Марки. Филателистическая повесть. Книга 2

И тут произошла катастрофа. Я до того увлёкся происходившим в комнате, что напрочь позабыл об осторожности. Видимо, я совершил неловкое движение, ведро картошки под моей ногой загрохотало и покатилось по полу. Вот как плохо быть неискушённым в делах шпионских!

Я скоренько надвинул шапку на самые глаза, поставил ведро и уселся на своё место с невинным видом. Шаги раздались совсем близко.

– Кто это такой? – отдёрнул полог Корнилов.

Я вскочил со своего места, когда передо мной возникло перекошенное злое лицо и мундир, расшитый серебряной ниткой. Я стоял и молча кусал кончики усов.

– А-а. Это родственник Эйвазова! – мигом нашёлся Май-Маевский, узнавший меня. – Он тут недавно. Внучка старика мне говорила.

Я в тот момент не мог не обрадоваться помощи Владимира Зеноновича в драматической ситуации.

– Ах, вот как! – вскрикнул Корнилов.

Он встал в боксёрскую стойку, делая в мою сторону угрожающие выпады и громко смеясь. Затем дружески двинул меня кулаком по плечу так, что я чуть не рухнул на пол вслед за ведром. Видимо Корнилов хотел поприветствовать меня таким неожиданным образом. Я поддержал корниловскую шутку весёлым смехом, сощурил один глаз и ткнул энергично в ведро ножиком, как бы говоря: «По-русски не понимаю, занимаюсь исключительно картошкой».

Корнилов тоже жестами указал мне на ведро, дескать, не отрывайся от работы. Я снова устроился на своём месте. Генералы рассматривали, как я чищу картофель и раскладываю на полу шкурки. Они почему-то повеселели, в мой адрес даже посыпались остроты. Из груди моей вырвался уже было вздох облегчения, как вдруг сзади ко мне подкрался Чан Кай Ши и стремительным рывком сдёрнул с моей головы шапку.

– А ну-ка, посмотрим, – прошипел он мне в ухо. – Чей ты родственник?

В комнате воцарилась гробовая тишина.

– Шпион! – услышал я возглас Алексеева. – Кто его сюда привёл?

В плену

Чингисхан, теперь я стану называть его Чан Кай Ши, поскольку так он официально именуется в нашем альбоме, повёл себя со мной с изысканной восточной вежливостью.

– Мне придётся допросить этого человека. Заседание считаю закрытым, – заявил он своим сообщникам.

Генералы поднялись и стали расходиться. Когда все террористы удалились, меня оставили одного, предварительно заперев дверь и предупредив: – Бежать отсюда вам не удастся. Все входы и выходы заблокированы. Поэтому ведите себя скромно. Мне же надо подготовиться к приёму столь неожиданного гостя..

Вот что сказал мне организатор террактов. Я страшно нервничал, готовясь к пыткам и издевательствам. Отсутствовал Чан Кай Ши минут пятнадцать. Потом мой тюремщик снова возник из ниоткуда с чайником в руках и уселся напротив меня.

– Давайте знакомиться, – сказал он дружелюбно. – Выпейте чаю. Вы, надо полагать, Алексей Максимович Горький?

Китаец наполнил себе и мне чашки. И я стал пить и беседовать со своим противником.

– Вам про меня рассказал Владимир Зенонович?

– Нет, я вас узнал. Ваша марка мне хорошо знакома. Как, впрочем, и ваше творчество.

– Значит, до Китая докатились мои произведения?

Чан Кай Ши посмотрел на меня изучающе.

– Сдаётся мне, вы никогда не бывали на Востоке, – полуутвердительно произнёс китаец.

– Вы правы, восток – дело тонкое, а мне всё некогда. Никак не доберусь.

– Настойчиво советую. Сделаете для себя немало открытий.

– Давайте перейдём к допросу, – перебил его я. – Вы хотите усыпить мою бдительность отвлечёнными разговорами.

– Давайте перейдём, – легко согласился Чан Кай Ши. – Тем более, вы явились к нам подслушивать, а не мы к вам. Кто вас сюда подослал?

– Я сам сюда пришёл. Мне интересно было.

– Ну, хорошо.

Я решил пойти конём. В конце концов, из дома Эйвазова пропадают непонятно куда люди, в горах засели бандиты, возможные похитители, а меня допрашивает на предмет благонадёжности какой-то китаец. Я был лишь в одном твёрдо уверен: Эйвазов связан с похитителями. И решил вести свою игру.

– Знаете что, уважаемый, господин Чан Кай Ши. Мне врачи для лёгких рекомендуют чистый воздух. «Наука и Жизнь» пишет об этом в каждом номере, – соврал я. – Мне сняли жильё у Эйвазова с почтовой марки. Вот почему я тут.

– Допустим, – процедил сквозь зубы Чан Кай Ши. – Но вы за нами подслушивали.

– А что мне остаётся делать? Здесь в горах бандиты.

– Какие бандиты? – не сразу понял мой противник.

– Послушайте, – наклонился я к китайцу. – Над всеми нами нависла опасность. Мы попали в сети к преступникам. Вы не видели ночью огни на соседней горе?

– Нет. Что за огни? – тоже шёпотом спросил Чан Кай Ши. Лицо его, как мне показалось, побледнело.

– Не знаю. Но там обитают дикари. Местные, азербайджанские. Но теперь я и в этом не уверен. И дед Эйвазов связан с ними, носит к ним еду на тайную базу.

– Но он же…

– Я тоже так думал. Он вовсе не такой глухой. Я вас прошу, уходите отсюда, иначе они перебьют вас всех по одному. Я и сам тут долго оставаться не намерен.

– Да с чего вы взяли? – недоверчиво вглядывался мне в глаза руководитель террористов. – Быть может, вам померещилось?

– В меня стреляли, – ответил я.

– Когда?

– Ночью. Палочкой с наконечником, – и я показал китайцу дырку в шапке.

– Чан Кай Ши присвистнул.

– Стреляли? Это в корне меняет дело. Значит, придётся сменить дислокацию, раз за нами началась слежка, – и он протянул мне руку для рукопожатия и добавил. – Спасибо вам. Теперь я убедился в вашей искренности.

Наш разговор складывался как нельзя лучше. Последние подозрения китайца мне удалось развеять. Чан Кай Ши ходил по комнате, смотрел в окно, будто ждал чего-то. Его узкие глаза теперь смотрели благожелательно.

– Ответьте теперь вы мне, – начал я осторожно, – зачем вы ведёте свою деятельность? Неужели верите, что путём терактов можно сломать существующий строй? Времена террористов-бомбистов давно прошли.

– Если вы пришли сюда по своей воле и с чистым сердцем, то я, пожалуй, отвечу вам, Алексей Максимович, – согласился Чан Кай Ши, – Мы действительно идём путём вооружённого террора, как в девятнадцатом веке и начале двадцатого. Вы слышали что-либо о партии эсеров?

– Слышал ли я о партии эсеров? Разумеется.

– Вот вам и ответ на вопрос, можно ли терактом сменить правительство, – и китаец уронил руку ладонью на стол, будто сваливая невидимого противника.

– Погодите, погодите, – принялся размышлять я. – Причём тут эсеры и нынешнее правительство?

– Притом, что политика – шахматы, а комбинации – многоходовые. Вы убираете более слабые фигуры, так сказать, фигуры второго ряда, оставляя неприкрытыми фигуры более сильные. Они без прикрытия сваливаются сами или же в результате так называемых революций. Но я вам не стану объяснять всю механику.

Я задумался, слегка ошарашенный. Логика в словах моего оппонента, несомненно, была.

– Однако же, официальная литература, – начал было я.

– Официальная историография – слепая старуха, она не видит очевидного.

– Позвольте мне записать эту фразу, – сказал я, но Чан Кай Ши нахмурился и показал жестом, что он против.

– Знаете, вы выглядите усталым. Мне кажется, я наговорил лишнего, а вам пора отдохнуть.

– Но я проник в тайну «Возрождённой России», в тайну вашего заговора.

– Думаю, что нам это уже не повредит. На старом месте мы более собираться не станем. Вы нас предупредили. За это вам спасибо. Что прикажете мне с вами теперь делать? Полагаюсь на вашу порядочность.

Мне вдруг показалось, что Чингисхану наскучило наша беседа. Он снова подошёл к окошку, что-то там рассматривал и бормотал. Потом приблизил своё лицо к моему совсем близко и, улыбнувшись, с лёгким поклоном заявил, что отпускает меня с миром.

Последовавшее за этим видение мне трудно описать, настолько оно было волшебным и чарующим. Комната в один миг наполнилась приятной музыкой, окружающие предметы поплыли перед глазами. Передо мной буквально из воздуха возникла танцовщица в широких шароварах и с бубном в руке. Танцовщица кружилась, подыгрывая себе. Причём она была матерьяльна, а не соткана из флюидов воображения. Клянусь, её лёгкая одежда пару раз коснулась моего лица!

– Что это? – невольно воскликнул я. – Откуда она?

– Фокус, – невозмутимо ответствовал китайский предводитель. В ту же секунду танцовщица пропала. Чингизхан же отпер дверь и сделал приглашающий жест. Я вышел, китаец – следом.

Первое, что я испытал, выйдя на улицу, было огромное облегчение. Свежий воздух слегка привёл меня в чувство. Размышляя об увиденном, я потерял счёт времени. Голова у меня стала тяжёлой, будто наполнилась свинцом, ноги буквально подкашивались, веки закрывались сами собою. Мне не оставалось ничего иного, как направиться в свою комнату и прилечь на тюфяк. Едва голова коснулась подушки, я провалился в глубочайший сон. Мне снились странного вида люди. У одного из них была широкая круглая физиономия, напоминавшая блюдо для фруктов. Этот негодяй грубо хватал меня за руки, пока другие завязывали мне руки и глаза. Люди Эйвазова, та самая банда с поляны окружила меня со всех сторон!

Потом наступила тишина.

Сколько продолжался мой сон, я сказать не могу. Очнулся я на земле от холода и далёкого гула. И от того, что кто-то теребил меня за плечо.

Спина ныла, земля казалась сырой и холодной. Из полумрака проступали серые стены. Пол и стены были каменными, что-то капало сверху, рядом на полу валялись грязные тюки с соломой. Сквозь узкое отверстие высоко в стене, до которого невозможно было добраться, пробивался свет. Я привстал, держась за затылок и сел на пол. Пахло плесенью и мышами.

– Где это я? – не ожидая услышать ответа, простонал я.

– В плену, – ответил мне негромкий голос. Надо мной склонился молодой человек с большим орлиным носом и умным взглядом – Раз судьба свела нас, станем держаться вместе.

– Кто вы? – выдавил я из себя полушёпотом.

Но в ответ молодой человек не произнёс ни слова.

– Тут плохое освещение, – разглядывал я незнакомца. – Вы похожи на Керенского. Или я ошибаюсь, и такой марки не существует?

Лицо моего соседа по заточению при упоминании этой фамилии дёрнулось. Но лишь слегка, он умел замечательно держаться.

– Да, вы, пожалуй, правы. Чужое платье, чемодан в руке, автомобиль и американское посольство. Любой изгнанник немного похож на Керенского, кто-то больше, кто-то меньше. Позвольте представиться, Колчак Александр Васильевич, адмирал и Верховный Правитель. России.

Только теперь я смог рассмотреть этого человека.

Он протянул мне ладонь.

– Верховный Правитель России, которой более нет.

– Алексей Максимович, – назвался я Верховному Правителю, – Более известный, как Максим Горький. Я вас разыскивал. Куда же мы попали?

– Мы в каменном мешке, в пещере, откуда нет выхода. Чан Кай Ши – предатель, – ответил на мой вопрос Верховный. Голос его звучал глухо. – Мужайтесь. Боюсь, нас приговорили к смерти. И вина за вашу гибель ляжет на меня.

Я посмотрел на Верховного Правителя.

– Сколько же вы тут сидите? – спросил я.

– Признаюсь, потерял счёт времени. Иногда оттуда сверху на верёвке спускается корзина с едой и вином, – показал на отверстие высоко в стене Колчак.

– Эйвазов! – закричал я. – Вот она, тайна корзины!

– Тайна корзины? – Колчак был в недоумении.

– А вы, значит, пошли на задание, и местные бандиты в шапках вас поймали? – не дал я опомниться Правителю.

– Вам и это известно? – растерялся Колчак, но быстро пришёл в себя.

Но даже в тюрьме адмирал умел сохранять сдержанность и спокойствие.

– Мне про вас многое известно, – произнёс я ехидно. – К тому же от вас я и сам пострадал.

– На провокатора вы не похожи, – приблизил вплотную своё ястребиное лицо Верховный Правитель.

Я моргал, но не отстранялся.

– Какой из меня провокатор? Напротив, я и мой друг Попов явились сюда с тем, чтобы освободить вас!

– Опять Попов, – скривился адмирал, будто откусил лимон, – Лезет, куда не следует.

– Александр Степанович – наша последняя надежда, – проговорил я с достоинством.

И рассказал Колчаку всё с самого начала. Как ко мне в дом за помощью пришёл Май-Маевский, как мы отправились в дом к Попову, как Александр Степанович с моей помощью решил уничтожить организацию. И, наконец, про костры и Махмуда Эйвазова с корзиной. Потом про допрос Чингисхана. И про то, что я успел предупредить его. Про смену дислокации и про то, как меня, спящего, схватили люди. Колчак не проронил ни звука.

– Значит, еду нам спускает на верёвке старик. Зачем только? – задумался адмирал. – Чингисхан предатель, это он вас отравил.

– Отравил? – воскликнул я.

– Усыпил сонным порошком. Благородство вас и вашего друга достойно наивысшей почести, – произнёс Верховный Правитель. – К сожалению, мы в жалком положении. Боюсь, мне не скоро удастся наградить вас за службу.

– Вы не знаете Александра Степановича Попова, – сказал я. – Вот увидите, он что-нибудь придумает. Он уже начал вести наблюдение за шайкой на горе. А из пещеры никак не выбраться?

– Нет, – покачал головой Колчак. Я облазил её вдоль и поперёк. Она огромна. Большая часть недоступна и там страшный холод. Мы в самом тёплом месте. Слышите?

– Гудит, – ответил я.

– Это гудит ветер. Туда, дальше самый настоящий ледник.

– Как же вы смогли её исследовать?

– У нас имеются свечи. Старик позаботился и об этом. При случае я покажу вам пещеру.

– Авось, найдём выход, – произнёс я с надеждой

– Боюсь, мы здесь надолго, – возразил Колчак. – Если Попов вытащит нас отсюда, не знаю, чем смогу его отблагодарить, хотя и поклялся себе не принимать от Попова никаких одолжений. А отчаиваться глупо в любой ситуации.

Мне пришлось провести в обществе Колчака не так уж мало времени. Счёт времени я не вёл. Я закусил сыром и запил сыр вином. Со свечой в руке добрых два часа ползал вслед за Колчаком по пещере. Это была его инициатива. Я и так сразу понял, что из каменного мешка нам самостоятельно не выбраться.

Чем больше я общался с Верховным Правителем, тем больше он мне нравился. Сразу бросалось в глаза, что человек он был незаурядный, и не нам, простым людям, чета. А на таких людей у меня глаз намётанный.

Наконец, мы решили улечься на тюфяки и поспать. Я не мог сомкнуть глаз и невольно стал свидетелем странного разговора. Колчак говорил сам с собой.

Слова я еле разбирал: «В Румынии было полно войск. Если бы мы решительнее действовали, ничего не случилось бы. А если в Румынии и сейчас верные люди? Только дать сигнал. Сколько времени упущено. Попробовать расшевелить старика Маннергейма? Виноват во всём… один.»

На следующий день произошло то, что и должно было случиться. Вдруг откуда-то сбоку раздался скрип, а через секунду вдали показался свет. И исчез. Потом к нам в темноту видимо втолкнули ещё одного узника. И с грохотом железная дверь снова захлопнулась.

– Кто вы? – вскрикнул я непроизвольно.

– Ох, собачья самка! – послышался знакомый голос из дальнего угла.

Мы зажгли фитиль и двинулись на голос. Владимир Зенонович Май-Маевский, собственной персоной оказался перед нами. Выглядел он несколько странно. Верхняя часть формы, китель и фуражка имелись в наличии, зато нижняя часть представлена была одними кальсонами и ботинками на босу ногу. Генерал стоял посреди комнатки, смахивая огромным платком с фуражки паутину и голубиный помёт. Из его рта пахло коньяком, смешанным с плохо переваренной пищей.

– Вы-таки напали на красноармейца? – закричал я.

– На красноармейца? – захлопал он глазами.

– В метро.

– В метро? Разумеется. Подождите вы с красноармейцами. О-о, кого я вижу, да тут все наши, и сам Главный!

Мы обнялись.

– Когда вы успели набраться? – спросил с осуждением Верховный, но не строго.

– Когда успел – маленький секрет, – ответила, жеманясь, «самка».

– В таком случае рассказывайте, как вы здесь оказались.

– А-а, – отмахивался Май-Маевский, стараясь дышать в сторону. – Сейчас, дух переведу. Рассказывать нечего. Заехал в Петровский парк в «Яръ», посидел немного отдохнул. Времени до операции полно. Выхожу на улицу, ловлю извозчика, ору: «Давай к Киевскому»

– Погодите, разве на «Киевской» было назначено? – спросил я неосторожно и тут же прикусил язык.

Май-Маевский посмотрел на меня из темноты так, что я сразу прочёл во взгляде: «Не выдавай!» Как мог я отплатить неблагодарностью человеку, выгораживавшему меня перед Чингисханом?

– Да, кажется, на «Киевской», – выдавил я из себя. – Вылетело из головы.

– На «Киевской» в полпервого ночи, где ж ещё. Спускаюсь в подземелье метро, ежесекундно боясь оступиться в кромешном мраке. Лестница предательски уходит из-под ног, буквально едет. Захожу на станции в лакейскую, бросаю епанчу вестовому…

– Лакейская зовется вестибюлем, – попытался я спасти Май-Маевского, – а вестовой – дежурным по станции.

Владимир Зенонович кивнул с облегчением.

– Вестибюли – жуткое место. Этот ваш вестовой – …

И он назвал слово, которое советский писатель не может заменить, не уронив своего достоинства перед Отечеством.

– Да, в метро тесно, – поддерживал я беседу.

– Толчея, как на Хитровке. Останавливаю подземную пролётку на электрическом ходу. И сразу вижу: он! С марки «Будь героем». «Братец, – говорю ему, – где ж твоя трёхлинейка, где котелок и скатка?

Врал он самозабвенно, но Колчак слушал серьёзно. Видимо, после возвращения из ссылки в альбоме ещё плохо ориентировался и совершенно не знал марки московского метрополитена.

– Вы с ним заговорили?

Красноречие Владимира Зеноновича разом иссякло. Он засопел и съёжился.

«Теперь ему конец, – пронеслось в моём мозгу, – его вранье в следующую минуту несомненно откроется». Однако не тут-то было.

– Разумеется! – радостно выкрикнул новоиспеченный барон Май-Мюнхгаузен и ударил для наглядности себя в грудь, – Достаю припасённый коньяк, угощаю им «героя» и себя. До этого момента всё складывается хорошо.

Дальше Май-Маевский строчил, как пулемёт.

– «Братец, говорю, почему у тебя хомут рассупонен, в грязи, подбрюшник рваный, шлея болтается?» Потом по русскому обычаю бутылкой бью извозчика по затылку, отнимаю винтовку и сбрасываю его с облучка вслед за котелком и скаткой.

– Ну? – поторопил адмирал.

– Гоню в потёмках вдоль по Киевской, по Тверской-Ямской. Фонари. Электричество. Мимо встречные пролётки. Ветер свистит в ушах. «Эй, залетные!»

– Дальше! Дальше!

– Дальше больше, – перевёл дух Владимир Зенонович, вытирая пот. – Слышу крики со всех сторон: «Стой, стой!» Загрохотали выстрелы. Над головой фонарь – вдребезги, стеклом всего обсыпало. С облучка пытаюсь стрелять…

– Эх, пулемёт бы! – тоскливо тянул адмирал.

– Только на станцию вылетел, сразу окружили. Вижу, со всех углов лезут с красными повязками.

– Красные в метро, – не скрывал Верховный раздражения. – Много их?

– Полная зала. Не русские, а какие-то узкоглазые уличные девки.

– Дружинники! – снова встрял я.

– Разношёрстная такая дружина, – кивнул Май-Маевский. – «Ваши документы, пройдёмте в отделение». Решаю открыть беглый огонь из винтовки. В винтовке, как назло, ни единого патрона!

– Проклятье! – взревел адмирал Колчак. – И это называется боевая операция? У вас всё?

– Всё, – развёл руками Май-Маевский. – Составили протокол за нахождение в пролётке в нетрезвом виде. Завязали, уличные девки, руки, глаза, потом украли штаны и – сюда. Как говорится, честь имею!

– Какая честь? Потеря штанов приравнивается в боевых условиях к спуску флага! Вам ясно? – рявкнул Правитель.

– Так точно, Ваше Превосходительство, – стоя по струнке и слегка покачиваясь, отрапортовал Владимир Зенонович.

– Нет, только подумать! Этот Чингисхан – хитрая лиса. Подослать китайцев, переодетых дружинниками! – Колчак глухо ударил кулаком по стене и отвернулся от нас.

– Так точно, – щёлкнул невидимыми каблуками Май-Маевский. – Мы его за своего держали, думали китаёза полезная, ничего никому не разболтает. А он уличная девка оказался. А вас, простите, как им ветром сюда занесло?

Но Колчак лишь отмахнулся. Дескать, даже рассказывать противно. Я же не утаил известие о том, как был схвачен прямо в доме старика во сне.

Для себя я решил, что где бы ни поймали Май-Маевского на самом деле, это тоже дело рук Чингисхана. Скорее всего, подумал я, генерал ни в какое метро не ходил, а его прямо из «Яра», пьяного, сюда и приволокли.

– Теперь нас трое, – высказался Александр Васильевич. – А это уже сила. Плюс Попов, готовящий наше освобождение снаружи. Не станем терять времени. Думаю в нашем положении, вполне возможно бежать или хотя бы оказать сопротивление тюремщикам.

– Каким образом мы станем оказывать сопротивление тюремщикам? – не понял я.

– Либо активным – пытаться с ними вступить в открытый бой. К сожалению, этой возможности мы лишены. Либо пассивным – например, отказываясь принимать китайскую пищу, – объяснил Александр Васильевич.

У меня сразу стало спокойнее на душе от мужественных слов адмирала. Май– Маевский, наоборот, глубоко вздохнул и заметно погрустнел.

– Владимир Зенонович, – прервал тишину Правитель России. – Предвосхищая ваши вопросы, Владимир Зенонович, скажу следующее. Открывшись Попову, человеку военного ведомства, вы поступили единственно верно, в данной ситуации в отличие от предыдущей, не посрамили честь офицера.

Май-Маевский ещё раз шумно вздохнул и тихо произнёс:

– Благодарю, Ваше Превосходительство. А то у меня, знаете, на сердце кошки скребут.

– Полноте, в наших рядах предатель, а когда вы приготовились стрелять, у красных был явный перевес в живой силе, – ответил Его Превосходительство примирительно. – Запомните на будущее, терять флаг, равно и форму, непозволительно ни при каких обстоятельствах.

Было понятно, что Правитель ничего не заподозрил в выдуманной истории.

– Итак, Владимир Зенонович, – продолжал Колчак. – Подведём итог. Вы дрались до последнего патрона, но сдались превосходящим силам противника. Отделаетесь служебным взысканием за невыполнение задания и утерю брюк.

– Всё хорошо, что хорошо кончается, – заключил я.

Но Колчак сделал мне внушение.

– Попрошу гражданских не вмешиваться, когда между военными идёт разбор операции!

Май-Маевский совсем повеселел и воспрял духом. Пот, катившийся с его лба, он, уже спокойнее и не стесняясь, вытирал рукавом и фуражкой. Он подошел ко мне.

– Уф, – раздалось тяжёлое дыхание у меня над ухом. – Пронесло, кажется. Думал, конец.

Мы обменялись рукопожатиями. Я отошел к Верховному и задал вопрос, мучивший меня всё время. Фразу свою я несколько раз прокрутил в голове, прежде чем её произнести.

– Скажите, Александр Васильевич, – мне показалось, он не ответит. – Александр Васильевич, неужели вы полагаете, путём нападения на красноармейцев и взрывом мавзолея можно изменить государственное устройство?

Адмирал на моё удивление ответил:

– Понимаю вас. Но надо же с чего-то начинать. А у нас и оружия-то нет. Вот и охотимся пока за одиночками. Когда наберём винтовок и пулеметов, пойдём дальше – наносить максимум вреда антинародному и безбожному государству, в котором мы живём.

– Но и заграницей хватает безбожников и буржуев. Наносить тогда следует и загранице вред, правильно я понимаю? – наивно осведомился я.

– Мы патриоты России, а не заграницы! – глядя на меня сверху вниз, отозвался адмирал.

Ответ Верховного Правителя меня, признаюсь, несколько обескуражил.

Тут Автору хочется прервать дневник Алексея Максимовича. Автор с тревогой и надеждой долгие годы вглядывался в лица людей, изображённых на почтовых миниатюрах с «русской страницы». И теперь спешит поделиться опытом занятий физиогномикой. Среди знакомых ему лиц он различает людей истинно благородных, людей науки и долга. Есть и другие. С серии «Золотого стандарта» на вас глядят рабочие, колхозницы и солдаты. Там открытые русские лица, в которых нет лукавства, а за строгостью скрыто прямодушие и чуть-чуть наивности.

Оставшиеся же на русских страницах смотрят немного устало и печально. И чего совсем не найти – романтиков и одиночек, готовых приносить себя в жертву идее. Именно того, о чём говорил Колчак, Автор не наблюдает. На страницах с русскими марками вообще очень немного свежих юных лиц. А ведь революции делают люди молодые. Зато старых болтунов в альбоме – хоть отбавляй.

Впрочем, не стоит слишком уж серьёзно воспринимать мнение Автора. Вернёмся к прерванному повествованию.

Развязка

Прошло дня два. Время текло медленно. Китайцы кормили нас жиденькой похлёбкой. Ставили на полу миски и захлопывали дверь сию же секунду. Колчак от приёма китайской пищи отказался, довольствуясь сыром и вином корзины Эйвазова. Поэтому мы с Май-Маевским получали двойные порции.

На второй день после ужина ко мне подошёл адмирал. Подошёл он вплотную. Лицо его осунулось, глаза горели нездоровым огнём голодного человека.

– Господин Горький, – сказал он торжественно. – У нас к вам предложение.

– Я вас слушаю.

– Вступайте в наши ряды.

– Куда? – не сразу понял я.

– В «Возрождённую Россию». Я посоветовался с боевым товарищем, – показал головой Колчак на Май-Маевского. – Он поддержал. Владимир Зенонович рекомендацию вам даст. Я самолично напишу поручительство.

Я до того растерялся, что не знал, как и ответить.

Сказать по совести, меня в последнее время интересовала криминалистика и всякие преступления.

– Скажите, можно в будущем правительстве получить место шефа полиции? – спросил я.

Хотел продолжать, но Правитель прервал меня на полуслове:

– Победим, тогда видно будет.

– А как же Попов? – снова задал я вопрос.

– Попова беру на себя, – сразу нашёлся Май-Маевский. – Уверен, и он не откажется, если мы с Алексеем Максимовичем вместе поднажмём.

Я представил себе Попова. Сомнение в уверенности Май-Маевского закралось в моё сердце.

– И вы, и ваш приятель Попов слишком много знаете, – заявил адмирал.

В доказательство слов Колчака Владимир Зенонович два раза с силой провел себе ребром ладони по шее.

От меня хотели мгновенного ответа, который я не собирался им давать.

– Мне надо подумать, – отвертелся я. – И скажите, кстати, почему на плакате, который висит в доме Эйвазова, стоит «Возрождбннах Россих»? Неужели нельзя было написать правильно? Я спрашиваю исключительно как литератор.

– Когда столько лет живёшь с этим, невольно свыкаешься, – ответил адмирал. – К чему условности? И потом сколько уже было всяких организаций и названий, и где они все? Так что думайте скорее.

Внезапно со скрежетом отворилась дверь нашей темницы. В глаза ударил свет.

На вошедших были длинные тулупы, подпоясанные разноцветными поясами и широкими кушаками цветов от бордово-красных до лимонных. Нам связали руки за спиной и вывели на двор. Вечернее солнце совсем уже почти село, но и без всякого солнца нам приходилось поминутно щуриться. Я разглядывал своих спутников. Май-Маевский, страдавший одышкой, представлял собой тяжёлое зрелище. Китель висел какими-то жалкими клоками, плечи упали, живот сдулся, кальсоны тоже. Лучше всех смотрелся Александр Васильевич. Глаза его горели, самообладания он не терял. Не будь его руки связаны, он, вне всякого сомнения, набросился бы на наших мучителей.

– Давайте прощаться. Боюсь, потом не успеем, – чётко выговаривая каждое слово, произнёс Верховный. – Только без театральных эффектов.

Видимо, разум несчастного Май-Маевского помутился. Он повернул ко мне дикий взгляд и произнес.

– Отговорила роща золотая… Грязные собачьи самки! …

Мы стояли в оцепенении. Слёзы невольно покатились из моих глаз. Я вспомнил Попова. Ах, зачем мы только ввязались в эту авантюру!

– Похоже, нас поведут на шаманскую церемонию, – сказал адмирал.

Люди в остроконечных шапках и бараньих тулупах молчали. Цветные кушаки их развевались на ветру, сплющенные гнусные лица не изображали никакого чувства. Ни злорадства, ни ярости – ничего! Я невольно сглотнул и отвернулся.

Вдруг на приличном расстоянии мы увидели прохаживающегося в тени медленным шагом Чингисхана. Главный террорист стоял в полумраке за деревьями и улыбался, глядя в нашу сторону с видом победителя.

«Вот он, предатель – мелькнуло в моей голове, – Напоивший меня сонным напитком и бросивший в тюрьму». К сожалению, прозрение наступает слишком поздно.

– Ехидна! – крикнул Май-Маевский китайцу. – Женщина недостойного поведения! Содомит!

Май-Маевский так и сыпал разного рода ругательствами. Он впал в странное исступление. Пенсне повисло на цепочке, упав с носа. Неумолимо приближалась развязка.

Потом Колчак и Май-Маевский запели «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», а я заплакал. Но не от слабости, а единственно от того, что последняя в моей жизни песня была замечательная. Слёз я не стеснялся. «Скорее бы уже это закончилось», – думал я.

Дикари, одетые кто во что горазд: кто в длинный халат, кто в шубу и шапку, кто в короткую рубаху, отошли в разные стороны.

Но не успели они сделать и пяти шагов, как вдруг поляна наполнилась людьми, криками. Китайцы забегали, будто ошпаренные кипятком тараканы, бросились от нас врассыпную, но никто не проронил ни звука.

Что это, что это было? Произошедшее слишком захватило, а ум отказывался воспринимать увиденное.

Тут на поляну с громким лаем выкатился пес. Это был поповский Цербер! Цербер бросился к нам, взвизгнул и с громким лаем стал кидаться мне на грудь! И тогда мы увидели, как из зарослей на поляну вышли люди в форме красноармейцев с винтовками. Наши мучители, разумеется, в ту же секунду оказались связанными. Чингисхан же, как кошка, проскочил через оцепление, в мгновение ока оказался в седле, лошадь его проскакала через ряды опешивших от неожиданности людей, и он выскочил на ту самую дорогу, по которой мы шли с Поповым в первый наш день пребывания в этих местах.

«Уйдёт! Уйдёт!» – раздались крики со всех сторон. И тогда красноармеец с марки «Будь героем!», тот самый, не убитый, на счастье, Май-Маевским, вскинул винтовку и прицелился.

Раздался выстрел. Все в ужасе глядели на лошадь и удалявшегося седока.

В тот момент я подумал, что красноармеец не попал. Лошадь продолжала нестись, но седок едва накренился в седле. Он кренился всё более, пока тело его не начало волочиться по земле.

Одна его нога оставалась в стремени. Потом лошадь скрылась из глаз.

Роли поменялись местами. Китайцев взяли под охрану, их предводитель был убит или ранен, мы, напротив – освобождены. Колчак посмотрел на Май-Маевского удивлённо.

– Ваш красноармеец, кажется, только что произвёл выстрел?

– Так ведь попал! – ликующе вскричал Май-Маевский.

– В отличие от вас, сударь, – с горькой усмешкой отвечал адмирал.

Кем же был наш таинственный и грозный спаситель? Внезапно я увидел идущего по краю поляны Попова и понял, что без него здесь не обошлось. Попов тоже посмотрел в мою сторону и вдруг побежал к нам, размахивая какой-то белой тряпицей и что-то крича. Голоса его я уже не слышал.

Конец «Возрождбннах Россих»

– …и когда я увидел росу на металле, меня осенила догадка, – заканчивал своё объяснение Александр Степанович. – Под камнем, куда спускал на верёвке Эйвазов корзину, должна была находиться полость. Гигантский подземный холодильник! Такое явление случается, когда внутри горы постоянно циркулирует воздушный поток.

– Сила Лоренца! – вскричал я.

Попов поглядел строго:

– Не сыпьте терминами, в которых не разбираетесь, Буревестник. Ну, что же вы опять чепуху несете!

Лицо моего друга смотрело нестрого, скорее сочувственно. Я же и впрямь плохо соображал.

– Благородный старик Эйвазов вас кормил… – укорил Попов. – Вы же его подвели, рассказав Чингисхану про его хождения с корзиной в горы. К счастью, старик не робкого десятка и угроз не испугался.