Грех – «непопаданье» по-древнегречески, болезнь – овеществленье его. Дело за тем, чтобы помочь не «промахиваться», вывести на утраченную тропу в засасывающем болоте. Гиблое, унизительное для врача место – «скорая», отстойник институтских бездарей и алкашей, и единственное, куда в безработицу могла она устроиться по переезде, с таким, обновленным взглядом на дело, рисовалось в ином свете...

Открывалось поприще! Не «государство» и его холуйско-чиновничий садизм, не бедность и сулящая неотвратимость погибели экология, а зарываемый в землю талант, по недоразумению не употребляемый резерв – вот, ликовала Люба, настоящий выход. Достоинство, если угодно! Свобода воли.

И два-три года только тем она и тешилась, что учила, разъясняла и, как ни совестно это сознавать, «проповедовала». Делала и то, что положено по общеугодной программе, – анальгетики, спазмолитики, ЭКГ, перевязки, иной раз и посложней что-нибудь. Отвозила, куда деваться, внаглеющие от обнищания приемные покои. Однако заповедным, сердечным, оправдывающим существование было это. Попробую. Помогу! Хоть одного, двух, трех спасу по-настоящему.

«Бывает, – говорила на вызове, – или сначала трудно, а потом легко, либо наоборот – сперва легко и приятно, а потом плохо!»

– Ишь ить чё-о! – искренне ошарашивалась больная старушка. – Гляди-кось... чё.

Говорила про потребительское отношение к корове, обращенной в травожующую фабрику, а как аукнется, дескать, по законам природы, так и откликнется. Из-за молока чуть не две трети ведущих заболеваний... Какой-нибудь молодухе толковала о вреде искусственного вскармливания, о «работе мышечной клетки», зашлаковке и проч. и проч. «Бывает или сначала трудно...» А попав полгода спустя по прежнему адресу, воз обнаруживала не только что на прежнем месте, а еще ниже по горе.

– Дык как жеть, – вступала в мировоззренческую дискуссию умная старушка, – ниуж все округ таки глупые, а одна тока ты и ведашь всё? Да и скуль и ем-то я его, творогу-то...

И просился, натурально, укол, на худой случай таблэтка, а еще так лучше бесплатный рецепт на хорошо лекарство, коли так. Раз уж Люба така добрая.

Молодуха и вовсе отводила посуровевший взгляд: «Вот, накаркали нам тогда...»

Ладно, делала Люба вывод, извлекая урок. Не следует метать бисер, абы метать. Нужно вглядываться, нужно выявлять слышащих... Но, попробовав в деле, испытывала еще больший стыд: выходило, сама же она и обрекала кого-то на выбраковку... Страждущих действительного выведения на тропу при «вглядываньи» оставалось меньше и меньше. А им, толчущимся в дверь (все чаще – злая догадка), отворится рано или поздно и без Любы.

Они не готовы, думала она. Они не домучились еще до нежелания лжи.

Потом Люба все-таки уснула. Заглянувшая через полтора часа мать, полтора – после кухонного разговора, осторожно выключила бра, подняла упавший страницами вниз журнал «Иностранная литература» и на цыпочках, мельком лишь бросив взгляд на бледное лицо дочери, вышла из комнаты, бесшумно затворив за собою дверь.

«Эх ты, доченька, – вздохнула сама с собою, – доченька ты моя...»

* * *

Уж осени конец,Но верит в будущие дниЗеленый мандарин.

Говорить речей на «скорой» не умели. При случавшихся похоронах, юбилеях и проводах на пенсию смена, стыдясь отказаться, неохотно сбрасывалась по сколько-нибудь, «виновница торжества» приносила из дому помидоры, салаты и свинину с вареной картошкой, замглавврача, поднявшись за сдвинутыми столами в чайной, предлагала выпить за «молодую пенсионерку» либо «юбиляршу», «от души» желала крепкого здоровья, а засим все молчком сидели и жевали, покуда не раздергивались поодиночке по вызовам.

Похоронная процедура проходила еще усеченнее.

Разумеется, вряд ли это было хуже, чем те же мероприятия с умелыми и даже искренними речами, – поразмышляв, пришел Чупахин к грустному выводу.

Прощаться здесь тоже было не в заводе. Большинство, закончив дежурство, исчезало по-английски, и лишь грудившиеся у диспетчерской «попутчики» (ждавшие вызова по пути) бросали, потом, ближе к дому, культурно и светски эдак: «Спасибо большое! До свидания...», – но это уж не своим, а тем, кто подвозил из новой смены.

Здоровались же радостно, не по одному, бывало, даже разу; мужчины крепким рукопожатием, с усмешливой готовностью «дружески подколоть».

Между тем Чупахину хотелось именно попрощаться: отчувствовать как-то это дело.

С кем? Толя Стрюцков нынче, в последнее дежурство Чупахина, отчего-то не вышел: топчан его пустовал, Варвару Силовну, покидавшую корабль последней, он еще успеет попросить «не поминать лихом» после смены, но с Машей Пыжиковой и Филиппычем момент следовало ловить с утра: из-за чехарды с вызовами случая после могло и не выпасть.

Машу он нечаянно перехватил в коридоре шагающей с вызывным квиточком в руке.

– Вот, – сказал он. – Здравствуйте и прощайте! Я уволился, ухожу. Простите, если что не так.

Озабоченная чем-то по обыкновению Маша подняла выщипанные насурмленные бровки.

– Вот как? – все-таки и улыбнулась ему. – Недолго вы нас побаловали... Ну что ж, я тоже желаю... – И, крутя с квитком тоненькой исхудалой рукой, двинулась, покинув Чупахина, дальше.

«До, даст Бог, следующей жизни...» – подумалось тому с дезертирской этой горечью.

Филиппыч, договаривая в водительскую какие-то веселые, верно, слова, вышел в коридор на тот же, что и у Маши, вызов.

– До свиданья, Геннадий Филиппыч. Увольняюсь, попрощаться хочу...

– А... Ну, бывай... – подал старик горячую шершавую руку.

Да, наверное, что-то он недопонял здесь, думал Чупахин, прохаживаясь напоследок по знакомым теперь лестницам и коридорам. Не победил ни рассудком, ни сердцем, поскольку не успел либо не сумел полюбить.

Был вызов на ГБ (гипертоническую болезнь), отвозили с улицы пьяного, а перед обедом, когда объявили десятую и Чупахин спустился вниз, Варвара Силовна бодро сказала, подавая бумажку с адресом:

– А это вам с Иконниковой для изучения правды жизни!

В дороге водитель Сукин с Л. В. говорили о Толе Стрюцкове. Оказывается, вчера вечером третья смена отвезла Толину жену в горбольницу с «острым кровотечением»; Толя тоже был там и страшно, передавала третья, переживал.

– Она для него спирт тырила в аптеке, – оскаливаясь в своих бакенбардах, сказал Сукин, – вот и доигрались!

Он был из «борцов», из трех-четырех в гараже водителей, официально объявивших отказ таскать носилки с больными после отмены «носилочных». Они там все деньги себе выкручивают, а мы амай? – аргументировали «борцы» решение. Но большинство шоферов, в особенности пожилые, считали, что больные за начальство не отвечают, что, рассудив так, это и было бы попрощаться в себе с человеком.

А минут через десять-двенадцать Л. В. и Чупахин с ящиком шли по нетвердой, чамкающей под ногами тропе городской свалки след в след за встретившим их парнем в кирзовых сапогах.

Парень был еще не бомж, не оборванец, с ощутимой снаружи энергией в речах и движениях. Шагая, он, не таясь, рассказывал, как демобилизовался, искал больше года работу, что деревня его «сдохла» и деваться некуда... «Выпимши, естеств...»

Свалка была громадная, без краев. По холмам и кручам лениво прогуливались разжиревшие до размеров куриц чайки с длинными бордовыми носами. Вспархивали, перелетая на метр-другой вбок, лоснящиеся фиолетом вороны. И над всем этим, как зной, стоял жуткий неподвижный дух разложения.

«Трудись, – всплыли неизвестно чьи безукоризненные слова в сознанье Чупахина, – делая руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся...»

И где же, возразил он, подумав, сам себе, где сегодня это место? Если не врать, если вольно ли, невольно ли не воровать... Где?

– Много вас тут? – спросила Л. В. у вожатая.

– Человек двадцать пять, – отвечал тот. И вот пришли.

Сработанная из картона, палок и кусков одеял палатка-шалаш внутри казалась просторнее, нежели снаружи. На так-сяк наискосяк набросанных в виде пола досочках валялось тряпье, а на нем в опохмельном отрубе вкушали сон три непохожих промеж собою человека.

Одна была женщина. Л. В. потянулась было к ней будить, но парень-проводник остановил ее.

– Это не та! – сказал в объяснение.

– Ата где же? – глухим, срывающимся голосом спросила Люба.

– А я знаю? – отвечал парень в сапогах по-одесски. – Делася куда-то! Где-нибудь спряталась, должно.

Поразмыслив, Л. В. (и Люба всё больше с подписанием обходного) просит разбудить все-таки кого-то из спящих: быть может, смогут подсказать.

Бывший дембель взбирается в шалаш и некоторое время честно сомневается – кого?

Ногами к выходу и отверзши завешенный грязными усами рот, слева, храпит на спине «хозяин». Не совсем ясно, хозяин заболевшей женщины или прибежища, но так ли – иначе будить, по мнению выбирающего, его не стоит. Он взгальный, в больницу бабу не «отпускат», а в медицину никакую не верит, почитая за шарлатанство и обман трудящихся. Если разбудить, он еще «сделает че-нибудь».

– Хорошо, хозяина не буди! – соглашается Люба.

Рядом, но сравнительно поодаль от того, на боку, с подогнутыми коленями спит крупная, лет тридцати пяти женщина по имени Мария. Она спит бесшумно, сосредоточенно и по-женски как-то аккуратно.

Третий спящий – господин средних лет в галстуке, плаще и дорогих кожаных полуботинках – навалился спиной на опорную палку и переносит забытье практически полусидя. Дембель-экскурсовод об этом третьем не находит нужным вообще что-то сообщать.

– Если кто что и знает, то она! – показывает он наконец на Марию.

От поднесенной к носу ватки с нашатырем Мария морщится, открывает темные потухшие глаза и садится, не выказывая ни удивления, ни неудовольствия...

Осторожно, чтобы не потревожить спящих, она выбирается из шалаша наружу, и они отходят за него в сторонку с бывшим солдатом.

«А не такая ли она, сбежавшая, маленькая из себя, щекастенькая такая? Не бывают ли у нее эпилептические припадки?» – так бы и спросил Чупахин у солдата или Марии, коли б возможно, если бы уместно было спросить.

– Я что, фраер, получается?! – доносится из-за шалаша возмущенно-напирающий голос. – Люди приехали. А кто вызывал-то? Я! А кто кудахтал: «Ой, из меня текёть! Ой, из меня текёть...» Ну как это по-русски называется-то?!

В ответ что-то едва слышно шелестит оттуда, но все уже более-менее ясно: женщина, к которой вызывали их «скорую», спряталась неизвестно где, чтобы не забрали в больницу.

– Не-е, не сыскать ее теперь, – подводит итог, выходя к ним, последний из сдохшей деревни.

Чупахин оглядывает окрест необозримую эту свалку и находит соображение убедительным. Не сыскать!

На дворе ноябрь, думает он, а эти люди не мерзнут, не замерзают в своем игрушечном шалашике, и это потому, что, разлагаясь, органические отбросы выделяют не только смрад, но и тепло...

* * *

Во почестном он лежит во большом углу,Что на этой брусовой лежит лавочке.К сердцу сложены его белы рученьки.

И не успевают вывернуть на шоссе, в рации гремит голосище Варвары Силовны: «Де-сятая! Де-ся-тая! Иконникова...»

«Десятая слушает. Варвара Силовна».

«Вы где? Везете кого-нибудь?»

«Пустые! Со свалки выезжаем...»

«Выедете на Рижский, у АЗС – к гаражам, гараж номер шесть. Сукин знает. Вас встретят. Десятая, как поняли? Отвечайте!..»

Тон-то у Варвары Силовны уверенно-повелительный, но как-то избыточно деловит, напряжен более обычного.

– Чего-то у них там не то! – переключая скорость, высказывает подозрение Сукин. – Кучерявое опять что-нибудь.

Л. В. снимает из-за ушей рогульку фонендоскопа и перебрасывает его хомутиком через шею. Чупахину тоже как-то не по себе.

У гаражной двери с нарисованной белой краской цифрой «6» стоит-притаилась, точно акула, светлосерая приземистая иномарка.

На звук глохнущего мотора из гаража выходит изысканно одетый джентльмен с пузцом и, заземляя возможный энтузиазм, неподвижно ждет их у двери без малейших признаков нетерпения. Это педиатр из первой смены, приятель Толи Стрюцкова и в придачу по второй с некоторых пор профессии – предприниматель-бизнесмен.

– Можете не спешить, – через голову Чупахина обращается он к Л. В. – Он, Толя, там... в машине.

В новенькой своей девятке посреди гаража, уронив на руль голову, сидит мертвый Толя Стрюцков – Чупахин мгновенно узнает желтовато-белесую его стрижку.

– Мотор я выключил, – сообщает педиатр деловым нейтральным голосом. – Менты просили после констатации в судебный отвезти.

Сквозь отворенную дверцу Люба кладет на Толину шею руку: подушечками пальцев проверяет пульс на сонной артерии. Потом по-сестрински, по-матерински раз и другой гладит по светлому замершему затылку.

К рулю приколота записка: «Врач „скорой помощи“, если мертвый, выключи мотор».

Рядом на пустующем сиденье пустая пачка сигарет, потертый бумажник и бумажная маленькая иконка Иверской Божией матери.

Правой рукой Чупахин обнимает, наваливает Толю на себя, а левую подводит под согнутые застывшие колени. Компактный, разве чуть грузноватый на вид Толя необъяснимо, почти неподъемно сейчас тяжел.

Педиатр-предприниматель закрывает, запирает гаражную дверь. Ключи, оповещает он Любу, он сам отвезет в милицию.

В салоне они едут с мертвым Толей вдвоем. Чупахин перебирает взявшиеся у него откуда-то документы. С паспортной фотографии глядит сюда эдакий юный деревенский ухарь. По лбу изогнутая как-то по-особому челка, в маленьких, как бы смазанных глазах затаенно-застенчивое вопрошающее веселье: а чего, мол, ребята, неуж не прорвемся?

В огромном по-казенному холодном зале судебно-медицинского морга с дежурным мужиком перекладывают они его с носилок на освободившийся деревянный лежак.

Лицо у Толи похорошело и расправилось, быть может, он видит сейчас какие-то прекрасные, непостижимые для остающегося Чупахина сны, а возможно, дело обстоит еще как-нибудь иначе... Рвались вот, да не прорвались!

* * *

Здесь янепостижимое постиг.Прекрасны ночи.И прекрасны дни.

Прошел двор, арку и по чистому, подмерзшему за ночь асфальту двинулся привычным маршрутом. Домой.

– Константин Тимофеич, минуточку! – окликнули его. – Господин Чупахин! Товарищ санитар...

Голос был ее, тот самый, и это она неслышно и споро бежала к нему в черном с развевающимися полами пальто.

Он остановился и, раз остановился, закурил, ну, а коли окликнули, ждал.

– «Костю кузовом задели. В Косте кости загудели!»[9] Угадала? – она слегка запыхалась, но говорила легко, с улыбкой, без обыкновенной между ними неловкости. – Вы ведь не попрощались со мной, не стыдно?

Он, не улыбаясь ответно, пожал плечами и выжидающе смотрел на нее. Кости у него и впрямь немножечко гудели, а стишок был по совпадению знаком.

Вернувшись вчера после морга на станцию и ночью потом лежа рядом с пустующим топчаном Толи, он в первый раз, пожалуй, трезво задумался о себе: кто он и почему такой, каким оказался чуть не на старости лет, – и испытал нечто вроде горького облегчения, когда решил забыть великолепную Любовь Владимировну и все дальнейшие в этом роде поползновения... Что же делать, но ведь он, похоже, банкрот, ослабевший нищий эгоист-неудачник, и ему ли, такому, осчастливливать молодых женщин?! Нет, не ему, конечно же, и слава богу, не ему! Не ему...

И, однако, они вот шли рядом, плечо в плечо, и Чупахину было хорошо известно, что, по меньшей мере до моста через Долю, им, что называется, по пути.

– Вы, верно, обо мне бог знает что думаете? – вздохнула она.

Он опять поднял было плечи: что, дескать, и ответить тут? – а затем, сюрпризом для себя, брякнул-ляпнул вовсе ни к селу ни к городу:

– Я думаю, вы мне снитесь, Любовь Владимировна!

Она серебристо и коротко, но как-то не до конца убедительно рассмеялась.