Помоги проекту - поделись книгой:
Оглавление:
Эпизод первый. Цесаревна Елизавета
Пролог. Красный кабак
Очнувшись, он понял, что лежит в грязной луже, от которой мерзко пахло конским навозом. Ночной холод сковал бок, лежащий в воде, а рука онемела и отказывалась повиноваться. Он попытался подняться, но только перевернулся, замочив и другую сторону тела.
Из одежды остались всего лишь рубашка и нижние белые штаны из хлопка. Сапоги и верхняя одежда отсутствовали, так же, как и кошелёк с деньгами. «Обворовали, гады!» — подумал он с отвращением, но на что можно надеяться в этой варварской стране. Он ничего не помнил, так как память обрывалась вчерашним вечером, когда он зашёл в Красный кабак.
Что последовало дальше, не оставило даже намёка в закоулках воспоминаний, обеспечивая полную амнезию. Он попытался вспомнить своё имя, но не смог и от этого ему сразу стало жарко и бросило в пот. Жизнь до вчерашнего дня он помнил, только все имена исчезли из головы, точно их вымели чьей-то коварной метлой.
Он снова попытался выбраться из грязи, кое-как переползая к краю дороги. Стоило поблагодарить богов, которые не пустили по этой дороге какой-либо обоз, иначе его переехали бы десятки раз, превратив его тело в дохлый, грязный остов бывшего человека. Он не мог вспомнить, каким богам молился раньше и, даже, не помнил, какие боги существуют. Всё, что у него осталось – калейдоскоп картинок, которые он помнил, и которые, вероятно, отражали его жизнь.
Только одно он знал, несомненно, что нужно вернуться домой, поэтому потянулся к левой руке, вспоминая слово «транслятор». Бросив взгляд на руку, он с ужасом увидел, что перстня на пальце нет, и сразу осознал, что остался здесь навсегда.
Через некоторое время, когда мимо проходила колонна крестьян, согнанных со всех краёв для работы на верфи, сопровождающий их семёновец, ехавший на коне в конце колонны, посчитал лежащего у дороги мужчину своим и приказал забросить его на подводу: авось до Адмиралтейской верфи очухается, а там лишь бы сдать количество людей по списку.
Эпизод первый. Цесаревна Елизавета
Вечер только начинался. Хозяйка, двадцатидвухлетняя графиня Анна Гавриловна Ягужинская, дочь члена верховного совета Гаврилы Ивановича Головкина и просто красивая женщина, развлекалась на женской половине своего дома в обществе двадцативосьмилетней баронессы Марфы Ивановны Остерман, урождённой Стрешневой, статс-дамы императрицы Катерины I и четырнадцатилетней Маши Меншиковой. Анна Гавриловна открыла крышку клавесина и попросила Машу:
— Машенька, я хочу, чтобы вы сыграла Марфе Ивановне ту сонату, что вы музицировали в среду у Бассевича[1]
— Ах, Анна Гавриловна, — притворно засмущалась Машенька, сверкая глазками в сторону закрытого кабинета, — я, право, не знаю.
— Сыграйте, Маша, — попросила Марфа Ивановна, — о том, как вы музицировали, я приятно наслышана от Анны Гавриловны.
Маша откинула рукава платья, положила пальчики на клавиши клавесина и заиграла, беззвучно помогая себе пухлыми, полуоткрытыми губками. Зазвучала музыка, которая, несомненно, проникала за закрытые двери кабинета, что волновало Машу больше, чем восторженные взоры Анны Гавриловны и Марфы Ивановны.
В кабинете хозяина, сорокатрёхлетнего графа Павла Ивановича Ягужинского шла карточная игра в фаро. Павел Иванович и сорокалетний барон Андрей Иванович Остерман, член Верховного Тайного Совета, играли против пятидесяти трёхлетнего светлейшего князя Александр Данилович Меншикова и его будущего зятя, двадцатипятилетнего польского графа Пётра Сапеги, не без помощи светлейшего возведённого императрицей Екатериной в звание фельдмаршала.
Граф Пётр слышал игру невесты и улыбался: ему, несомненно, нравилась игра Маши, а ещё больше – сама Маша. Светлейший князь был хмур – игрок из зятя был никакой и Александр Данилович уже продул сорок рублей, для него сумма – тьфу, мелочь, но, обидно. Правила игры не предполагают разговоров, но светлейший не стерпел, чтобы мелким уколом не отомстить Ягужинскому:
— А, что, Павел Иванович, как там хомуты – не досаждают? – намекая на то, что императрица назначила его обер-шталмейстером на императорские конюшни.
— Хомуты не досаждают, — улыбаясь, невозмутимо парировал Ягужинский, — а вот жеребцы – замучили.
— А что так?
— Овса сверх меры требуют, — ехидно сказал граф, намекая об амуре Меншикова и Катерины. Осторожный Остерман дипломатично смотрел в карты и молчал, хотя в глубине души поддерживал Ягужинского – уж очень достал всех светлейший князь. Всё ему мало наград, денег, почестей. В последнее время в столице разговоры только о курляндском деле светлейшего князя.
А дело в следующем.
После разгрома шведов в полтавской битве Пётр I был приглашён королём Пруссии Фридрихом I Вильгельмом фон Гогенцоллерном в Мариенвердер для переговоров о будущем северной Европы. Вначале предполагали встретиться в Кёнигсберге, но там была чума, и встречу перенесли в благополучный Мариенвердер. Корабль Пётра I пристал к берегу близи города к вечеру15 октября 1709 года, где его ждали несколько карет, а перед самим городом его встречал сам Фридрих I.
Они по-братски сели в одну карету и поехали в замок. При въезде в город венценосных особ встречали торжественным строем и пушечным салютом. Пётр I, обговаривая политические дела, и находясь с Фридрихом I в весьма приятных отношениях, сговорился между делом обвенчать 16-летнюю племянницу Анну Иоанновну, дочь брата Пётра, Ивана Алексеевича, с семнадцатилетним племянником короля Пруссии, герцогом Курляндским и Ливонии, Фридрихом Вильгельмом фон Кетлером. Тем самым упрочив их союз политический.
По совершеннолетию герцога Фридриха Вильгельма фон Кетлера в июне 1710 года был подписан брачный контракт с Анной Иоанновной, а в августе он прибыл в Россию, где его с удовольствием встречал Пётром I. Юный герцог в полной мере ощутил русское гостеприимство, и не просыхал до самого своего отъезда.
Пётр I устроил для своего нового родича флотские манёвры с пальбой из пушек, а 31 октября 1710 года во дворце князя Меншикова произошло торжественное бракосочетание Фридриха и Анны. Пиры и банкеты продолжались и дальше, до января 1711 года, когда Фридрих и Анна отбыли в Курляндию.
Но не проехали и полсотни вёрст, как у юного герцога, в результате неумеренного потребления русских горячительных напитков, отказало сердце. Так 10 января 1711 года Анна Иоанновна стала вдовой через 71 день после бракосочетания, толком не познав прелестей супружеской жизни. Она вместе с телом почившего мужа была отправлена в Митаву, столицу герцогства, где и прозябала в постели Пётра Михайловича Бестужева, управляющего герцогством русского резидента.
Последний представитель дома Кетлеров по мужской линии, дядя Фридриха-Вильгельма – Фердинанд, герцог Курляндии и Земгале, становиться герцогом не спешил, а проще сказать, не хотел и оставался в Данциге. В связи с этим, в последнее время появились множество претендентов жениться на вдове и занять курляндский трон.
Главным претендентом на руку вдовы, прозябающей в провинции, все считали Морица Саксонского, незаконнорождённого сына польского короля Августа, который настойчиво добивался женитьбы на вдовствующей герцогине. Светлейший князь, желая стать ещё и герцогом, несмотря на то, что был женат, послал хлопотать перед поляками Бестужева. Но Анне Иоановне напористый мужчина, каковым являлся Мориц, нравился больше, чем старый Меншиков, о котором она слышала только худое.
— А что, Александр Данилович, от Бестужева слышно? — безразличным голосом спросил Ягужинский, покрывая карту.
— Я более надежду составляю на Василия Лукича Долгорукова, — молвил светлейший князь, забирая взятку.
Между тем Анне Гавриловне доложили о новом госте, и та поспешила в прихожую. Молодой человек, лет около тридцати, в синем мундире гвардейца Семёновского полка терпеливо ожидал графиню. Увидев её, граф Жан-Анри Моризо, с лёгкой руки Петра Первого, прозванный Иваном Андреевичем Моризо, тут же, со светлой улыбкой, поцеловал руку Анне Гавриловне и на чистом русском спросил:
— Как ваше здоровье, Анна Гавриловна?
— Спасибо вам, не жалуюсь, — улыбаясь, ответила Анна Гавриловна. Она относилась к молодому человеку с любовью и была рада, что он принадлежит к кругу друзей мужа.
— Павел Иванович в кабинете, — многозначительно доложила она, так как игра в карты в недалёкие времена Петра I совсем не поощрялась.
— У вас гости? — спросил граф, проходя в зал и потирая руки.
— У нас Маша Меншикова, вы наверно её и уже видели, — подняла на него прищуренные глаза графиня.
— Признаться, издалека, на помолвке, — согласился с ней Жан-Анри.
— Только она с женихом графом Петром Сапегой, — предупредила Анна Гавриловна и погрозила пальчиком, — а то я знаю вас.
Жан-Анри улыбнулся, Анна Гавриловна явно преувеличила его подвиги, пусть он и не был монахом. Анна Гавриловна провела его на свою половину и представила его баронессе Марфе Ивановне, а потом Маше Меншиковой. Жан-Анри поцеловал ей руку и, улыбаясь, сказал:
— Вы разбили мне сердце, Маша.
— Отчего же, — смущаясь, спросила Маша.
— Я могу вызвать вашего жениха на дуэль и убить, — сказал Жан-Анри и, увидев неподдельный страх в глазах Маши, улыбаясь, добавил, — но тем самым разобью ваше сердце, а от этого дважды разбьётся моё.
Маша счастливо улыбнулась, а Жан-Анри добавил:
— Сейчас я освобожу вашего любимого, — и прошёл в кабинет.
— Приветствую вас, господа, — с улыбкой поздоровался Жан-Анри, и взоры играющих тут же переместились на него.
— А не сыграть нам в квинтич, Иван Андреевич, — сказал ему светлейший князь, пожимая руку.
— С удовольствием, — согласился Жан-Анри, пожимая руки Ягужинскому и Остерману и представившись Петру Сапеге.
— Петя, сынок, иди к Маше, она, поди, соскучилась, — сказал Меншиков зятю, и, улыбаясь, добавил: — А то, я смотрю, игра тебе не в сладость.
Князь Пётр Сапега с удовольствием поднялся из-за стола и, попрощавшись, быстро вышел.
— Ну-с, в банке десять рублей, — сказал Меншиков и положил пяток новых золотых с левым профилем Екатерины I. Посмотрел на игроков и перетасовал карты. Молчаливо, протянул карты Остерману и тот сдвинул. Светлейший князь раздал по одной карте и вскрыл свою десятку:
— Что скажешь, Павел Иванович? — Ягужинский глянул мельком на карту и сказал:
— Банк.
Меншиков хмыкнул и бросил ему одну.
— Ещё, — невозмутимо улыбаясь, сказал Ягужинский. Меншиков бросил вторую карту.
— Свои, — сказал Ягужинский, глядя на Меншикова. Тот медленно вытянул карту и бросил на стол. Десятка! Ягужинский бросил свои карты и принялся отсчитывать монеты от кучки перед собой.
— Что скажем, Иван Андреевич? – спросил довольный Меншиков, открывая свою семёрку.
— Десять, — сказал Жан-Анри.
— Что так? — спросил Меншиков, кидая ему карту.
— Оставлю вам на развод, — засмеялся Жан-Анри, выбрасывая десятку и туза, и забирая пять монет.
Игра шла несколько часов и горка возле Жан-Анри заметно выросла. Светлейший князь тоже был весьма доволен – с приходом Жан-Анри ему удалось отыграться и, даже, соорудить перед собой на столе изрядную кучку золотых монет.
Анна Гавриловна пригласила всех на домашний ужин и мужчины, оживившись, прошли к буфету, принять перед ужином бокал вина, а светлейший князь махнул водочки. Все, не чинясь, уселись за стол и принялись за стерляжью уху с расстегаями.
Из библиотеки к ужину появились Маша Меншикова и князь Пётр. Усаженные напротив друг друга, они всё время перебрасывались взглядами и улыбались друг другу, стараясь соблюсти приличия. Разнесли ботвинью с раками и, почти сразу же, жаркое из телятины. Подали красное вино. Светлейший князь Меншиков попробовал и сказал, обращаясь к Жану-Анри:
— Вашего завозу? — Жан-Анри кивнул головой и князь добавил:
— Зайду как-нибудь к вам. Хорошее вино.
— Я скажу приказчику, — сказал Жан-Анри, — вам покажут все коллекции.
— Весьма хорошее, — сказал весь вечер молчавший барон Остерман, — пожалуй, будет лучше рейнского.
Подали пироги с визигой, пряженцы с сёмгой, и прочие заедки. Гости почтили их с трудом, но крепким сбитнем запили с удовольствием.
Жан-Андре почти тут же распрощался, несмотря на приглашение светлейшего князя остаться ещё на пару часов и вышел на крыльцо. Глубоко в небе светила полная луна, пряча в своём сиянии звезды, и только некоторые из них осмеливались с ней равняться. Жан-Анри вздохнул полной грудью и неспешной ходой пошёл вдоль улицы, намереваясь прогуляться по Екатерининскому саду, прежде чем идти к себе.
Сзади, возле Морской Академии, были слышны громкие голоса курсантов, не желающих спать в такую прекрасную ночь. Несмотря на то, что в ночное время ходить по улицам Санкт-Петербурга было опасно, Жан-Анри не боялся, так как его тело было тренированным, шпага остра, а душу наполнял бодрый задор. Важнее всего постараться не убить нападавшего, поддавшись естественному инстинкту.
О Жан-Анри в Санкт-Петербурге ходили разные слухи. Поговаривали, что Жан-Анри Моризо из Буржа, провинции Берри, герцогства Беррийского во Франции, где он был бенедиктинским монахом. Что отчасти было правдой. Называли его любимчиком Петра Первого, купленным у регента Франции Филиппа Орлеанского, что тоже было полуправдой.
С Петром Первым Жан-Анри познакомился в Париже в апреле 1717, когда тот нагрянул в столицу Франции. Пётр I, как обычно, гулял инкогнито по Парижу и забрёл в винный погребок Жан-Анри. Они быстро нашли общий язык. Жан-Анри сразу понравился высокий любознательный, с благородной осанкой, северный царь, в выпуклых черных глазах которого всегда горел живой огонёк интереса.
Они до утра дегустировали вина его огромной коллекции, и к рассвету Жан-Анри бегло говорил на русском, чем немало потешил Петра Первого. Пётр тут же уговорил его ехать с ним в Санкт-Петербург, чтобы открыть там такой же погребок, как в Париже. Жан-Анри согласился, и они ударили по рукам, а затем принялись обмывать заключённый договор.
Но тут их нашёл князь Борис Куракин, посол Петра Первого во Франции, и устроил обструкцию продолжению банкета. Куракин напомнил, что сегодня понедельник и к Петру I в этот день с визитом должен пожаловать семилетний Людовик XV. Царь тут же поднялся и вместе с Жан-Анри уселся в карету, заблаговременно подогнанную Куракиным. Карета быстро доставила их в отель Ледигьер на улице Серизе в аристократическом районе Парижа, принадлежащий маршалу де Вильруа и отданный Петру Первому на время его визита в Париж.
Не успели они подняться, как перед отелем показались экипажи юного короля. Пётр Первый вышел и встретил его у кареты. Взявши Людовик XV за ручку, он повёл его в отель, где они, как равные, уселись в одинаковые кресла. Король продекламировал заученную речь, которую на ухо Петру Первому переводил Жан-Анри, к большому неудовольствию князя Куракина. Пётр, слушая короля, растрогался и прослезился, а потом поднял Людовика XV на руки и поцеловал.
Маленький король улыбался, но немного поморщился – от дяди Петра немного разило вином. Пётр Первый, с помощью Жан-Анри, мило побеседовал с королём, рассказывая ему о Санкт-Петербурге, о кораблях и сражениях, и тот с интересом слушал, и, нарушая церемониал, придвинул кресло к Петру, чем вызвал неудовольствие своего воспитателя, семидесяти трёхлетнего маршала Вильруа.
Так началась эта странная дружба царя и неизвестного француза. В Санкт-Петербурге Жан-Анри поразил Петра Первого ещё раз. Как-то, глядя на чертежи английского фрегата, изготовленные собственноручно Петром Первым, Жан-Анри объявил царю, что чертёж не верен, и тут же, по памяти, искусно исправил ошибку. Пётр посмотрел атласы, увидел, что он, действительно, дал маху и расцеловал Жан-Анри:
— Эх, светлая голова, мне бы, таких как ты, полсотни душ, я бы всю Россию-матушку перевернул.
С тех времён Пётр всегда звал своего друга на комиссию чертежей не только своих, но и других кораблестроителей. Федосей Скляев, знатный петровский строитель, пыжился, обзывал Жан-Анри «французишкой», но перечить царю не смел – нёс чертежи Жан-Анри, стоял у него за спиной и дулся, пока Жан-Анри, с улыбкой возвращая ему чертежи, похваливая, что сделаны «знатно» и предлагал по этому случаю распить бутылочку вина. В конце концов, Федосей стал «французишке» крепким друзякой.
А ещё был случай, после которого Жан-Анри стал семёновским мушкетёром. Как-то Пётр Первый принимал тульские фузей и мушкетёры Семёновского полка делали пробные стрельбы. Жан-Анри, наблюдая за стрельбой, заметил Петру Первому, что стреляют мушкетёры не сильно метко.
Заводной царь тут же организовал соревнование для мушкетёров и Жан-Анри, к тому же и сам принял в них участие. Каждому дали по три патрона и выставили мишени на сто метров. В итоге первыми оказались Жан-Анри и Пётр Первый. Жан-Анри предложил стрелять на двести метров, а вместо мишеней – глиняные тарелки. Взяли по три патрона и Жан-Анри все три тарелки расстрелял. Царь сумел расстрелять только одну.
— Знатно стреляешь, — сказал Пётр Первый, — нарекаю тебя почётным мушкетёром Семёновского полка, с правом ношения мундира и выслугой лет.
После этого они, вместе с Семёновскими мушкетёрами, поехали в погребок Жан-Анри и обмыли звание не одной бутылочкой «Эрмитажа».
Вот так Жан-Анри стал мушкетёром.
Улыбаясь вспоминания, Жан-Анри шагал мимо потушенных окон дома генерал-кригскомиссара Чернышева, и в воздухе приятно запахло гороховником. Он перешёл по мосту через Зимнюю канавку и двинулся вдоль Немецкой, мимо здания Зимнего дома, и хотел уже сворачивать в сторону Мало-Конюшенного моста, как услышал сдавленный вскрик: «Карау…».
«Не иначе, кого-то придушили», — подумал Жан-Анри, ускоряя шаг. Впереди, возле дома, копошились три тела. Скорее одно копошилось, а два других его тискали. Жан-Анри легко подскочил, ткнул одного и тот сполз на землю. Второй испуганно обернулся – но было уже поздно, Жан-Анри поднял его над собой и опустил на стену дома.
На земле лежала девушка, которая пугливо смотрела на Жан-Анри и орала:
— Не подходите, я буду кричать.
— Не беспокойтесь, — сказал Жан-Анри, подавая девушке руку, — опасность уже миновала.
Девушка взглянула на него и заметила его семёновский мундир. Взявшись за его руку, она легко поднялась и Жан-Анри, при лунном свете и огоньке фонаря, рассмотрел её лучше. Высокая и стройная, в простом белом платье, перетянутом на поясе красной лентой, она, несомненно, была необычайно красива. Девушка гордо посмотрела на него, встряхнув белокурыми, в свете луны, волосами, и, чуть приподняв свой немного курносый носик, сказала:
— Благодарю вас.
— Был рад вам служить, — сказал Жан-Анри, немного склонив голову. Девушка, вероятно, была из челяди одного из ближайших домов.
— Что вы здесь делали одна и ночью, — спросил он у девушки.
Поделиться книгой: