Марки. Филателистическая повесть. Книга 2

– Ах, вот вы про что! Это же машина для тренировки мускулов, велотренажёр.

– Что же, старик крутит педали и никуда не едет?

Мне представилось, как одинокий, всеми забытый Павлов сидит на своём неподвижном велосипеде и думает, что несётся вперёд, оставаясь на месте.

– От одиночества и ужаса смерти уехать пытается, – сказал я.

– Вам пора браться за новый роман, – улыбнулся Попов. – Знаете ли, дорогой друг, творить добро куда как проще, если взывающий о милосердии учтив и благовоспитан. А если нет? Как быть тогда?

– Вот именно, – не мог не согласиться я.

– Пусть и он удостоится нашей милости, – промолвил мой учёный друг.

– Вот именно, – снова не мог я не согласиться, – А где, кстати, его жена?

– М-м, готов поручиться, такого характера, как у Павлова, и святой не выдержит. Не удивлюсь, если жена его оставила. Я где-то читал, что и настоящий Павлов был страшно вздорным человеком. Вот, выходит на марке его точно нарисовали. Теперь любуйтесь на его изображение.

– Отталкивающее впечатление.

– К сожалению, дорогой Буревестник, почти в каждом учёном сидит вот такой гордец Павлов. Сделаем выводы.

Окончание истории о пропавшем академике

В доме Александра Степановича я от нервных потрясений и переживаний выпил три чашки чая с малиновым вареньем и засобирался уже идти к себе прилечь и отдохнуть.

– Да, чуть не забыл. Что мы с артефактами делать станем? – задал я вопрос, мучивший меня всё это время.

– Вилки отдадим. Зачем нам они?

– А Цербер?

– Цербер свой долг выполнил, – заключил профессор. – Он, похоже, к нам привязался и сам отсюда не уйдёт. Пусть пока у меня поживёт. Нам же придётся несколько дней регулярно навещать больного.

Попов воспринимал случившееся совершенно спокойно, будто речь идёт не о серебре и чужой собаке. А я никак не мог успокоиться.

– Если бы произошёл взрыв или пожар, когда вы слили в ведро эту вашу кислоту? Чем бы мы стали тушить?

– Пирогами, и блинами, и сушёными грибами, – отозвался Попов.

– Вам бы всё смеяться.

Вместо разъяснений мой учёный друг вышел в лабораторию и принёс оттуда небольшой сероватый пакетик с красным крестом и надписью «Бекингъ Паудеръ» Kings Cross, 1731 г. и протянул его мне. Цербер растянулся у ног Попова и смотрел на меня преданными глазами. Вот же, собака, а всё понимает. Я прочёл «Kings Cross» и воспоминания о поездке в Англию разом нахлынули на меня. «Номер по каталогу Михель 1731», – словно молния пронеслось в моей голове.

– Это оттуда? – показал я пальцем на окно. – Вы получили ответное письмо от Дианы?

– Вовсе нет! – расхохотался Попов. – Уверяю вас, дорогой Буревестник, порошок не имеет к нашей лондонской миссии никакого отношения. Я взял его на кухне, чтобы показать, чем можно тушить пожары. Ведь вы же сами спросили. Так вот, пекарский порошок при добавлении в него уксуса даёт эффект образования пены. Конечно, пирогами и блинами вполне возможно тушить пожары. Вернее порошком. Корней Чуковский взял за основу именно этот химический принцип в своём детском стихотворении «Путаница».

– Не смешно, – парировал я. – Зачем же мешать литературу с наукой?

– Хотя бы потому что литература создала «Науку и Жизнь». Вы и ваши друзья-литераторы подчас слишком усложняете простые вещи и, наоборот, не видите очевидного. Ваш коллега пытался лишь кратко объяснить принцип работы огнетушителя. Современники, как всегда, его не поняли. Не хотите написать статью об этом в ваш любимый журнал?

– Не хочу. После того, как вы испортили посуду, забрали себе чужого пса и могли довести дело до пожара!

– Вы всё с ног на голову ставите, Буревестник, – отозвался Александр Степанович.

– Извольте же тогда поставить ноги обратно на землю!

– Я понимаю так, что не в вилках дело, а в том, как мы с вами вели себя. Смогли мы достичь результата или нет? Есть ли вам в чём упрекнуть себя?

– Мне нет, – отозвался я. – Вы, а не я перепортили добро академика!

– Видите. Вот и идите с Богом.

Мы распрощались, и я заспешил домой. Мне по возвращении всю ночь не давала покоя мысль о пожарном порошке, зашифрованная в стихах таким хитроумным способом. Быть может, и правда – взять и написать статью в журнал?

Мне порою кажется, Попов смеётся надо мной. По глубоком размышлении решил пока повременить со статьёй. Если окажется, что всё это поповские шуточки, позору будет на весь наш марочный альбом.

P.S. В последующие дни я дважды хотел навестить Павлова, нельзя же бросить его одного – хромого, беззащитного, оставленного нами по недоразумению без посуды. Но он всякий раз кричал мне через запертую дверь одни бранные слова и ругательства. В последний мой приход великий учёный запустил в дверь какой-то тяжелой штуковиной. Пришлось прекратить бесполезные попытки проникнуть в дом.

На улице завыла собака.

Детективная история из неопубликованных дневников Алексея Максимовича Горького

В один из ненастных дней дождь зарядил с раннего утра. Он моросил без конца и обещал идти до позднего вечера и всю ночь в придачу. Такими днями так богат наш календарь природы средней полосы, что об этом и не хочется писать. В альбоме – не многим лучше.

Я, признаться, вовсе не ждал никаких гостей и настолько увлёкся чтением статьи о консервировании сливы, опубликованной в одном из последних номеров «Науки и Жизни», что позабыл обо всём. У меня, надо признаться, есть небольшой садик с яблоневыми и сливовыми деревьями, которым я раньше уделял не много внимания. Выясняется, зря.

Доходчиво, ясным языком «Наука и Жизнь» объясняет, как при помощи нехитрых приёмов совершить настоящее кулинарное чудо: изготовить прекрасное варенье.

Чтение настолько захватило моё воображение, что я не обратил внимания на стук в дверь. Лишь настойчивое повторное постукивание, переходящее в барабанную дробь, вывели меня из размышлений. Я поспешил к двери.

На пороге стоял человек среднего роста, лет шестидесяти. Сапоги его были забрызганы грязью. На моём госте красовалась фуражка и шинель, какие носили в царской армии. Одутловатое нездоровое лицо покраснело от ходьбы, непомерный живот мешал поворачиваться. Видимо моему гостю тяжело было передвигаться, и он страдал одышкою. Лоб вошедшего покрывали капли пота или дождя. Дышал он, как загнанная полковая лошадь. Поначалу я решил, что имею дело с неким железнодорожным инженером, зашедшим по случаю попросить о каком-нибудь одолжении.

Однако, когда незнакомец без разрешения вошёл и отрекомендовался, приложив пальцы к козырьку фуражки, я понял свою ошибку.

– Генерал-лейтенант Май-Маевский. Позвольте же мне, наконец, снять мою одежду, господин Горький!

Не сразу пришел я в себя. Я, честно говоря, не люблю людей нахрапистых, даже и в генеральских чинах. Но делать нечего, военной силе приходится уступать. С учтивостью человека, побывавшего в Англии и в Соединённых Штатах, перенявшим грамматику благовоспитанности, я сделал приглашающий жест.

Незнакомец достал из широкого кармана штанов огромный носовой платок, более напоминавший половую тряпку.

В самом деле, использовал он её по назначению: принялся, сопя, вытирать сапоги. Мне не оставалось ничего другого, как помочь ему повесить мокрую шинель и пригласить пройти. Когда вытирание сапог закончилось, вошедший удостоил меня парой слов: – Разрешите представиться. Меня зовут Владимиром Зеноновичем. Или Зиновьевичем, если вам трудно выговорить. С моим отчеством всегда путаница. А вы, стало быть, и есть тот самый Горький?

– Позвольте предложить вам чаю, – не теряя достоинства проговорил я. – У меня для знатоков есть особый британский, с жасмином.

– Терпеть не могу англичан, – засопел генерал. – Дайте лучше водки для сугрева.

– Я спиртного не пью.

– Что, недавно бросили? Тогда мы с вами поймём друг дружку. Сам страдаю запоями-с.

– Нет, я запоями не страдаю. У меня другая болезнь. Так я налью вам минеральной воды, а себе – английского чаю, – сказал я, чтобы поставить нахала на место и показать, кто хозяин в доме.

– Будь по-вашему, – генерал показал мне на кухню, будто денщику, – несите чай!

Когда я вернулся с чашками и печеньем, мой гость совсем уже освоился и поглядывал в отметки, сделанные мной карандашом в «Науке и жизни».

– Не знал, что вы интересуетесь садоводством, – вымолвил он.

– Самообразование есть потребность творческого человека любой профессии, тем более писателя, – отозвался я. – Чем могу быть полезен?

Вошедший крякнул и поднял брови.

– Признаться, сбит с толку. Не ожидал получить такой культурный приём. Кто ж предполагал, что большевики так уйдут вперёд. Я сразу заметил в вас человека интеллигентного. Хотя, читая вашу «Мать», и не догадаешься. Вы, наверное, специально там пороли чепуху! – хлопнул меня по плечу Владимир Зенонович.

– Ничего я не порол. Роман «Мать» переписан теперь заново. Я назвал его «Die Mutter Anne Amalie», да будет известно вашему превосходительству, – отвечал я с английской учтивостью.

– Ах, вот оно как!

Говорил генерал быстро и ориентировался в новых обстоятельствах тоже молниеносно. Я рассматривал лицо гостя. Мясистый нос, живые насмешливые глаза под пенсне.

– Угощайтесь и расскажите, что за беда вас привела ко мне? – продолжил я беседу.

– Беда, голубчик мой. Истинная беда. Если бы не она, не сидел бы я сейчас перед вами. Я ведь не к вам шёл, а к вашему другу Александру Степановичу Попову. О нём в альбоме ходят самые настоящие легенды. Дескать, русский Шерлок Холмс. Распутал дело, от которого отказался англицкий Скотланд-Ярд! Вот я и подумал о нём, о Попове. Эх, кабы раньше знать!

– Почему же вы сразу не пошли к нему?

Май-Маевский снял пенсне, протёр его и водрузил снова себе на нос так, что отблеск лампы попал мне прямёхонько в глаза. Я зажмурился. А когда открыл глаза, то лица более не увидел, зато услышал голос, бубнивший в самое ухо.

– Потому, что вы с ним друзья закадычные. А меня он меня не примет, это совершенно точно-с. Хочу просить вас похлопотать…

– Вы уверены, я смогу уговорить Попова?

– Похож я на глупого барана? – прошептал генерал с видом заговорщика.

Я посмотрел на Владимира Зеноновича повнимательней. Лицо и впрямь баранье. Но внешность обманчива. Так впоследствии и оказалось: мой гость был самый натуральный волк в бараньей шкуре. Заговорщик, да ещё какой! Май-Маевский провёл у меня каких-нибудь два часа, а я уже полностью попал под его чары. Я обещал немедленно помочь Владимиру Зеноновичу и похлопотать перед моим учёным другом ради нового знакомого, и мы, наскоро убрав со стола чашки, отправились к Попову.

Договорились так. Я постучу и войду в дом к Александру Степановичу первым. Владимир Зенонович спрячется в саду. Если же хозяин откажется принять или его не окажется дома, мы вернёмся ко мне и попытаем счастья попозже. Правда, у меня были кое-какие сомнения. Май-Маевский был слишком уж толст. Живот не давал ему возможности нигде укрыться и буквально выдавал его с головой в любом месте.

В своё время ваш покорный слуга бывал на фронте. Мне доподлинно известно, как важна в военном искусстве маскировка. Случись моему гостю попасть в ту передрягу, в которой побывал я, генерал мгновенно бы погиб, получив пулю в живот.

К счастью, Александр Степанович оказался у себя. Сперва я услышал за дверью весёлый лай Цербера, узнавшего меня. Потом дверь отворилась.

Цербер нарушил все планы. С радостным лаем он кинулся в кусты, где и вцепился в шинель генерала.

Раздались нецензурные выражения и крики. Прятаться более не представлялось возможным. Май-Маевский бился храбро. Но какая уж тут маскировка! Короче говоря, Май-Маевский демаскировался и ждал, пока не подошёл Попов и не освободил несчастного генерала от наседавшего пса.

– Что это за дьявольская собака? – не мог прийти в себя генерал.

– Тихо, Цербер. А-а, старый знакомый? Владимир Зенонович, если не ошибаюсь? Ваше превосходительство что-то потеряли на моём участке?

Генерал только сопел.

– Это я во всём виноват, – сказал я, – Мне не хотелось, чтобы вы сразу указали генералу на дверь. И я придумал спрятать Владимира Зеноновича в кустах.

Неловкую тишину нарушил Александр Степанович.

– Время обеденное. Соблаговолите войти, – пригласил он, уступая генералу и мне дорогу. – Обед как раз поспел. Я сегодня упражнялся в приготовлении утки.

– У-у-у! – обрадовались мы.

Сила Лоренца

Май-Маевский радостно улыбался. Его не выставили-таки. Однако отведать обеда нам так просто не удалось. Мы вошли, я снял калоши, а генерал, повесив на крюк шинель, некоторое время вытирал носовым платком сапоги. Проходя мимо рабочего стола профессора, я заметил гору проводов и незнакомое устройство с картонной трубой, торчащей кверху.

– Вы изобрели новый радиоприёмник? – поинтересовался я, показывая на трубу. – Через трубу пойдут сигналы?

– Нет, мой друг. Гораздо более интересное устройство. Мне в голову пришла недавно мысль, что бури и ураганы суть явления электростатической природы.

– Электростатической, когда противоположности сходятся? – произнес генерал, и хотел уже было пройти в столовую.

Но Александр Степанович остановился возле своего устройства и принялся объяснять: – Знаете ли вы, господа, что все ураганы в Северном полушарии крутятся против часовой стрелки, а южном – наоборот, по часовой?

– А там всё вверх ногами, – заметил Май-Маевский. – Я побывал в Австралии-с. Нет ничего хуже.

– В зоне экватора ураганы отсутствуют, – и ухом не повёл Попов, – далее на север и на юг, приблизительно до 25-го градуса северной и южной широты начинается зона зарождения ураганов.

Я достал блокнот и принялся писать. Обед откладывался. Генерал приуныл.

А профессор продолжал учить:

– В центре урагана находится зона абсолютного штиля. Это есть так называемый глаз урагана. Вокруг глаза с огромной скоростью крутятся нисходящие и восходящие потоки влажного воздуха. Но какая сила закручивает этот воздух всегда в одном направлении, – задал я себе вопрос. И вот что мне пришло в голову, – Попов повернулся к своей машине. – Господа, наша Земля имеет магнитные полюса, иначе говоря, планета представляет собой гигантский магнит. Линии магнитного поля огибают Землю и пронизывают всё пространство на тысячи километров вокруг планеты. Мне пришла в голову идея, что каждая молекула воды – диполь, то бишь, маленький магнитик. Молекулы воды закручиваются в поле Земли, подобно небольшому вентилятору, лопасти которого – атомы. Все молекулы вращаются хаотически, но так как их число огромно и вращаются они вместе, то раскручивается вихрь. Для доказательства своей теории я и построил установку. Через трубу вентилятором гоню влажный воздух, магнитные катушки намотаны на трубу и создают внутри поле. А на выходе из трубы – небольшой вихрь. Впрочем, полюбуйтесь.

– Что это за верёвочка с ложечками? – спросил я

– Это самая тонкая часть установки, крутильные весы, – пояснил профессор, – для измерения силы вихря.

На рабочем столе рядом с машиной инженера лежало несколько исчирканных рукой моего друга бумажек. Наш гость постучал ногтем по картонной трубе, похожей на дымоход, и уважительно покачал головой. Я же по писательской привычке переписал увиденную мною мельком абракадабру себе в блокнот.

Fл = q[VB]

Александр Степанович с лёгкой улыбкой заглянул в мой блокнот.

– Вы записали очень важную формулу, Буревестник. Fл – сила Лоренца.

– Э? – спросил я.

– Представьте себе, магнитные линии пронизывают всё пространство кругом. На каждый заряженный объект действует эта сила.

– И на нас с вами? – удивился я.

– Ну, разумеется, ведь наше тело на 70 процентов состоит из воды, а молекулы воды – магнитные диполи. Но мне кажется, я слишком долго испытывал ваше терпение, господа. Пойдёмте же в столовую, милости прошу отобедать.

Владимир Зеновнович не заставил себя долго упрашивать. Мы помыли руки и пошли есть. Мой новый знакомый был любителем вкусно поесть. Выпитый им у меня английский чай только раззадорил его аппетит. Когда все мы уселись перед жареной уткой, генерал засунул чистую салфетку себе за воротник и взял нож и вилку, глядя в пустую тарелку.

– Утка под французским соусом! – с видом фокусника объявил Попов.

– Французишки – хилые вояки, – сказал генерал. – И соус ваш французский наверняка такой же хилый, господин профессор.

– В таком случае я соус вам наливать не буду, – сказал Попов. – Ешьте, если угодно, всухомятку.

– Нет-нет, отчего же-с, я попробую, – запротестовал генерал. – Про соус – это, знаете, у меня вырвалось непроизвольно. Военная привычка, после кампании 1914-го года.

Наш гость набросился на утку, словно увидел жареную птицу впервые. Я давно заметил, что у людей есть две страсти, которые глубже и крепче других сидят в них: привычка вкусно и много есть и жажда половых развлечений. Хоть ты что с ними делай! Но не станем отвлекаться. Поповская птица была и впрямь хороша.

– Простите покорно, я и правда одичал, – извиняющимся тоном начал Май-Маевский, чуть утолив голод. – Шутка ли сказать, пятьдесят лет пропадать в альбоме на последней странице… Ни одного русского человека. Одни зебры и кенгуру.

– Александр Степанович, вам будет интересно послушать драматическую историю нашего гостя, – поддержал разговор я. – На долю его превосходительства выпало немало приключений.

– Что ж, я слушаю вас.

Генерал ещё не закончил жевать, но уже принялся рассказывать, вытирая салфеткой рот.

– Вы, конечно, меня помните, Александр Степанович? Нам довелось встречаться.

– При весьма неприятных обстоятельствах. Я сдал вашу шайку в полицию.

– Я не шайка… Я… Короче говоря, Алексей Максимович, – Май-Маевский повернул ко мне голову. – Послушайте. Мы – особые марки. И в этом беда русского народа.

– Это не беда русского народа, а счастье, – прервал генерала Попов. – Дорогой Буревестник, не знаю, говорил ли я вам. У нас в альбоме есть несколько фантастических марок. Фантастические марки печатают не для почтового использования, а для собирателей или для спекуляций. Но суть в другом: они никогда не приходят в обращение. И вот в 1920-м году…

– Да-да, – попытался перехватить инициативу Май-Маевский. – Именно в этом злополучном году-с… мой прототип умер. Настоящий генерал Май-Маевский скончался в Севастополе.

– Настоящий Май-Маевский умер, зато в Берлине вышла большим тиражом серия «Генералы Белой армии». Говорили, серию выпустили немцы или итальянцы. Марка с генералом Алексеевым просто анекдотична.

– Соблаговолите выбирать выражения! – крякнул генерал. – Да, Алексеева просто обезобразили. Надо же написать такое на почтовой марке: «ДОБРОАРМИХ – ЭТО РОССИХ. АЛЕКСЕЕВБ». Но сам Алексеев здесь ни при чём!

– Что это значит? Какая «Россих», какая «Доброармих»? – у меня непроизвольно отвисла челюсть.

– Типографская опечатка, брак, – пожал плечами Попов.

– Видимо немцы хотели написать «Доброармия – это Россия», – пояснил Владимир Зенонович, скривив губу, – но литеры «Я» в типографии не нашлось. И вместо неё взяли «Х». Вот и вышло вместо Добровольческой армии «ДОБРОАРМИХ».

– Хорошо. А почему «АЛЕКСЕЕВБ»? – осведомился я.

Май-Маевский покраснел. Александр Степанович засмеялся.

– Ну, как же вы не догадываетесь, Буревестник? В немецкой типографии не нашлась старая русская буква еръ. Нашлась вместо неё «Б». И эта артель заговорщиков, – продолжал Попов, нимало не смущаясь, глядя в багрово-красное, под стать советскому флагу, лицо Май-Маевского, – банда самозванцев, которая и марками-то не является, попыталась террористическими методами захватить власть. Что за дикость, они не нашли ничего лучшего, как взорвать мавзолей.

– Мавзолей на Красной площади? – не понял я. – Какой, настоящий?

– Не настоящий, разумеется, а с советского блока. Представьте себе – развалины мавзолея и уничтоженный блок! – профессор кивнул на генерала. – Вы же знаете, бесценный блок с мавзолеем к 25-ти летию смерти Ленина, который сейчас торгуется по бешеным ценам? К счастью, мавзолей спасло мужество кремлёвских курсантов, беззубцового кавалериста 1928-го года выпуска, стоявших на посту и обезвредивших в последний момент взрывное устройство, и бдительность вашего покорного слуги, оповестившим о подозрительных людях пост номер один. Я как раз прокладывал телефонный провод из Кремля в мавзолей.

Лицо Май-Маевского покрылось крупными каплями.

– Это была наша ошибка. Мы дорого заплатили за своё головотяпство. Поплатились свободой на долгие годы.

– А чем же вы ещё должны были поплатиться? – возмутился Попов. – Или поплатиться должны были своей жизнью другие?

Разговор Май-Маевскому не просто не нравился. Глаза под стёклами забегали. Я чувствовал, что не будь генерал вынужден здесь сидеть, он, не медля ни секунды, отправился бы восвояси, прихватив с собой по военной привычке недоеденную утку. Но огромным усилием воли он сдержал приступ бешенства. Цербер, вилявший всё время хвостом, насторожился.