поинтересовался Добромеч.

— Лет сто назад. — Вэйлорд кивнул. — Много заразы в воде бывает, поэтому мылись всего пару раз в год, пока не догадались, как с ней бороться. Сейчас моемся гораздо чаще, свиньи от запахов уже не дохнут.

— Да уж! — Добромеч, ухмыляясь, хлопнул Вострогора по плечу. — У нас и помоями улицы не орошают, и банька в каждый субботний вечер испокон веков. Но мы варвары и дикари.

— Эт-точно, — фыркнул темноволосый князь.

— Да будет вам, — поморщился Вэйлорд.

Крик чаек стал громче; над крутыми склонами крыш уже стал виден лес высоких мачт с подобранными парусами. Сквозь шум городской суеты доносился шелест прибоя. Узкие улочки расступились, показалась огромная рыночная площадь, полная людей, — словно Белая Гавань распахнула свои объятия. От обилия иноземных купцов и товаров рябило в глазах. Шелка, меха, кожа пеших драконов, причудливо изогнутые клинки, топоры, ароматные куренья, бочонки с винами, пряности, посуда из стекла разных сортов фарфора, из расписной глины. Продавали щенков, котят, разную другую живность. К Уильяму Мортигорну кинулся смуглый торговец, держа на поднятых руках целые связки нитей жемчуга и драгоценных цепей с самоцветными камнями; молодой лорд гневно закричал, замахиваясь хлыстом. Неудивительно, что торговец украшениями именно в нем увидел своего покупателя: тот был богато одет и чрезмерно вальяжно сидел в седле, отчего казался высокороднее гвардейцев, одетого в черное Вэйлорда и облаченных в доспехи скифариев. Только храбростью Уильям не отличался, и Вэйлорд не мог взять в толк, почему Хлодвиг выбрал его в спутники своему сыну. Возможно, настоял на этом Филипп Мортигорн, отец Билли, надеясь, что в богатой империи его сын найдет выгодные возможности и для себя, и для Гринвельда.

Скифарии посмеялись, глядя на эту сцену. Среди повозок, паланкинов и толпы процессия двигалась гораздо медленнее. Купцы из разных городов Гринвельда, помощники кастелянов различных лордов приехали закупать привезенные товары. Кричали зазывалы, покупатели и продавцы спорили и торговались. Вдали, за бесконечной вереницей торговых рядов, виднелся высокий эшафот, где в петлях болталась полдюжина тел, над которыми кружили вороны. Белая Гавань была единственным городом в королевстве, где торговая гильдия имела право выносить смертный приговор помимо короля или лорда. Видимо, повешенные были пойманы на воровстве. Обычно наказанием для вора служило лишение кисти или руки по локоть, но здесь либо правила куда строже, либо эти казненные не воровали, а грабили: вонзив нож в человека с тугим кошельком, другой рукой рвали кошель у еще живой жертвы. Вэйлорд с беспокойством поглядывал на принца, хотя едва ли нечто подобное могло грозить всаднику.

Вострогор и Добромеч стали живо переговариваться на своем языке, глядя куда-то в сторону. А потом старший князь вдруг повернул коня и покинул процессию, направившись куда-то влево.

— Что происходит? — нахмурился Вэйлорд, которому это совсем не понравилось.

— Не изволь тревожиться, черный лорд. — Вострогор смерил его взглядом и ухмыльнулся. — Князю товар любопытен.

— Это не лучшая мысль.

— Прости, но князь свои мысли оценивает сам.

Неподалеку стояла повозка, запряженная мулом, который со скучающим видом жевал овес из деревянной кадки. Крытая повозка была заполнена рулонами пестрых тканей и клубками нитей различной толщины и расцветки. Неподалеку от нее стоял среднего роста остроскулый человек, светловолосый и светлобородый, лет тридцати. Его серые глаза пристально следили за каждым, кто приближался. Одет он был в светлые шаровары, заправленные в остроносые красные сапоги, просторную светло-желтую камизу с закатанными рукавами и бурой шнуровкой и жилет из вощеной кожи. На широком черном поясе слева висели ножны с мечом, справа — изогнутый клинок. Из той же кожи были изготовлены и наручи, защищающие обе руки почти до локтя.

— Обернись, человече! — услышал он грозный и зычный голос позади себя.

Говорили на его родном языке. Обернувшись, светловолосый увидел перед собой могучего белогривого коня с настоящим великаном в седле.

— Ты понимаешь скифарийскую речь. Скифарий? — строго спросил великан. — Изволь отвечать. Я посланник и брат конунга Высогора Черноозерного, князь Добромеч.

— Кир. — Светловолосый тут же преклонил колено, стараясь не попасть в навоз, и смиренно склонил голову.

— Поднимись и гляди мне в глаза, скифарий. Ты же не отрицаешь этого?

— Не отрицаю, кир Добромеч. — Тот поднялся. — Я скифарий.

— Назови себя.

— Берест.

— Невысокого ты рода, как погляжу. И как, растолкуй, ты оказался здесь, в Зленомире? Беглый? Или ведроголовые в полон уволокли по малолетству?

Ведроголовыми скифарии называли рыцарей Кабрийского ордена за характерную форму шлемов.

— Нет, кир Добромеч. Не беглый я и не полонен по малолетству. Я из вольного люда работного.

— Какого рожна ты здесь, в такой дали от родной земли? — Князь хмурился.

— Так и вы, кир…

— Ты батогами быть битым возжелал, наглец?! — рявкнул Добромеч. — Я титулом посланника всей гардарики облечен! Не дерзи и отвечай как должно!

— Прости, кир. — Берест опустил голову. — Я охранителем нанялся к биргисийскому купцу.

— Ну а в чугундрию эту биргисийскую ты каким бесом занесен? Неужто на родной земле заняться нечем было, коли на чужбину потянуло, прислуживать образине этой расписной?! — Князь кивнул на тучного купца, чьи глаза были густо обведены сажей и лицо лоснилось от пудры. Брови также были подведены сажей, что увеличивало их размер.

— Кир, девка понесла. Батяня ее оскопить меня возжелал. Покинуть края родные пришлось. Не убивать же отца девки гулящей.

— Вот полено ты неразумное. А жениться? Смелости не хватило?

— Нет веры, кир, что от меня понесла. Говорю, гулящая она.

— Ну, будет тебе наука, как на гулящих прыгать, коли не врешь. — Добромеч засмеялся, покачивая головой. — А ну, покажи чело свое. Подними волосы ото лба.

Берест повиновался.

— Клейма каторжанина нет. А наручи сними.

Руки также были чисты и следов кандалов не имели.

— Добро, — кивнул князь, хмыкнув. — А из какой земли? Кто княжит? И как давно убег?