Они прошли каким-то болотом, где ноги увязали чуть ли не по колено. Потом выбрались на пастбище, где было посуше. Потом начался низкорослый ельник, здесь тоже чавкало под ногами. Когда они вышли из ельника, Элиас увидел перед собой большое многооконное деревянное здание. Уж не исполком ли?

Да, это был волостной комитет.

Изо всего, что потом случилось, в памяти Элиаса уцелели только отдельные картины. Он стоит за кустом сирени и ждет. Харьяс, который присел на корточки за поленницей, без конца повторяет: "Он там, я знаю, он там" Вдруг появляется откуда-то Ойдекопп и подает ич знак, после чего Ойдекопп первым, остальные - следом, все через черный ход, врываются в волисполком. В дверях возникает толчея; Харьяс почему-то непременно хочет прорваться первым. Перед глазами Элиаса качается его жирное лицо. Рот Харьяса приоткрыт, изо рта разит водкой, глаза блестят. Откуда-то доносится заливистый младенческий плач. Харьяс внезапно начинает орать: "Я!.. Я!.. Я!.."

Элиас обнаруживает себя в просторной, перегороженной барьером комнате. Взгляд его останавливается на человеке, который стоит в стороне от всех с какой-то бумагой в руке.

Ворвавшись в дом, только что толкавшаяся в дверях толпа внезапно притихла. Все сбились в кучу и пялятся на того, в чьих пальцах белеет лист бумаги.

Домотканый пиджак этого человека расстегнут; почему-то именно этот пустяк привлекает внимание Элиаса. Человек скользит взглядом по всем, кто ворвался в помещение: он, видимо, догадывается, чего следует ждать.

Харьяс подскакивает к нему, задирает голову. Он гораздо ниже этого человека и поэтому выглядит комично. Потом вдруг ставит к стене стул, забирается на него, срывает с гвоздя портрет и швыряет на пол. Соскакивает со стула и снова кидается к человеку.

Тот спрашивает со спокойной насмешкой:

- А портретом Гитлера ты уже обзавелся?

Заносчивый старик, покрасневший пятнами, отступает на шаг, вскидывает подбородок, тычет рукой в дверь и тонко взвизгивает:

- Выходи!

Не глядя на Харьяса, тот говорит:

- Все-таки зря мы не отправили тебя в Сибирь. Здорово ты можешь напакостить.

- Выходи] - кричит Ааду Харьяс еще визгливее. Ойдекопп подходит к человеку и командует клокочущим басом:

- Давай пошел! Человек не двигается.

- Так, значит, это вы сегодня ночью Роберта?.. Тогда и Аоранд подходит к человеку и бьет его

по лицу. Начинается всеобщая суматоха, всеобщий крик.

Человека хватают за руки. Он отбивается и кричит:

- Расстреливайте здесь!

По его подбородку течет кровь.

Харьяс выхватывает из-за пазухи пистолет и кричит:

- И расстреляю! Как собаку!

Ойдекопп отталкивает осатаневшего старика в сторону.

Кто-то снова накидывается на человека, выталкивает его на улицу. Почти все остальные вываливаются следом.

Элиас остается, оцепеневший.

Ойдекопп подходит к нему и говорит:

- Гнев народа. Это понятно.

- Кто он... этот человек?

- Канавы копал. Коммунисты сделали его председателем волисполкома.

- А... Харьяс?

С какой-то неохотой Ойдекопп признается:

- Бывший волостной старшина, законный. После того как стало тихо, снова отчетливо зазвенел заливистый детский плач.

На древке у волисполкома развевается сине-черно-белый флаг.

Каждый раз, когда Элиас смотрит на исполком, ему вроде бы слышится плач. На самом же деле в исполкоме уже нет никакого ребенка. Малыша вместе с матерью отвели в большой волостной амбар, который вид-'неется вдали за березами и ольхой. И не их одних. По предположениям Элиаса, там уже сидят несколько десятков человек, и все время приводят новых. Большей частью мужчин, но и женщин тоже, некоторых даже с детьми. Но такого маленького, как тот, который плакал в исполкоме, нет больше ни одного.

Ойдекопп объяснил Элиасу, что ради осторожности следует изолировать всех красных функционеров. А не то кто-нибудь пошлет донесение в Пярну или Вильянди, и тогда кровопролития не миновать.

- Председателя исполкома расстреляли?

В ответ на это Ойдекопп бросил вскользь, что хуторян, дескать, не удержишь. Люди доведены до ожесточения, тут уж ничего не поделаешь.

Теперь Элиас знал немножко больше, чем утром. Знал и то, кем был на самом деле Александер Ойдекопп. Вовсе не банковским служащим, а бывшим офицером в звании капитана. Но когда бывшие эстонские соединения вошли в состав Красной Армии, ему дали отставку, и он около пяти месяцев служил в банке. Юло сообщил, кроме того, что стоило им опоздать часа на два, и на исполкоме по-прежнему развевалось бы красное знамя. На десять часов в исполкоме был назначен сбор советского актива для несения вооруженной охраны и поддержания в волости порядка.

- Уж тогда мы вряд ли управились бы так быстро с приспешниками красных, - откровенно признался Юло. - Сами видели, какой он оказался несгибаемый, этот председатель исполкома. Понятно, не все такие твердые, но уж отпор они нам оказали бы. Оружия у них, правда, мало: в комнате председателя мы нашли

пистолет, у милиционера тоже были пистолет и винтовка, да еще кое у кого мы отобрали револьверы и дробовики. Но разве скажешь наперед, что выйдет, если засвистят пули.

Юло нравился Элиасу все больше Рассудительный и откровенный парень, который и впрямь верит в то, что поступает так, как и должен поступать честный патриот. И вроде бы в самом деле всей душой переживает эту разорванность эстонского народа надвое: одни поддерживают русских, другие ждут немцев.

- Жалко мне председателя, - признался Юло, - по похоже, Ойдекопп все-таки прав: те, кто заодно с русскими, нам, эстонцам, враги.

Выяснилось, что благодаря Роланду Поомпуу Ойдекопп и догадался о намерениях исполкома и партийцев и решил их опередить. Роланда, оказывается, тоже вызвали в волостное правление и велели прихватить охотничье ружье. Он сообщил об этом Ойдекоппу, так что Ойдекопп, Аоранд и Юло успели предупредить своих единомышленников, - только поэтому и удалось захватить волостное правление. Активисты же, которые подоспели в исполком к десяти часам, были схвачены и заперты в волостном амбаре. А других вытащили из дома силой.

Теперь исполком на перекрестке стоял совершенно опустевший.

Напоследок по нему шнырял бывший волостной старшина. Выскакивал временами на крыльцо, бежал обратно, рылся по шкафам и ящикам, какие-то бумаги откладывал, какие-то бросал на пол.

Но в конце концов исчез и он.

Элиас поднялся, решив вернуться к сестре. Хелене должна покинуть своего мужа, решил он, Роланд оказался не тем человеком, каким ей показался. И, видимо, Хелене права в своих жалобах на то, что она больше ничего не значит для мужа.

Но не прошел он и нескольких шагов, как увидел, что люди опять бегут к исполкому. Окликнули и его. Нехотя он направился к ним.

Еще издали Элиас услышал разъяренные выкрики и увидел окруженную людьми машину. Вдруг прогремела короткая автоматная очередь, и люди вокруг машины засуетились. Там, видно, происходила какая-то схватка. Подойдя к машине, он увидел на земле двух окровавленных людей. Бородатый лесной брат избивал одного из раненых, колотя его ногой в живот. Миг спустя Элиас увидел застреленного лейтенанта в морской форме. Ойдекопп следил за избиением с автоматом-наперевес.

К своему ужасу, Элиас узнал одного из двух избиваемых. Это был их слесарь-водопроводчик Соокаск, неизменно веселый, увлекавшийся спортом парень.

Вечером Ойдекопп повел Элиаса на какой-то хутор, где был накрыт стол человек на десять. Почти все собравшиеся опять оказались незнакомыми. Из всех людей за столом Элиас знал только Ойдекоппа, Аоранда и Юло.

Элиас много пил, надеялся хоть немного поднять настроение. Чувствовал он себя паршиво. С большим трудом он сумел спасти Соокаска и его спутника от расстрела. Но ему одному вряд ли удалось бы обуздать осатаневших людей. К счастью, его поддержал Юло, а затем и Ойдекопп.

- Уж слишком вы чувствительны, - ворчал на него Ойдекопп. - Мы должны быть беспощадны к врагам. Законы войны суровы.

- Мы ведем себя не как солдаты, а как бандиты, - спорил с ним Элиас.

Ойдекоппу не понравились эти слова.

- Вы пользуетесь термином большевиков, - это они называют борцов за нашу свободу бандитами.

Элиас не нашел нужного ответа, хотя, по его мнению, Ойдекопп оправдывал то, что не имело оправдания.

Но его тревожило и другое. Как только он увидел Соокаска, так сразу же с пронзительной ясностью вспомнил свою работу, Ирью и все то, что он оставил в Таллине. Вспомнил и свои прежние мысли и убеждения. И когда Соокаска, еле державшегося на ногах, уволокли в волостной амбар, он почувствовал себя предателем, отрекшимся от всего того, что еще месяц назад он сам считал справедливым. Сколько бы он себя ни оправдывал, горечь в душе не рассасывалась.

В полночь, уже основательно напившись, Элиас заметил, что рядом с ним очутился какой-то хорошо одетый господин с длинными холеными пальцами. В первый миг ему бросились в глаза именно руки: до чего ж они были не похожи на крестьянские - на мужские, грубые и обветренные, да и на женские, бесформенные, как лепешки. Лишь немного погодя до его сознания дошел монотонный голос этого господина.

- Если бы мы осенью тридцать девятого года отказались от пакта о взаимопомощи, - говорил этот господин с холеными пальцами, -' это равнялось бы добровольному и бессмысленному самоубийству эстонского народа. Разве президент с легким сердцем подписал этот пакт? Разумеется, нет. Но какое тогда было международное положение? Мы были изолированы от западного мира. А сейчас в истории эстонского народа открывается новая страница. Так выпьем же за нее, милые мои друзья.

Элиас уставился на соседа и сказал:

- У меня в голове полная каша. Я больше не понимаю... совсем ничего не понимаю. Все вы... ждете немцев, будто мессию. Думаете, Гитлер оставит нам сине-черно-белое знамя? Ведь немец... это барон. Эстонский крестьянин навсегда останется для него... мужиком... батраком... рабом.

Он до дна осушил свой стакан и мрачно уставился перед собой.

Белые длинные пальцы игриво подбрасывали хрустальную пробку графина:

- Но у нас же нет выбора, дорогой господин инженер. Мы надеялись и на англичан, и на американцев, но с горечью вынуждены признать, что в своих политических сделках англосаксы использовали нас лишь как разменную монету. Единственное государство, на помощь которого можно надеяться, это Германия.

Изысканно одетый господин положил хрустальную пробку на стол.

Элиас по-прежнему тупо смотрел перед собой. А сосед продолжал:

- Политическое состояние нашей страны стало необычайно сложным. С одной стороны - Россия, с другой - Германия. Сейчас к нашей стране подходят немецкие войска. Мы не можем предвидеть всех последствий. Но я рассчитываю на самое главное, я верю в это, я надеюсь. А именно на то, что немцы избавят нашу родину от Советов. Вот почему я восхваляю господа бога и молю у него благословения немецкому оружию.

Дебелая раскрасневшаяся женщина спросила с другого конца стола:

- Господин пастор, а немцы уже близко? Пастор ответил:

- Они подходят к границе Эстонии, дорогая моя госпожа Халликорн.

- Ах, все еще подходят! Обещали же, что вечером они уже будут здесь. Боже мой, что с нами будет, если они не явятся и завтра?

- Не бойтесь, этот маленький клочок свободной Эстонии мы сумеем защитить, - пообещал констебль Аоранд. - Пожертвуем своей жизнью хотя бы ради вас.

Юло, сидевший до этого молча, с неожиданной запальчивостью брякнул:

- Обмануло нас финское радио.

- Нет никаких поводов для отчаяния, милые мои друзья, - успокоил всех пастор. - Отступление красных войск основательно подорвало работу органов безопасности и милиции. Рано утром я выезжаю навстречу немецким войскам, а вечером, если бог благословит мою поездку, у нас будет абсолютная ясность относительно положения.

Элиас с трудом поднялся. И, уставившись в упор на пастора, спросил:

- Значит... отец небесный... благословляет кровопролитие? Значит, аресты женщин с детьми - это и есть защита родины?

Он еле стоял на ногах. Пастор посоветовал:

- Уведите господина инженера отдохнуть.

Элиасу захотелось сказать пастору что-нибудь очень оскорбительное, но он едва ворочал языком.

Через какую-то проходную комнатушку, пол в которой качался хуже корабельной палубы, его куда-то отвели. Там, словно сквозь сон, он увидел постланную кровать, покачивавшуюся заодно с полом. Элиас споткнулся и плюхнулся в постель. В последний миг он заметил, что висячая лампа вертелась вокруг своей оси, но тут же все потонуло в сером тумане.

Лежа на склоне холма под соснами, Элиас приглядывался к местности. Лес, который тянулся мысом до самого шоссе, в этом месте начинал редеть. Метрах в двадцати дальше шла равнина, кочковатое пастбище, усеянное одинокими кустами и деревьями. По ту сторону впадины, шириной в несколько сот метров, опять начинался лес, на этот раз уже не высокий сосняк, а мелкая чаща. Откуда-то - не то из чащи, не то из кустов, не то из придорожных кюветов - в них иногда стреляли: пули то и дело щелкали по стволам сосен. Их резкие, словно свист кнута, мгновенно смолкавшие взвизгивания слышались все чаще. Сознание подсказывало Элиасу, что пули пролетают совсем рядом и что одна из них может попасть и в него.

Выстрелы, которые звучали в сосняке, подтверждали, что его товарищи не отлеживаются просто так, а, видимо, отстреливаются тоже. Несколько раз бухнула рядом винтовка Юло Мяэкопли. Элиас бросил взгляд в его сторону. Юло напряженно вглядывался вперед, ствол его винтовки не был неподвижен, а без конца блуждал. То ли у парня дрожали руки, то ли он старался целиться как можно точнее.

Элиас тоже досылал патроны в ствол и нажимал на спуск. Так вот, никого не видя и ни в кого не целясь, он расстрелял всю обойму. Просто он считал, что должен делать то же самое, что и все остальные, должен стрелять, как стреляют Юло и все те, кто лежит на косогоре. Если он не будет этого делать, значит, он и впрямь беззащитная овца, безропотно идущая на убой. Истребительный батальон шутить не собирается, потому что то, что произошло вчера утром и происходит сейчас, это уже не пустая похвальба и не угрозы, а вооруженное сопротивление. И если до вчерашнего утра он мог думать, что не знает за собой никакой вины, то теперь он для коммунистов - враг, отъявленный враг. Нет, выбора больше не осталось, он должен стрелять, хочет он этого или не хочет.

Треск выстрелов становился все чаще. Элиасу показалось, что противники подобрались ближе. Раза два он заметил людей, выраставших словно бы из-под земли и перебегавших вперед бросками. Слева атаковавшие подобрались вдоль кустов уже совсем близко.

Элиас огляделся и заметил, что один из его спутников отполз назад, в глубь леса. Потом он заметил, как еще один вскочил и побежал. Да и его самого охватило вдруг возбуждение, граничащее со страхом. Не разумнее ли бежать? Им все равно не под силу одолеть воинскую часть, прибывшую из Пярну. Тем не менее он остался на месте. Сказал себе, что бежать все равно некуда. Все уже решено. Если он хочет еще хоть раз в жизни почувствовать себя человеком, а не псом, которого вправе пнуть ногой любой, то самое лучшее дать себя пристрелить прямо тут. Остаться, пускай даже и последним, на этом склоне, что бы там ни случилось.

Еще один, на этот раз сосед Юло, решил прекратить сопротивление. Он прополз метров десять на брюхе ногами вперед, потом вскочил на ноги и скрылся.

- Куда ты? - крикнул ему Юло.

Убегавший не обратил внимания на возглас - то ли выстрелы заглушили голос Юло, то ли беглец не счел нужным отвечать.

Вскоре у Элиаса возникло такое чувство, что на опушке их осталось только двое - он и Юло. Лишь они двое - больше ни души.

К ним подполз Ойдекопп.

- Придется отступать, - прохрипел он. - Бегите через лес в сторону Кукеаллика, там вас никто не найдет.

- Никуда я не побегу! - закричал Юло.

- Побежишь, раз надо!

Юло не стал слушать Ойдекоппа. Затвор его опять лязгнул - парень явно собирался стрелять.

- Я тебе приказываю отступить! - решительно приказал Ойдекопп.

- Нет. Я обманул людей. Финское радио обмануло меня, а я обманул других. Отдайте мне свои патроны, а сами ступайте, я...

И, не закончив фразы, он рухнул вдруг ничком на свое ружье.

- Готов, - безучастно буркнул Ойдекопп и пополз в лес. Элиас перевернул Юло - парень был мертв.