Марки. Филателистическая повесть. Книга 2

– Меня выбросили на последнюю страница альбома, – снова продолжал рассказ генерал. Он произносил слова медленно, делая длинные паузы, – Австралия, жара, как в аду. Я унижен, выброшен вон, оплёван, лишен родины, друзей и денег. Пустыни и кенгуру на каждой марке. Если вы один на странице с какими-нибудь орлами-попугаями и у вас нет календаря? Только попытаешься бежать с проклятого острова – эти мерзкие твари то ботинки у тебя стащат, то, извините за выражение, пенсне унесут-с.

– Что же. Бывший первым пусть станет последним, – усмехнулся Попов. – Хороший девиз для вашей марки. Не правда ли? Надеюсь, пребывание вдали на курортах Австралии принесло не одни лишь горькие плоды.

– Я более не намерен терпеть ваши насмешки, – побагровел Май-Маевский.

Его кулак сжал салфетку. Я замер в испуге. Ах, зачем мне пришло в голову притащить этого человека сюда? Ведь я знал, что Попов не пустил бы его и на порог дома.

– Тогда трапеза окончена, милости прошу, – и мой учёный друг встал и указал на дверь.

Май-Маевский готов был взорваться от гнева, но он молчал и сопел. Потом подавил в себе кипевшие страсти.

– Я пришёл сюда не по своей воле. К вам пришёл человек просить помощи в деле, куда оказался замешан. Пришёл просить не за себя-с.

– Сделайте честь, объяснитесь, – откинулся на спинку стула великий инженер. – И оставьте ваш солдафонский тон. Здесь сидят люди мирные.

– Диспозиция моя проигрышная, – согласился Май-Маевский, и начал свою историю. – Судьба была к нам неблагосклонна: кого-то забросило на страницу дубликатов, двое сидели на странице с гербовыми марками, ни одной живой души вокруг. Главное, после того судебного процесса, что состоялся над нами, ну, из-за попытки подрыва мавзолея… с нами никто не хотел разговаривать. Так что Австралия – ещё не самое последнее место. И вот, в один прекрасный день мои злоключения закончились. Вдруг нежданно-негаданно объявляется Пинцет. Как птица с неба. И в одну секунду – свобода, мы снова вместе. Пинцет перенёс меня на старое место в альбоме, в старый окоп, так сказать. Я снова оказался окружён моими друзьями. Как и я, они многое пережили и многое поняли за эти годы. Не знаю, как выразить, что случилось со всеми нами. Снова дома! Мы, словно малые дети, обнимаемся, плачем. Деникин упал на землю. Целует её. Россия, говорит, мать родная. Показывает Георгиевские кресты: «Все сохранил!» Ну, и конечно, мы решились держаться вместе.

– Воссоздать банду! – подытожил Попов.

Май-Маевский снова начал терять терпение, лицо его покрылось пятнами, глаза под пенсне слились в две щёлочки. Он налил себе полный стакан коньяку и выпил. Потянулся за вторым, но передумал. Потом не удержался и передумал ещё раз.

– Не банду, так вы изволили выразиться, а быть вместе, как полагается боевым товарищам. Читать вместе газеты, думать, обсуждать, коим образом спасти Россию в теперешних условиях.

– Что же вы придумали?

– Мы собираемся каждую пятницу у Махмуда Эйвазова.

– Кто это?

– Махмуд Эйвазов – дед-долгожитель с советской марки. Место хорошее, горы и от любопытных глаз подальше. Эйвазов предоставил свою марку в наше распоряжение… Там у него только внучка, посторонних нет. Ещё с нами Чан Кай Шек.

– Кто? – не понял Попов.

– Китаёза косоглазый, – Май-Маевский развёл пальцами глаза в стороны и сделался похож на толстого китайца.

– Чан Кай Ши? Откуда он?

– От верблюда, – бесцеремонно ответил генерал. – Так вот, мы решили, настала пора действовать. Наша новая организация названа «Возрождённая Россия» Для начала решили поймать ночью рабочего или праздношатающуюся колхозницу и навести на них шороху.

– Принялись за старое, стало быть, – промолвил мой друг.

– Припугнуть, не более, – занервничал Май– Маевский. – Вылазка боем, психическая атака.

– Дальше, – Попов внимательно слушал. Его пальцы хрустнули, а в лице, холодно-равнодушном лице не дронул ни один мускул.

– Дальше надо было тянуть жребий, кто пойдёт на задание. Первому выпало идти Колчаку Александру Васильевичу. Он человек дела. Назначили день. Чан Кай Шек распланировал.

– Вы уверены, что это Чан Кай Ши? – снова спросил профессор.

– Да-да, – кивнул генерал, – А через неделю – ни Колчака, ни колхозницы. И никаких следов.

– Хм. Интересно, – принялся тереть переносицу мой друг. – Вы можете вспомнить, день и час, когда это произошло? Это может оказаться крайне важно.

– Разумеется. Примерно дней пять назад. Если вы мне дадите календарь, я скажу точно. Мы собираемся по пятницам, стало быть, я скажу вам и день, и число.

– Прекрасно, – кивнул Попов. – Давайте дальше.

– Колчак ушёл, – мямлил Май-Маевский.

– И пропал вместе с колхозницей, понятно.

Непонятно. Колхозница вроде жива-здорова. От Колчака ни слуху, ни духу, а он не той породы, чтобы так просто… – наклонил голову Владимир Зенонович, расстёгивая китель. – Жарко тут. Нет у вас выпить? Пошёл и, как говорится, в воду канул. Сволочи, прошу прощения, колхозники. А следующая очередь – моя.

– Вы испугались?

– Я человек военный и никогда не боюсь, – почти выкрикнул генерал и дрожащими руками взялся за стакан.

– Нет ли у вас в организации женщин? – спросил я генерала. – На мой взгляд, если искать предателя, то среди этого говорливого народа.

Но Владимир Зенонович покачал головою.

– Нянек нам не надобно. Обходимся без баб-с.

В кабинете царило молчание. Стучали ходики. Я смотрел на лицо профессора. Оно выглядело хмурым.

– Вы хотите, чтобы я взялся разыскать пропавших? – спросил Попов.

– У меня нет ни идей, ни зацепок, где искать. Отказаться – значит предстать трусом. Что для меня неприемлемо. Пойти в полицию – нас снова упекут на десятилетия. Ещё и предателем останусь. Если идти… тут явная ловушка.

– Ничем не могу вам помочь, – поднялся Попов с кресла. – Мой вам совет: отправляйтесь-ка, пока не поздно, с повинной к властям.

Май-Маевский встал и подошёл ко мне. Он церемонно, с поклоном пожал мою руку своей мокрой ладонью.

– Я, признаться, не очень рассчитывал на вашу поддержку. Подумал использовать последний шанс. Ход конём, так сказать.

Потом тяжело, пошатываясь, встал, картинно пожал руку Попову, будто прощался с нами навсегда, и хотел в ту минуту остаться в нашей памяти человеком вежливым. Из заносчивого и шумного генерал превратился в больного одышкой человека, приговорённого к смерти. Он даже слегка уменьшился в росте. Мне стало его жаль. Я и мой друг проводили его до двери. Май-Маевский был сильно пьян. В прихожей он с усилием натягивал шинель, никак не мог попасть в рукав.

Вот Май-Маевский приложил два пальца к фуражке, вот нажал на рукоять двери. Лишь тогда Александр Степанович снова заговорил: – Я предлагаю вам сделку, хотя это и не в моих правилах. Я готов взяться за расследование происшедшего. На одном условии.

– Да? На каком же?

Словно в узкую щель, лёгким сквозняком надежда снова заскочила в полузахлопнувшуюся дверь и выросла перед генералом. На моих глазах Попов, фигурально выражаясь, разжаловал его в рядовые.

– Вы даёте обязательство, ежели вам суждено будет выжить, никакой противозаконной деятельностью более не заниматься. Кроме того, вы дадите нам с Алексеем Максимовичем письменное в том заверение. Я же постараюсь не доводить до сведения полиции сказанное вами.

– Если я откажусь, как крейсер «Варяг»?

– Потонете, – холодно отозвался Попов.

– Я попался на крючок, словно глупая рыбёшка. Удар по мужским половым органам

(Владимир Зенонович часто употреблял в своей речи крепкие русские выражения. Как советский писатель, воспроизвести их не могу, полагаю необходимым заменять синонимами).

– Вы теперь донесете в полицию? – тревожно спросил генерал.

– На крючок, говорите? Вы сами крючок запихали себе в рот. И со страху залили коньяком.

– Это шантаж! – закричал генерал.

– Выбор у вас невелик. Только позорная капитуляция, – сделал неопределённый жест Александр Степанович.

– Русские не капитулируют, а заключают перемирие, – генерал протянул руку.

– Версальский мир всё лучше, чем Брестский, – добавил я.

Тогда Владимир Зенонович ухмыльнулся.

– А вы и впрямь непростой человек.

Через пять минут мы снова сидели в кабинете, где Май-Маевский чувствовал себя если ещё не на допросе, то, как минимум, в кабинете у следователя.

– Советую вам быть предельно откровенным, – начал Попов. – Помните, что любая деталь может оказаться важной. Итак, мы остановились на том, что вам выпал жребий идти «припугнуть» прохожего и поглядеть, что из этого выйдет. Когда, кстати, вам идти на дело?

– Послезавтра.

– Плохо, времени не остаётся.

– Да. Вот это мне выдали, – Владимир Зенонович полез в нагрудный карман и вытащил небольшой коричневый кружок с иероглифами.

– Что это такое? – поднял я брови.

– Это китайское колесо счастья, – легко отозвался генерал, как будто дело шло о лотерейном билете.

– Причём здесь колесо счастья? – в один голос спросили мы с Поповым нашего гостя.

Он лишь отмахнулся.

– Видите ли, в нашей организации, я уже говорил, есть один китаец по имени Чан Кай Шек. Или Чингисхан, как мы его называем промеж себя.

– Вы говорили, да, – профессор принялся с усилием тереть подбородок. – Загадочная личность.

– Не такая уж и загадочная. Китайская марка, – пожал плечами генерал. – Очень толковый. Его, кстати, Александр Васильевич Колчак, Верховный Правитель, к нам привёл. Всю организационную работу тащит.

– Понятно.

– Это Чингисхан предложил. Тот, кому выпадает идти на задание, получает нечто вроде напоминания.

– Чёрная метка? – спросил я.

– Не чёрная. Марка колеса счастья коричневая. Мы все немного романтики. Без романтики, согласитесь, зачахнешь в пыли.

– Вам придётся взять бумагу и перо и описать всех, кто имеет отношения к вашей группе, – промолвил Попов.

– Организации, – вновь поправил Май-Маевский.

– Боюсь, теперь это неважно. Напишите все имена, кто какую играет роль.

Затем Попов поманил меня.

– Пойдёмте, Буревестник, выйдем и не станем мешать Владимиру Зеноновичу.

Когда мы вышли из кабинета, Владимир Зенонович вовсю давал свои «показания». Он подписал письменное согласие более не участвовать ни в каких революционных кружках и объединениях, ставящих целью свержение существующего строя. Поставил дату и лихо расписался. Теперь наш гость пытался вспомнить и описать, кто и чем занимался в его подпольной организации. Попов попросил не упустить из виду ни единой, даже самой незначительной детали.

Невольно нам пришлось залюбоваться, как скоро и легко генерал орудовал пером. Ведь Май-Маевский совершенно не держался на ногах. Отблески мысли гуляли по его заплывшему жиром лицу, озаряя его улыбкой или, наоборот, заставляя хмурить брови. Мне бы такую скорость письма. Я и на трезвую-то голову еле ворочаюсь. Без сомнения, именно такие люди командуют на фронте армиями. Я спросил Александра Степановича, закрывая за Май-Маевским дверь: – Почему вы поначалу отказались, а потом решились взяться за это дело?

Говорил я вполголоса.

– Что оставалось делать? – ответил Попов. – Если ни тюрьма, ни ссылка не способны изменить людей вроде Май-Маевского, так попытаемся воздействовать на них данными ими самими письменными обязательствами. Патриотизм и долг они понимают по-своему. В награду, если распутаем дело, получим развалившуюся террористическую группу. Чем не благородная цель? И ещё – у меня есть личный мотив. Когда мы доберёмся до истины, я непременно расскажу вам о нём.

– Всё же, вы слишком уж несправедливы к генералу. Он романтик, борец за идею, а вы про него – «банда».

Попов посмотрел на меня с укором.

– Вам как литератору, Буревестник, должно быть известно: группа мужчин, находящаяся без определённых занятий долгое время в одном месте, социально опасна.

– Вы слишком категоричны.

– Допустим. Вариант героев книги «Трое в лодке, не считая собаки» – самый невинный. Наши генералы ещё и привыкли командовать. Не забывайте, они царские генералы, для них солдаты – люди низкого сословия.

Меня всегда удивляет, как столь замечательный учёный-электротехник видит и социальную сторону жизни. Я захотел было пожать руку моего верного друга и потянул свою. Но вместо ответного прикосновения кожи ощутил у себя на ладони круглый картон. Я поднял поближе к глазам кружочек с иероглифами, пытаясь его разглядеть. На картонке приклеена была марка. Тонкой кистью нарисовано было рулевое колесо корабля, испещрённое изящными нитками иероглифических знаков. Никаких других объяснений увиденному, кроме того, что колесо нарисовал моряк, я не мог дать.

– Что он означает, этот штурвал парусника? – спросил я, ни к кому не обращаясь, и услышал в ответ голос Попова: – Счастье.

– Как вы сказали? Счастье?

– Так, по крайней мере, утверждает господин Май-Маевский.

– Вы знаете, – проговорил я медленно, напрягая лоб, – вы знаете, я читал в одном романе про клуб самоубийц. Похоже, неправда ли?

В ответ Попов лишь покачал головой.

– Маловероятно.

Наконец, генерал отдал бумагу Попову, распрощался, поклонился и вышел, чуть не налетев на косяк.

Я смотрел, как он идёт, спотыкаясь и размахивая руками, будто гигантскими крутильными весами. Со стороны казалось, что неведомая сила постоянно толкает его прочь с дороги.

– Александр Степанович, – вскрикнул я. – Поглядите, как ваша сила действует.

– Какая сила? – недоуменно воззрился на меня Попов.

Я сказал то, что успел понять из лекции Попова:

– Сила Лоренца.

Главное в любом деле – подготовка

После ухода Май-Маевского я пребывал в крайнем нервном возбуждении. Моё смущение поймут те из любезных читателей, коих, как и меня, нечасто радуют визитами генералы. А тут явная тайна и пропавшие люди. Вот и пусть после этого Александр Степанович говорит: «не говорите о том, чего не знаете!» Это он про силу Лоренца, которую я неправильно, с точки зрения физика, помянул. А как же неправильно, если тайна? Если какой-то неведомый магнит притянул нас троих, подобно частицам воды? Ох, чует мое сердце – затянуло нас в вихрь. И какие крутильные весы измерят его силу?

Генерал оставил после себя подробный отчёт и имена членов подпольной организации, которые не один десяток лет собирались переустроить жизнь в нашем альбоме на новый лад. Я понял из его бумаг, что организация ставила целью постепенный захват власти. Запугиванием и террором обратить на себя внимание. Выйти из тени, потом поднять массы, действовать решительнее по всему альбому. Главной идейной силой можно было считать Колчака. Теоретиком революции хотел себя видеть Май-Маевский. В роли организатора выступал Чан Кай Ши, у которого имелись помощники-китайцы.

– Меня сбивает с толку Чан Кай Ши, – потряс листком Александр Степанович. – Он же Чан Кай Шек, он же Чингисхан. У нас в альбоме китайских марок никогда не водилось. Колчаку это должно быть доподлинно известно. Зато с эдакой бумагой нас бы приняли в полицейском участке, как героев.

– Вы радуетесь, будто школьник, – урезонил его я. – А ведь дело нешуточное.

– Правда ваша, – развёл руками мой друг.

– Взялся за гуж – полезай в кузов, – вспомнил я народную мудрость.

– Никогда не слыхал такой пословицы, – сказал Попов. – Взялся за гуж – не говори, что не дюж. А кузов тут ни при чём. Но вам как писателю виднее, Буревестник.

Я принялся нервно расхаживать по комнате. Доски пола скрипели под моими ногами.

– Ох, чует моё сердце, вляпались мы с вами, Александр Степанович.

– Вы сами притащили ко мне его, – кивнул на окно Попов. – А теперь вздыхаете, будто гимназистка.

– Владимир Зенонович рассказывал мне о своих скитаниях. Мне его стало искренне жаль. Что мне было с ним делать? И потом, я не предполагал, что дело зайдёт так далеко.

– Да, я понимаю. У вас доброе сердце. Это я слишком суров к людям. Мне его тоже жаль, а больше всего неприятно, что они опять занялись Бог знает чем. Поступили вы правильно, Буревестник, когда привели Май-Маевского ко мне.

Признаюсь, похвала из уст моего уважаемого друга всегда мне приятна. С некоторых пор я чувствую некоторое духовное единение с Поповым. Поэтому я вдруг ощутил, будто тёплая волна благодарности судьбе за такого друга прошла по телу, а глаза наполнились влагой. Но я быстро справился с минутной своей слабостью и снова в раздумьях принялся мерить шагами комнату.

– Скажите, Александр Степанович, чем мы станем теперь заниматься? И есть ли у вас план?

– У меня пока никакого плана нет. Есть только гипотезы. А чем нам заняться, более или менее понятно.

Я снова почувствовал уверенность. Если Попов знает, в какую сторону вести расследование, значит, мы загадку решим.

– Да вы успокойтесь, Буревестник. И не мельтешите по комнате будто маятник Фуко.

Пришлось сесть.

– Нам ясно, что заговорщики собираются в доме Эйвазова. С ними китаец. Я вполне могу допустить, что именно оттуда, с марки Эйвазова, и пришёл Май-Маевский. Генерал говорил, они там квартируют. И забрёл он к вам, потому что, как говорится, по дороге. Не будь вас, он, вполне вероятно, направился бы прямиком ко мне.

– И вы спустили бы его с крыльца, – добавил я.

– Вы правы, Буревестник, – улыбнулся Попов. – Но какая теперь разница? Знаете, вам в этой истории придётся сыграть центральную роль.

У меня так и подпрыгнуло всё в печёнках.

– Почему центральную?

– А потому, дорогой мой, что ваша кандидатура подходит, как нельзя лучше. Пойдёте на задание сами. А я стану подстраховывать.

Я человек не робкого десятка, читатели знают. Я подошёл к столу, налил воды из графина и большими глотками выпил стакан. Потом второй. Перевёл дыхание.

– В логово к бандитам?

– Разумеется. Не к милым вашим англичанам, а к родным, озабоченным спасением России, генералам.

– Вы со мной решили расправиться? Не ожидал, признаюсь, от лучшего друга… Вот она, плата за безграничную вам преданность.

– Ну-ну. Не нервничайте, дорогой Буревестник. Во-первых, риск – дело благородное и добровольное.

– Так то оно так, – начал было я, но Попов меня не слушал.

– Во-вторых, клянусь вам, я буду где-то рядом и не допущу, чтобы и волос упал с вашей головы. Ну, посудите сами, меня все эти революционеры прекрасно знают. Я сорвал их аферу с взрывом мавзолея. Нет, мне и близко соваться в их шайку не стоит. И прежде всего нам надо понять, кто такой этот таинственный китаец. Плюс приютивший заговорщиков Эйвазов. Надо мне им заняться. Времени у нас – в обрез.

Попов достал с полки толстый том «Большой Советской энциклопедии» в рваном переплёте и принялся его листать. В голове моей всё ещё путались мысли, я механически следил за быстрыми пальцами Попова. Идти в самое логово – шутка ли. Нет, дёшево себя не отдам, решил я. Они ещё узнают, кто такой Максим Горький.

– А вот, нашёл, – прервал мои размышления Александр Степанович. – Валият Эйвазов – министерство внутренних дел Азербайджана, замминистра. Нет… Не тот…

На душе у меня опять заскребли кошки. Я посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. «Может, отказаться, пока не поздно?» – мелькнула в голове нехорошая мысль.

– Главное в любом деле – подготовка, – через секунду мой друг уже нашёл того, кого искал. – Эйвазов Махмуд Багир оглы, годы жизни – тысяча восемьсот восьмой – тысяча девятьсот шестидесятый, стапятидесятидвухлетний долгожитель, один из старейших жителей Азербайджана, СССР и мира. Впервые данные о возрасте Эйвазова стали известны после Всесоюзной переписи населения тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. По официальным данным Всесоюзной переписи Махмуду Эйвазову в год переписи было сто пятьдесят лет. Трудовой стаж его тоже является рекордом – сто тридцать три года (по другим данным сто тридцать пять лет) По словам долгожителя «он никогда не пил, не курил и не врал». В честь долгожителя в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году была выпущена серия почтовых марок.

– Позвольте, – переспросил я. – Как же так вышло, что впервые о нём узнали в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году из переписи, а марку выпустили уже в тысяча девятьсот пятьдесят шестом?

– А это вы у составителей энциклопедии спросите, – закрыл книгу Попов. – При помощи генерала вам предстоит проникнуть в тайну и пронюхать, правда ли, будто почтенный Махмуд Багир оглы никогда не врал, как не врала энциклопедия.

Дом Махмуд Багир оглы Эйвазова