Состязание. Странствие

После Руалд без тени кичливости говорил, что он видел опасность. Понимал, что Жерлаш делает как раз то, чего нельзя было делать. Но, говорил Руалд, никто не спрашивал моего мнения. Поэтому я молчал. Угодничество? Возможно. В таком случае угодничество в сплаве с самообладанием. После нескольких недель ледового плена Жерлаш, свалившись от болезни, пишет завещание.

Фактическим руководителем остается Руалд Амундсен. Но в одном Жерлаш непреклонен:

— Кровь никому не пить!

Столь же непреклонна воля Руалда:

— Все должны пить кровь!

Но члены команды «Бельжики» боятся сырого мяса больше, чем смерти. Поговаривают, что этот норвежец задумал всех прикончить, принуждая их пить кровь.

За этот год во льдах Руалд проникается глубоким уважением к американцу доктору Куку. Много позже случилось так, что Кук, вернувшись из Арктики, заявил, что достиг Северного полюса. Его уличили в обмане. Сверх того, Кук был пойман на денежных махинациях и очутился в тюрьме в Канзас-Сити. К тому времени Амундсен приобрел мировую славу. Он приезжает в Канзас-Сити с лекцией. Посещает в тюрьме своего друга. Американские газеты обрушиваются на него с нападками. Дескать, Амундсен стал на сторону жулика. Амундсен должен был это предвидеть до того, как постучался в тюремные ворота. Но, как всегда, он был непреклонен.

О чем говорили они с Куком, никому не известно.

Может быть, о матросе на «Бельжике», который заболел манией величия, меж тем как Данко ждал смерти?.. О крадущихся шагах на палубе, о звуке разбивающихся льдин, похожем на крик погибающего человека? О Данко, который вскакивает на койке, бодает подволоку, теряет сознание, снова приходит в себя и кричит:

— Не один я умру!.. Играй со мной в карты!..

Возможно, они говорили о последнем странствии Данко. Его тело опускают в полынью. Серый рассвет занялся надо льдами, над судном, которое накренилось так сильно, что люди должны держаться за канаты, ступая по наклонной палубе. Вся команда, включая руководителя экспедиции, барона де Жерлаша, выбралась на палубу. Они словно ходячие трупы — желтые, отощавшие, большинство без зубов. Только двое сохранили силы и румяный цвет лица: те, что пили кровь.

Данко зашивают в парусину. К ногам привязывают груз. На леденящем ветру произнесены положенные слова, после чего Руалд и доктор Кук спускают тело за борт. Покойник становится в воде торчком. Медленно погружается. Две льдины трутся друг о друга с причудливым звуком; кажется, это смеется покойник.

Дело обстоит так, что либо они выберутся изо льдов, либо все погибнут. То тут, то там открываются разводья, но снова закрываются прежде, чем удается вывести судно на волю. И здесь доктору Куку приходит в голову идея: они должны прорезать себе путь из плена. Руалд поддерживает его. Двум сильным волям противостоят много слабых. У команды нет сил для работы. До ближайшего разводья сотни метров, а у них нету приличных пил, они обречены оставаться во льдах. Обречены на смерть.

Но многим слабым волям противостоят две сильных. Амундсен до конца жизни не забывал о своей благодарности доктору Куку. «Бельжика» вышла изо льдов.

Знаем ли мы, чего это стоило даже самым сильным? Где лежит предел, за которым душа надрывается? Когда они встретились в следующий раз, один из них был мошенником. Другой судился с собственным братом.

* * *

Есть снимок, на котором Руалд Амундсен сидит в люльке, подвешенной к воздушному змею. Очевидно, фотограф был специально приглашен. Амундсен висит довольно высоко над землей, на нем цилиндр, крахмальный воротничок, перчатки, лаковые полуботинки. В богатыре есть что-то от барышни. Так и кажется, что он пользуется губной помадой. Зная, что его будут фотографировать, он печется о своем достоинстве — мещанин, который не считает возможным шокировать публику, снимаясь без перчаток. Оригинальный в выборе вспомогательных средств — предполагалось, что воздушный змей обеспечит лучший обзор, поднимая его надо льдами, — он до неприличия пристоен в своих манерах. Он никогда не прекословит тем, кто, в его понимании, занимает более высокое положение в обществе. Постепенно у него вырабатывается привычка возражать любому из подчиненных, кто в чем-либо не согласен с ним.

В 1900 году происходит первая встреча Амундсена с Нансеном. Один уже известен миру, другой — всего лишь возвратившийся из плавания штурман; никто не уделил ему внимания, мало кто знает, как он жаждет славы. Читая то, что писал об этой встрече Амундсен четверть века спустя, мы можем представить себе его униженную позу при входе в дом Нансена, его смиренное поведение в доме, чувство глубокой благодарности, с которым он уходил. И сверх того — о чем он, естественно, умолчал — оттенок зависти. Встретились два весьма непохожих человека. Один — с крупным черепом и умом большого масштаба, светский человек, знающий толк в политических интригах, не робеющий ни перед кем, ученый, не чурающийся великих проблем и вместе с тем способный подурачиться. Другой — замкнутый, лелеющий свое «я», чувствительный, болезненно реагирующий на всех скупящихся на славословия в его честь, мелочный, весь кругозор которого сводится к точке на карте, где никто еще не бывал и куда он должен прийти первым. Как раз это ему удалось.

Он гений и рычащий тигр, и он тряпка, кланяющийся без нужды низко, когда уходит. Вряд ли они понравились друг другу. Они никогда не станут друзьями.

После Амундсен обманул Фридтьофа Нансена. Пошел на умышленное умолчание — стало быть, солгал.

При первой встрече Амундсен излагает свой план найти Северо-Западный проход[2]. Нансен обещает ему всяческую поддержку.

* * *

Он стоит в наполненной водой плоскодонке, проверяя герметичность смазки на сапогах. Мазь для обуви — одна из многих проблем для человека, который замыслил найти Северо-Западный проход. Он купил «Йоа» — суденышко чуть больше черпака, длиной всего в несколько метров — соринка в океане; многие воспринимают это как смертельный приговор. Теперь он занят покраской «Йоа». И стоит в воде в смазанных сапогах. Каких только мазей не перепробовал, и ни одна не годится. Смешивал разные жиры, перемазываясь с ног до головы, варил, бранился, плевал в варево, даже добавлял в него собственную сокровенную влагу. Снова и снова проверял результат — шесть часов должен сапог стоять в воде, не промокая. И наконец он добился своего.

Экспедиции надо было взять с собой снаряжения на пять лет, 1800 дней, а потому следовало основательно все продумать, прежде чем действовать. Подготовка длилась два года. Вот он, человек за кулисами: одинокий мастер, повелитель, расспрашивающий сведущих людей, воздерживающийся от оценки ответов и следующий собственными путями. Сэр Джон Франклин[3] пробивался в Северо-Западный проход на двух больших судах со 134 человеками команды. Никто из них не вернулся. В последующие десять лет было послано 50 спасательных экспедиций. Многие потерпели аварию. Человек, который в Тромсё испытывает мазь для обуви, пока здесь ремонтируется «Йоа», избрал прямо противоположный путь. Маленькое суденышко, которому не так страшны мели. Маленькая команда, люди, умеющие делать все необходимое, а сверх того от них мало что требуется.

Так по какому же принципу подбирал он людей? Не только по принципу послушания, хоть это и было первой заповедью. Когда изучаешь всех тех, кто следовал за ним, вырисовывается общая картина. Все они были умельцами. И возможно, это было не менее важно, чем обладать физической силой и хорошо ходить на лыжах. Мастера своего дела — это главное; притом, как уже сказано, послушные ему, руководителю. За все годы только один из его сотрудников погрешил против этого требования. За что и был исключен из отряда, который затем покорил Южный полюс. Требование беспрекословного послушания от подчиненных совсем не обязательно толковать как признак высокомерия. Сторонник системы в делах, он знает, что именно такая экспедиция, небольшая, с сильным руководителем и людьми, которые преклоняются перед ним, более всего может рассчитывать на успех. А в успехе заключено все счастье.

Так в нем растет и укрепляется это свойство: потребность в покорности со стороны других. Надо думать, чем дальше, тем больше радости доставляло ему сопоставление малости его команды с собственным величием. Зараза налицо, где-то в глубине таился зародыш душевного надлома. Под конец жизни его высокомерие станет очевидным для многих.

Но на пути через Северо-Западный проход он — умный руководитель, способный, когда требуется, и на смирение, молодой, сильный, несгибаемый.

Всякая экспедиция, отправляющаяся в неведомое, остро нуждается в деньгах. Так и здесь. У него еще нет громкого имени; да и став всемирно известным исследователем, он будет вынужден попрошайничать. Человек в непромокаемых сапогах стирает с пальцев жир. Тщательно вытирает руки старой газетой. Подправляет бородку портновскими ножницами; заключает, что надобно сменить брюки. Заходит за упаковочные ящики и переодевается. Меняет также лицо. Надевает крахмальный воротничок. Обнаружив на воротничке жирное пятно, выворачивает его — умелец! — наизнанку. Делается смиренным угодником, подбирает льстивые слова, с поклоном отворяет тяжелые двери, с поклоном выходит обратно. Льстит толстосумам словами о том, что деньги — знак нравственной силы. По пути домой блюет в подворотне. Расстается с частицей своей души.

В нем зреет холодное презрение к людям. Нужда в деньгах не покидает его до конца жизни, и он носит крахмальный воротничок, чтобы скрыть этот изъян.

Незадолго до выхода «Йоа» в море — они уже в Христиании — один из поставщиков требует, чтобы судно конфисковали и Амундсена арестовали за долги. Амундсен никогда потом не называл фамилию этого поставщика, скорее всего из тактических соображений — ведь могла понадобиться помощь других фирм, связанных с этим человеком. Сейчас он действует оперативно. Ночью собирает команду, и «Йоа» выходит в море.

Описывая чувство свободы, испытанное им у маяка Фердер, он не скрывает своей радости. И — в виде исключения — находит искренние слова для выражения подлинных чувств. Бежав от денежных проблем, защищенный барьером высоких волн в фьорде, в обществе горстки послушных людей, охотно следующих за ним навстречу приключению, он счастлив.

Зимовщик он непревзойденный. К ледяной пустыне относится как богомолец к распятию. Страха смерти не ведает. А может быть, как раз ведает, но трезво обдумывает проблему. Знает, что в страхе смерти содержится вызов: он усугубляет опасность провала, а потому необходимо его победить. Амундсен редко говорит о смерти возвышенными словами. Перед лицом последнего врага — или друга — надевает узду на свою скудную лексику.

Отношения с эскимосами строит умно. Нередко выказывает подлинную человечность. Возможно, это тактика. В драматическом эпизоде проявляется его превосходство. Приближается кучка эскимосов, вооруженных луком и стрелами. У Амундсена и его спутников — ружья. Когда эскимосы оказываются на расстоянии выстрела, Амундсен командует:

— Бросьте ружья!

Его люди подчиняются. Тогда эскимосы тоже бросают свое оружие.

Он помогает эскимосам, они почитают его. Он умеет править собачьей упряжкой, спать на снегу. Ведет меновую торговлю и платит хорошо — швейными иглами. Еще одно проявление гения в планировании: на загруженной до предела «Йоа» нашлось место и для швейных игл. Но он умеет быть суровым господином, когда видит в этом смысл.

Кто-то из эскимосов крадет несколько банок консервов. Он созывает их всех, мечет громы и молнии на непонятном им языке, требует выдать виновных — и отсылает их прочь. Никакой пощады, потому что… Впрочем, причин много, но все они сводятся к одной: ты ведь должен победить? Ты за этим пришел сюда? Если они будут красть, могут возникнуть трудности. А это умаляет твои шансы на победу.

Он одолевает проход, который стольких манил и который, строго говоря, никому не нужен. Во льдах у западного побережья ему встречается потерпевший крушение китобоец. Фамилия шкипера — Могг, ему необходимо добраться до ближайшего телеграфа, чтобы вызвать помощь. Амундсену тоже надо туда. Он горит нетерпением известить мир — как и любой на его месте горел бы, а он тем более. Но у него нет денег.

У Могга деньги есть, и приходится победителю сопровождать неудачника через дебри в роли покорного слуги. Амундсен бежит по снегу впереди, за ним следует собачья упряжка, Могг сидит на санях и дремлет. У покорителя Северо-Западного прохода такое чувство, словно его обратили в рабство.

В пути между двумя ночевками он останавливается и говорит:

— Здесь я поворачиваю и иду обратно. Ты без меня не справишься.

Двое мужчин. До третьего — десятки километров. Они меняются ролями. Доходят до цели. Телеграммы отправлены. Деньги удается раздобыть.

Он выходит под белые звезды и благодарит всемогущего бога.

Возможно, думает про себя, что и всемогущему не мешало бы поблагодарить его.

На очереди Южный полюс.

* * *

Прежде чем ближе рассмотреть экспедицию к Южному полюсу, остановимся на некоторых событиях последующих лет жизни Амундсена. Держа их в памяти, нам будет легче понять человека, который победил в гонке к полюсу, введя в заблуждение весь мир. Игра с высокими ставками — и крупный выигрыш для ограниченного гения, унижающегося, когда это требовалось для дела. Человека не такого значительного, каким его считали современники, но значительнее, чем мы склонны полагать.

После возвращения с Южного полюса его ожидала трудная пора. И продлилась она до конца его жизни. Следующие экспедиции не были такими удачными, как две первые. Он задумал пройти через Северо-Восточный проход[4] и дрейфовать через Арктический бассейн, как это сделал Нансен. Началась первая мировая война. Амундсен стал спекулянтом и зарабатывал деньги на немецких подводных лодках. Одновременно он — справедливо — отзывался с презрением о военных действиях этих лодок. Возвратил медаль, полученную от кайзера. Его глаза не видели двойной морали. Это не его область исследований. Описывая этот эпизод, он гордо повествует, как явился к посланнику, зачитал приготовленную речь, поклонился, вернул медаль и ушел. Не без смущения, с хитроватой ухмылкой говорит затем о деньгах, заработанных благодаря тем же самым подводным лодкам.

Новое судно, «Мод», не принесло ему успеха. Дрейф через Ледовитый океан и все, что затем последовало, сулило Амундсену сплошные издержки. Он не совершил ничего выдающегося. Можно сказать, что он постепенно закисал. И одновременно в чем-то делался тверже, если это только возможно; отсутствие страха смерти становится абсолютным. Похоже, что растет его страх перед людьми. Именно в эту пору особенно наглядно проявляется его неприятие всякого, кто не подлаживается под него, лидера.

Трудности усугубляются маленькими происшествиями. Маленькими или большими: перелом руки, ничего катастрофического, но без врача во льдах, когда плечо быстро коченеет, нужна железная воля, чтобы тренировать руку. Приподнимать ее чуть выше каждый день, каждую ночь, а кругом торосятся льды, храпят усталые мужчины, звучат кислые отрыжки, глядят угрюмые лица, ничего не происходит, дни подобны серым мерзлым картофелинам, все истории давно рассказаны, старые анекдоты отдают тухлятиной. И болит рука. А ты попробуй поднять ее чуть выше, чем вчера.

Медведь сбил его с ног и распорол спину. Оперируя своей скудной лексикой, он попытается потом придать этому происшествию забавную окраску: «Будь я ранен в грудь, показывал бы шрам как медаль за отвагу». Затем — отравление угарным газом.

Это самый серьезный несчастный случай в его жизни. Сердце начинает пошаливать. Вернувшись на материк и побывав у врачей, он узнает, что это не шутки: «Поставьте крест на дальнейших экспедициях». И он отправляется в новые экспедиции. Через несколько лет на Аляске совершает самый тяжелый переход в своей жизни: тысяча шестьсот километров на лыжах и собачьих упряжках за шестнадцать дней. Он горд — и по праву.

Кроме того, он ожесточен. Мы ясно видим это. Истерия, которая смолоду таилась, лишь изредка проявляясь, теперь выходит на поверхность. Она опасна — и вместе с тем она источник силы. Он топчется во льдах. Он бродит по колено в мокром снегу. Ничего не ладится, удача не дается ему в руки. Он уже далеко не молод.

Нам мало что известно о женщинах в его жизни.

Быть может, одинокой душе покоем служит одиночество во льдах. С внешними вызовами он умеет справляться. С внутренними проблемами справиться не так-то просто.

Есть, однако, в его жизни трогательный эпизод. Он спасает от гибели двух эскимосских девчушек. Заботится о них, привозит домой. Деловитость и тут не изменяет ему. Девочки учатся в норвежской школе. Слухи, которые, несомненно, до него доходят, он отвергает с едкой улыбкой. Затем отсылает девочек обратно.

Можно посчитать это жестокостью. Но теперь эти две стали помехой. Он собирается в новые экспедиции; ему ли, исследователю, нянчить детей?

История умалчивает о дальнейшей судьбе двух юных эскимосок.

Так, может быть, ей следовало вообще умолчать об этом эпизоде?

Под конец жизни он судится с собственным братом. Незаменимый брат, единственное доверенное лицо Руалда, вместе они ходили в поход по плато и выжили. Тот же Леон был потом первым, кому Руалд рассказал об изменении своих планов, когда пошел на юг, введя в заблуждение весь мир. Бухгалтерией всегда занимался брат. Юридические хлопоты, неотъемлемая часть всякой крупной экспедиции, также были уделом брата. Похоже, что различные тактические ходы разрабатывались ими вместе. Руалд берет на себя ответственность перед миром. Леон — тень, человек, который стоит за кулисами, молчит и знает.

Внезапно братское тепло сменяется леденящим полярным ветром. Мучительная сцена разыгрывается на виду у публики. И все-таки похоже, что Леон сдерживает свою неприязнь, тогда как Руалд беспощаден. Внутри него прорвалась некая плотина. Душа не вынесла напряжения.

Ему не терпится побывать на Северном полюсе. Люди разных наций стоят наготове. Самый истеричный, малоизвестный план Амундсена — безумная попытка с одним спутником пролететь на одномоторном самолете от Аляски до Шпицбергена. Самолет терпит аварию на старте. Не смерти ли он ищет? Чувствуя себя сломленным, вспоминая Скотта, подводит итоги и заключает, что его великий соперник победил — когда проиграл и погиб. Он сидит в номере гостиницы в Нью-Йорке и не знает, брать ли трубку. Телефон звонит, Амундсен банкрот. Славу прежних экспедиций словно ветром сдуло. Он весь в тяжбах. Лекционное турне по Штатам обернулось провалом. Давно, давно прошли те времена, когда он возвращался в родной фьорд, встречаемый роем лодчонок с вымпелами и флагами, и пушки столичной крепости Акерсхюс[5] салютовали так, что гром отдавался в пригорках. Брать трубку?..

Многие звонят.

Некоторые анонимно, чтобы обрушить на него брань, другие из любопытства, у третьих безумные планы, сулящие им славу, а ему расходы.

Он берет трубку.

— Моя фамилия Элсуорт. У меня есть деньги.

Экспедиция, которую они вместе планируют и осуществляют, одна из самых смелых в истории полярных исследований. Амундсен попадает в яблочко, и это его последняя удача. Рядом люди, слепо следующие за ним, ценящие его великие качества и закрывающие глаза на остальное. Элсуорт был благородным человеком — и незначительным. Два самолета берут курс на север. Когда моторы начинают барахлить, они находят одно из столь редких в этих широтах разводий. До людных мест 1000 километров. 24 дня они обходятся 225 граммами продовольствия в день на человека. Наконец взлетают на одном самолете и благополучно возвращаются домой. Замечательное достижение. Они превзошли самого Скотта: сперва поражение, почти равное смерти, которое в последнюю минуту обернулось торжеством жизни и победой. Весь мир опасался их гибели, уже настроился считать ее фактом, приготовился воздать почести мертвым героям, а герои возвращаются домой живехоньки. Это волшебство. На что им полюс? Все преклоняются перед невероятным, и в центре шестерки стоит он, снова он; черного призрака судебной тяжбы как не бывало, лодки встречают с вымпелами и флагами, грохочут пушки Акерсхюса, Амундсен в цилиндре, белые дамские зонтики, собака срывается с поводка и кусает полицейского за ногу, триста мальчишек дерутся на главной улице Осло, потому что каждый хочет быть Амундсеном, шестеро в открытой коляске подъезжают к дворцу, министры в черных фраках сгибаются в поклоне.

Он счастлив.

А вот полет дирижабля «Норвегия» не принес ему счастья. Муссолини посадил на дирижабль Нобиле, чтобы тот умножил славу Италии, отхватив возможно больший кусок от славы, которую Амундсен так отчаянно отстаивал для себя. Сам по себе полет смел. Вокруг экспедиции разыгрывается вульгарная комедия: раздоры из-за формы, из-за наград, соперничество между людьми, борьба за права, жалко камуфлируемая криками о требованиях науки и чести исследователя.

Затем в путь отправляется дирижабль «Италия» — и терпит катастрофу.

Амундсен загнан в угол. Всему миру известно его отношение к Нобиле. Скажет «нет», откажется участвовать в спасательной экспедиции — будут говорить, что он недостаточно велик, чтобы рисковать жизнью для спасения недруга. Скажет «да», получит еще один букет роз. Удастся спасти Нобиле — триумф будет великолепен. Не удастся спасти, и Амундсен погибнет — память об их натянутых отношениях будет вечно озаряться благородным светом погибшего спасателя.

Как планировщик он гениален.

Нам неизвестно, что он планировал; Но мы вправе полагать, что он не рассчитывал жить до глубокой старости. Ему пятьдесят шесть. Как никто, он выжимал все возможное из своего организма. Как у других, у него лишь одно сердце. Спрашивать, велико оно или нет, — значит задавать загадку, на которую мы никогда не получим ответа. Слава обладает свойством увядать. Ее необходимо постоянно обновлять. Последний жест в великом благородном стиле — и затем уйти? Смерть — хорошая реклама.

Он погибает и выигрывает очко.

Думал ли он о Скотте, когда умирал?

Скотт I

Королеву звали Виктория. В ее империи мужчине надлежало либо быть бесполым, либо завоевать мир. Джон Эдвард Скотт относился скорее к первому типу, хотя мечтал принадлежать ко второму. Он владел старой пивоварней в Плимуте, обладал слабым здоровьем и до конца дней своих был недоволен жизнью. Все же со временем он обзавелся женой. Это удивило многих, и удивление возросло, приобретя тягостный характер, когда к тому же на свет явились дети. Старший сын, Роберт Фолкон Скотт, стал одним из великих исследователей в истории Британской империи. Он еще не видел толком снега, когда отправился в свою первую экспедицию к Южному полюсу.

У отца было четыре брата. Они либо бороздили мировые океаны, либо служили в индийской армии. Вытягивались в струнку перед королевой; но закон дозволял им овладеть с воинским кличем женщиной, чтобы затем отбросить ее. Что же до Джона Эдварда, то он должен был заботиться о родителях жены. Они жили с ним в одном доме, понемногу старея и становясь все прозрачнее. О королеве они говорили с почтением и легко краснели, когда кто-нибудь между прочим или по неосторожности упоминал, что у нее тоже есть дети. Пивоварня была сомнительным предприятием. Джону Эдварду Скотту она не принесла ни славы, ни состояния.

Однако он явно обладал сильной волей. Он никогда не пил свое пиво. Естественнее нам было бы видеть, как он постепенно опускается, не расставаясь с кружкой пива, а затем и стаканчиком виски. Он не опустился. Вместо этого мы видим, как он борется с постигшим его злым роком: угрюмый, ожесточенный, преследуемый тошнотой, которая частенько доводит его до рвоты. Он обращается к врачу, но никто не может определить его недуг. Возможно, кто-то из врачей предлагал:

— Не поступить ли вам в индийскую армию?..

Джон Эдвард ведет такую скучную жизнь, что за ним наблюдают с растущим интересом. Его открывает для себя консервативная партия. Ему предлагают выставить свою кандидатуру на выборах в парламент. Люди кругом надежные, непоколебимые, они пьют пиво и скучают, у них есть теща и тесть, они беседуют о королеве. Он может быть уверен в избрании. Однако вынужден отказаться от почетного предложения. Кандидату надлежит не только финансировать свою предвыборную кампанию, но и вносить вклады в партийную кассу. Это ему не по карману. Естественно предположить, что от него напрасно было бы ждать и других вкладов, стань он политиком.

Ему не везет в жизни, не везет и в супружестве, у него одни только дочери. Британским исследователям до сих пор не удалось выяснить, каким образом во времена правления Виктории, когда упорно замалчивались существенные вопросы, мужчины и женщины все же ухитрялись сходиться и делаться родителями. Первые недели существование новорожденных отрицалось. Слухи о том, что у младенца к тому же есть пол, с трудом доходили до самого тесного круга. Тем не менее отец, надо думать, быстро узнал, что оба его ребенка — девочки. В разговорах с близкими людьми он признает, что воспринимает это как личную обиду.

Наконец — вот оно, величие борьбы истинного мужа за свою репутацию! — на свет появился сын. Даже не располагая документами, мы знаем, что радость отца прорвалась наружу. На короткий срок он стал счастливым человеком, что в принципе представлялось ему несчастьем. В его мечтах сын становится победоносным адмиралом, героем великих битв — раненый, но живой, с запекшейся кровью в основании ногтей, тщательно смываемой перед визитом к королеве в Виндзор. Но тут, ко всеобщему ужасу, выясняется, что сын похож на отца. Он слаб здоровьем, угрюм, склонен к тошноте.

Тяжелейший удар для отца. Но он борется. В дом приходят гости, которые утонченно злословят:

— Из него, наверно, выйдет такой же хороший пивовар, как вы сами.

Мы знаем, что отцовское отвращение к пиву было рано привито сыну. Сыну, которому предстояло окончить свою жизнь в снегах. Сильное отвращение может обернуться сильной волей, ненависть — надеждой, надеждой завоевать империю.

Простора для завоеваний остается совсем мало. Флаг королевы развевается надо всеми морями. Правда, сэр Джон Франклин не вернулся из Северо-Западного прохода. Пятьдесят экспедиций, высланных на его поиски, тоже кончились неудачей. Совсем не тронута еще Антарктида. Перед нами последнее поколение, которое еще может надеяться найти белое пятно, и перед нами последний материк, на который не ступала нога человека.

Сын неважно учится в школе. Это удивляет, но не сокрушает отца. Надо думать, между отцом и сыном было достаточно разговоров с глазу на глаз. Мы не знаем, к каким средствам прибегал родитель. Сын умалчивает об этом в своей относительно короткой жизни; с изысканной лояльностью проявляет лишь уважение и любовь к отцу.

Однако вряд ли дело ограничивалось любовью. Наверно, не обходилось и без экзекуций: когда-то отец мечтал стать военным моряком — правда, не затем, чтобы подвергаться наказаниям, а чтобы карать других. Мы представляем себе темные глаза отца, как они вдруг сверкают белками, слышим строптивые крики сына, замечаем его ожесточенное сопротивление, догадываемся, как твердеет его воля. Женщины нервно снуют в коридорах. Им не положено знать, что происходит. Этого требует честь Империи.

Отец постепенно становится истериком. Сын безупречно владеет собой. Все же иногда что-то шевелится за фасадом: то ли боль, то ли глухой бунт — растущая могучая сила. Отец делается все слабее и угрюмее, сын — сильнее и обходительнее. Обходительность абстрактная, с красивой улыбкой; он вежливо сдержан, постоянно готов говорить правильные вещи, умнее, чем можно было ожидать, судя по школьным отметкам, усидчив, способен подолгу трудиться. К тому же он скромный юноша. Все так считают. Ни тогда, ни после он не обнаруживает непомерной жажды славы.

Но, как уже говорилось, он склонен к тошноте. Так что мореплавание ему противопоказано.

Отец определяет его служить на флоте.

К тому времени мальчику исполнилось тринадцать лет.

Дартмут — порт с богатыми традициями в истории военно-морского флота. Отсюда англичане вышли в море и разбили испанскую армаду. В гавани Дартмута стоял старый линейный корабль под названием «Британия». По старой привычке он еще держался на воде, и его использовали как учебное судно для будущих офицеров флота. Полтораста парней спали на подвесных койках в такой тесноте, что лишь самые худощавые могли забраться на свое ложе, не опрокинув при этом койку соседа. Сто пятьдесят тринадцатилетних мальчишек должны были смолкать и засыпать по команде, просыпаться по команде, молиться всемогущему богу тоже по команде, по-военному тактично улыбаться, буде офицерам заблагорассудится пошутить. Что случалось чрезвычайно редко.

Кое-кому из ста пятидесяти трудновато свыкнуться с дисциплиной. Один из них — Роберт Фолкон Скотт. Впоследствии он придавал большое значение дисциплине среди своих подчиненных. Теперь же, пока он сам принадлежал к страдающей стороне в игре между мужчинами, не очень ее жаловал. И сознавался в этом только самому себе, усвоив искусство помалкивать, притворяться, делать вид, будто ситуация совсем не такая, какая она на самом деле. Но именно это позволяет трезво оценивать ситуацию, изображать красивую улыбку, стоять «смирно» с таким видом, будто нет в жизни большего счастья, и сознавая, что тебе противно то, что ты делаешь. Он обладал одним из свойств, которые необходимы большим руководителям: никогда не говорить правду своим людям. Если же что-то говоришь, делай это так, чтобы все верили, что это чистая правда, и вся правда, приятная или неприятная, доверяемая только им, и они отплатят за доверие еще большей верностью руководителю.

В эти суровые, мрачные, скучные месяцы он научился концентрировать внимание на деталях. Он был наделен хорошей памятью — и умел ее редактировать. Точно знал, что необходимо помнить и что вполне спокойно можно позволить себе забыть. Он был достаточно умен, чтобы не прослыть угодником. Одна из причин, почему офицеры обратили на него внимание.

Ни тогда, ни после он ни в ком не вызывал неприязни. Он обладал качеством, которое никогда его не покидало: искренним дружелюбием, окрашенным хорошей улыбкой — в дополнение ко всем другим улыбкам тактического свойства. Последовательно держался взглядов, отвечающих критериям приличия своей среды. Кадет британского военно-морского флота был обязан сам платить за свою форму. Отец Роберта средствами не располагал. Сын держал в узде и умело аранжировал свои сетования на денежные затруднения. Порция сочувствия отцу. Затем критика правительства, тоже в мягкой форме, за то, что правительство не обеспечивает кадетов бесплатной формой. Большинство знавших его считали, что из него выйдет хороший офицер.

И никто не полагал, что он шагнет дальше: станет бунтарем или отважным мореплавателем, видной фигурой, человеком, который балансирует на краю бездны и чешет за ухом, глядя вниз. Недооценивавшие Роберта Скотта недооценивали его чувство долга и умение контролировать свои побуждения. А еще они недооценивали его честолюбие.