Игорю Терехову
Как босиком по битому стеклу, чьи колкие края острее лезвий, живое мерно движется к теплу — и кажется никчемно-бесполезным любой из существующих людей, мечтающий, поскольку он не вечен, всю жизнь прожить за самый светлый день… В каком календаре тот день отмечен?! Здесь каждый сон другому сну под стать, скорей не сны, а времени огрызки. Как входит ножевая в спину сталь, слышны слова давно умерших близких. Вокзального прожектора огонь, к перрону электричка подкатила… Но различимо, как в ее вагон уже садится новый Чикатило. «Время мысли…»
Время мысли свивает в кружево, в запредельность свою маня. И сквозь окна текут ненужные отгоревшие краски дня. Из надломленных нот молчания тишины проступает рев, направляет во тьму отчаянно город лампы прожекторов. Что начнется и что закончится — свой отсюда берет разбег. Одичание одиночества здесь не высветлит даже снег. Сквозь кусок темноты, расколотый ощущением холодов, перекручены нервы города магистралями проводов. «За окном еще горит фонарь…»
За окном еще горит фонарь, но не виден свет за пять шагов. Каждый день худеет календарь. Замолкает осени фагот. Город мне ни капли не знаком. Где, Вергилий, твой хваленый ад? Никого здесь нет, и ни на ком не задержишь свой усталый взгляд. Сварщик
«Жить в этом мире только настоящим бессмысленно и даже чуть жестоко», — так говорил один знакомый сварщик и резал вены трубам водостока. Ни с чем на свете он согласен не был, он был философ самой высшей марки. Глаза, давно не видевшие неба, горели, как дуга электросварки. Сон о Раскольникове
Приснился сон мне: улицы пусты, от ветерка слегка шуршат кусты, и тихим обезлюдившим двором Раскольников идет за топором. Идет он в хозтоварный магазин, минут пятнадцать до него идти. Идет, слегка волнуясь. Но один ему приятель встретился в пути: поскольку тоже Гегеля учил, в пивную Родиона затащил. Пока они вдвоем в пивной сидят, чего-то выпивают и едят, минуты набегают на часах, а «хозтовары» закрывают в шесть. Раскольников, расплачиваясь сам, проверил, что еще деньжата есть. И — снова в магазин, ускорив шаг, через дворы, чтобы не делать крюк. Он успевает. Глубоко дыша, бумажник достает из мятых брюк и с продавцом вступает в разговор: «Прошу, продайте мне вон тот топор». А продавец: «Послушай, топора не существует, как и нас с тобой, не существуют завтра и вчера, не существуют радость или боль, не существуют также тьма и свет. И Бога, к сожаленью, тоже нет. Вокруг сплошная видимость и фарс, эпохи блеф, крапленый туз судьбы, не существует времени „сейчас“, не существуют „будет“ или „был“. И потому бесцелен разговор о топоре или о чем другом». Раскольников, слегка потупив взор, выходит из хозмага. А потом идет обратно, но другим двором. Задумался, поскольку был неглуп, все мысли устремив куда-то вглубь. Труп человека, погибшего в результате ДТП
Здесь человек распластан на асфальте, автобус сбил его и скрылся навсегда. Чтоб разобраться в этом скорбном факте, уже спешат гаишники сюда, поскольку протокол составить надо, кто видел, что — и прочую муру. Так, на груди погибшего награда, но не нужна теперь она ему. Себе возьмите орден, подполковник, он вам к лицу, что мужеством горит. Скорей всего, пока был жив покойник, он все равно б его вам подарил. Покойнику везет: не стал калекой. Заглянем для спокойствия в карман. Покойный был добрейшим человеком, возьмите его деньги, капитан. Десятый случай лишь за эту осень! Работа трудная. Сержант, налейте нам! Пусть обувь сбитого автобусом поносит надежды подающий лейтенант. После осмотра тело пусть направят сначала в морг, а уж потом вдове. Водители, не знающие правил, для общества опаснее вдвойне, чем воры и убийцы. Будто плакать собрался, снова дождь заморосил. А ты, сержант, возьми себе на память о нем хотя б наручные часы. Да кем он был? Забудьте эти сплетни. Всему он миру радостей хотел преподнести, и даже после смерти покойный сделал много добрых дел. Утренний пейзаж
Утро, начинавшееся с падения сосулек с крыш, заканчивается ровно в полдень. Как будто пудрой припорошило город, и когда ты уже не спишь, и некому сказать ни «иди ты», ни «с добрым утром», на работу выходит дворник, и только его метла, как символ борьбы ушедшего с настоящим, сметает окурки, мусор, осколки пивного стекла и торопится выбросить это в железный ящик. У подъезда судачат старухи, вездесущие, как ЧК, с лицами серого цвета от непомерных житейских тягот. Характеры тверже некуда, и, не иначе как — если начнется война, они грудью на бруствер лягут. От меня ж пользы обществу ни на грош — ни на случай войны, ни на случай мира. От безделья — приятная в теле в дрожь, и предпочитаю вообще не выходить из квартиры. Вокзальная зарисовка
(«До отправленья поезда…») К выходу на перрон («Уважаемые пассажиры! Не забывайте вещи…») устремляются жаждущие скорей отыскать вагон и умчаться туда, где не выглядят столь зловеще скука и однообразие. Чтоб не сойти с ума, пространство шагами меряешь или считаешь минуты в часе. После грустишь задумчиво, видя, что жизнь сама движется, будто очередь к вокзальной движется кассе. И мне кажется, суета станет времени нашего общей приметой, когда, просидев на дорожку, в толпу отъезжающих пробуешь влиться… «Пассажиры! О забытых вещах и посторонних предметах незамедлительно сообщайте работникам милиции». Эпилог
Ну о чем говорить в этих Богом забытых местах, где мотив площадей городских заползает иглою под кожу? На каком языке шелестит в переулках листва, что рябит под подошвами чуть запоздалых прохожих? Вновь фальшива мелодия осени, всюду — простор. Про борьбу с непогодой никто не писал мемуаров. С цепким взглядом волчицы зеленым моргнул светофор, осветив на мгновенье истерзанный лик тротуара. Ну о чем говорить, если жизни даны нам взаймы, Если мы — только сказочный миф, а сюжет — многогранен? Может, время на месте стоит, просто медленно движемся мы, забывая про липкую грязь привокзальных окраин? Истребив тишину, водосточная воет труба. Я любил свет ночных фонарей, Проникавший в жилища сквозь оконные стекла. Тебя не любил никогда. Потому говори хоть о чем — все покажется лишним. БОЛЬНОЕ ВРЕМЯ
«Все, что видел я…»
Все, что видел я — двадцать четыре зимы в стране торгашей всех мастей и марок, где глупо просить частицу счастья взаймы и наивно ждать от судьбы подарков. Но я чувствовал свет, что немного грел, когда прочие от холода просто зябли. Тем, кто не был пешкой в большой игре, бесполезно рассчитывать стать ферзями. «Ты теперь…»
Ты теперь там, где трудно подняться, но легче падать, там, где все рассужденья — не дальше полета пули, там, где много никчемных мыслей впитала память и слова оказались не к месту как снег в июле. Виновата сама, и теперь никуда не деться от бессилья и страха, глотая удушливый воздух там, где ржавый закат навевает тоску по детству, и где помощи ждать, как всегда бесполезно и поздно. Так и тянется время в пустом ожиданьи подарков. Я по-прежнему здесь, на окраине Третьего Рима. Вспоминаю тебя, как была, ослепительно-яркой и курю в темноте, задыхаясь от едкого дыма. Новизна
Откуда-то слышится вновь нарастающий стук, мозг не способен внутри себя навести порядок, воспоминанья заполняют внутреннюю пустоту, будто ружье заполняют пороховым зарядом. Остальное чувствуется, но как будто уже извне, там, где слово «вчера» одинаково смотрится с «послезавтра»… И пытаться привыкнуть к такой новизне все равно, что пытаться приручить динозавра. «Не требуя сдачи…»
Не требуя сдачи, как официанту оставляют «на чай», оставляешь эпохе свою глубину паденья, непримиримо-грустную как «прощай», и в то же время приятную, как «с днем рожденья», попытавшись к мыслям о прошлом лишь на мгновенье припасть, чтобы навсегда получить в неизбежность допуск, будто истратив силы, куда-нибудь торопясь, успеваешь заметить, что сел не на тот автобус. Про конец света
Со всех сторон только и слышу про это. Уже всего измочалили. Твердят и твердят про конец света ни разу не видевшие его начала. Известно еще с очень древних веков, сегодня смотрящихся призраком: конец света — зрелище для дураков, начало света — для избранных. Бумага стерпит все
Бумага стерпит все, помимо фальши. Я от людей с теченьем лет все дальше, всё приближаюсь к нулевой отметке, где пустота, и мозговые клетки там отмирают медленно и верно. Но мыслить в этом духе тоже скверно. Существование — уже большое благо: вползаешь в дом, как в конуру собака, и грезишь о далеких теплых странах, где нет людей и, как это ни странно, есть облака, жилье, спиртное, ужин и мысли, что еще кому-то нужен. Должно быть, никогда не стану старше, поскольку вижу только день вчерашний, поскольку в этой жизненной системе я до сих пор ни с этими, ни с теми, а только сам плюс тень моя, как призрак. Ее надменность — отличимый признак. Страдальчески глядят мои тетради, и я пишу, покуда не утратил способность мысли выражать понятно. Я одинок. До боли неприятно уйти в тот мир, несолоно хлебавши. Бумага стерпит все. Помимо фальши. «Я чувствую, что рядом…»
Я чувствую, что рядом, где-то около меня и этой непутевой ночи, будто ни разу не звонивший колокол, мысль о тебе пылится среди прочих таких же мыслей, домыслов, фантазий в архиве скрытом головного мозга, который ворошить как ни пытайся, ответ один: начать сначала поздно. Стираю, как написанные мелом, из головы все тягостные мысли… Поэтому и сны о чем-то светлом не долетая, в воздухе повисли. Искусство быть собой
Смотри как ночных фонарей огни разрывают тьму, что накрыла город, в котором тебе никогда не стать таким как они. И, говоря по совести, ты должен быть этим горд. Ты не унижался и никого ни о чем не просил, нарочно не заводил влиятельных знакомств. Неоднократно судьба, чтобы ты мог подняться, немного сил швыряла тебе, как собаке швыряют кость. Ты поднимался, с одежды отряхивал пыль и продолжал идти своей извилистой тропой… Со временем ослаб твой юношеский пыл, но ты должен быть горд, что всегда оставался собой. Не горячись, что кому-то позволено, а тебе — нет, ведь быть таким, как они, до безумия страшно… Скоро фонари разом погасят свой свет и сегодняшний день автоматически перейдет во вчерашний. «Где чем больше отдаешь…»
Где чем больше отдаешь — больше должен, где рекой текут грехи безрассудства, голос страха многократно умножив, дни мелькают чередою присутствий. Где не в силах вещь отбрасывать тени, где ни жалости, ни боли, ни фальши, благородство утопает в сомненьях… Просто мы там становимся старше. «Мир смотрит на меня в прицел окна…»
Мир смотрит на меня в прицел окна, через которое я вижу только темень. Я ощущаю — движется волна, степенно нарастающая. Время, увлекшись некой тайною игрой и ко всему вокруг индифферентно, кривя усмешку, пробует порой, крутить назад живую киноленту. Тогда и устремляются глаза в уже давно ушедшую реальность и мысли позабытые назад спешат, слегка утратив актуальность. Лето 2006
Многомиллионный город пожирал людей. Чахоточные автомобили плевались газом. Термометры обнаруживали свой предел. Тяжелое солнце чудом не сваливалось наземь. Проклятый ветер нес пыль в глаза. Бездомный пес был, как видно голоден. Парадное дома заманивало назад. Городские часы прогремели полдень. Выгоревшая листва в городском саду заставляла вспомнить, что жизнь не вечна… В общественном транспорте — точно в аду, но в аду вам не скажут: «Слезайте, конечная». Самоубийца
Поднимал, но после снова ронял. Не могу курить — и так все в дыму. Даже ангел, что меня охранял Одиноко улетает во тьму. За грехи мои Господь не простит. Все уходят, так уж заведено. Я сжимаю угол неба в горсти, Чтобы лил оттуда дождь ледяной. Вездесущий, я прошу, расскажи Про веселую свою круговерть. Можно даже зачеркнуть Слово «жизнь». Но никак не зачеркнешь Слово «смерть». Потому и мысли влево влекут. Не хватает сил поднять якоря. Из окна на землю — восемь секунд. Из окна на небо — не проверял. Мария
Мария! Пески, но, несмотря на это, глядят сотни глаз, покрытых пеплом. Продают сигареты, печенье и газеты. Солнце ослепло. Традиционных забав утешенье весомо. Не глядя на запад, находясь на востоке, испарился оазис. Но иногда вижу сон: он вновь появился. Терзает истома. Мария! Я давно не читал писем. Неделю не брился. Спокойным был прошлым летом. Жара — есть первичный источник истин. Я очень жду твоего ответа. Мария! Надо, чтобы боль стихала, открутить голову страдания змею… Написать тебе лучше б стихами. Жаль, стихов писать не умею. «В комнате, напоминающей тюремную камеру…»
В комнате, напоминающей тюремную камеру можно прожить черт знает какую жизнь, пройтись по половицам, не трогая стен руками, забывая сравнительные характеристики правды и лжи, ни с одной из сторон света не вступая в противоречия, не ощущая присутствия соседей, не ожидая гостей, забывая правила произношения русской речи, наплевав на все, замечая округлости стен, пытаться выбросить из головы внезапно возникший сюжет, помня, что искусство — тоже краеугольный камень… Только здесь нет разницы между словами «да» и «нет», в комнате, напоминающей тюремную камеру. Триптих «Сколько раз я смотрел на мир»
Как давно я топчу — видно по каблуку.
Joseph Brodsky I Сколько раз я смотрел на мир — видно по воспаленным зрачкам, сколько писал — по пятнам чернил на моих ладонях. Тщетно борюсь со временем, — пока оно выигрывает по очкам. Не улететь от судьбы на Венеру, ибо она даже там догонит. Напрасно слова подбирает лирически-чувственный мозг, напрасно и тело надеется, что избежит могилы. Душа жаждет света, как наркоман жаждет нескольких доз, но после еще и еще… И остановиться уже не в силах. II Друг с другом ни капли не схожи осенние вечера, однообразие вносит похожесть твоих настроений: думать про завтра сложнее, чем про позавчера; существованье сложнее любых уравнений; То же и дом, будто камера для одного, ибо времени много, но недостает пространства. Плитой обстоятельств задавлен, и потому в этот год, можно похоронить иллюзии о далеких странствиях, можно не торопиться, задачу, всё взвесив, решить, почувствовать, что сердце твое добротой преисполнено… скорее по зову собственной еще не остывшей души, а вовсе не из-за боязни после смерти попасть в преисподнюю. III Здесь часто глаза слезятся от снега, в затерянном мире людских одиночеств, где виден оскал двадцать первого века, слышны отголоски фальшивых пророчеств. Скорее всего, не настало время чтобы просто вернуться туда, где звонко щебечут птицы и кроны деревьев мешают видеть линию горизонта. Руслану Батчаеву
До бессмертия десять шагов, но не в силах пройти и пяти, ты всю жизнь говорил с пустотой, безысходного века найденыш. Ты учился ходить, не оставив следов, и сожженный фитиль странной памяти лет, угасая, забрал у тебя то, что помнишь. До бессмертия десять шагов. Умоляю тебя, не молчи! Положи на ладонь городов хоть немного того, что осталось… Безвозвратно уходишь во тьму запоздалым трамваем в ночи ото всех, от себя самого ощущая усталость. «Больное поколение томится…»
Больное поколение томится, как в духоте трамвая в летний полдень. Так мотыльки на пламени сгорают. Надежды есть, но нет конца мученьям… Им говорили: «время — лучший доктор». Но доктор, видимо, уже профнепригоден. И, видимо, учиться на ошибках — не самый лучший способ обученья. Зарисовка про одиночество
Курю в одиночестве, вспоминая былой уют, помню, что даже стальные нервы со временем станут ржавыми… Тишина и спокойствие. Радио заиграет только через сорок минут гимн некогда Великой, но по-прежнему непонятной умам всего мира Державы. «Мысли приходят…»
Мысли приходят, будто под вечер незваный гость, мозг трудится как двигатель в сто лошадиных сил. Внешне обычно спокоен, любая злость отступает на задний план; только, как ни проси чуточку времени, чтоб отдохнуть, а ответа нет, истина не рождается в спорах с самим собой, глазу слегка непривычно смотреть на свет, можно составить трехтомник моих проблем и забот, до которых мне дела, как верблюду до чтения книг. Окутан воспоминаниями, что город в тяжелый туман. Горло пытается выдавить слово — выходит крик. Говорят, что нельзя поумнеть, не сойдя с ума. Потому бесполезно рассчитывать, что в календаре разгадаешь тот день, где удача начнет караулить. Остается разглядывать отблеск ночных фонарей на промокшем асфальте привычно изогнутых улиц. «Комната мала…»
Комната мала — не намотать кругов. Голод одолел, да лень готовить еду. Зеркало показывает черт знает кого, а не того, кого имеешь в виду. Желаний нет ни в гости, ни на парад, обстановка раздражает — куда ни ткнись. Газеты — сплошь собрание полуправд. Капитан покинул корабль быстрее крыс. Если жизнь река — то я там, где дно, а долги — как грибочки после дождя. Мысли улетучились все до одной. Обещались новые — буду ждать. В ПОИСКАХ ЖАНРА
Девочка в черном
Изящна и утонченна, прозрачна, как изо льда, зловещая девочка в черном идет по моим следам. Мы с нею во многом схожи, я встрече с ней был бы рад. Но лишь ощущаю кожей ее леденящий взгляд. Безволен как заключенный, твержу я десятки раз: зловещая девочка в черном — одна, кто меня не предаст. Утро
Остаться в окружении холодных стен, почувствовать время на собственной шкуре, наблюдать, как в мучениях начинается день, дрожащими пальцами теребить окурок, считать себя безнадежно больным, глотать слюну пополам с ненастьем, видеть, что комнату обволакивает дым, а пространство разбивается на части, ненавидеть всех, кто этого заслужил, не прощать никому, ни во что не верить, радоваться тому, что до сих пор жив, размышлять о надежды закрытой двери, подумать о нравственности и о судьбе, все подытожить и заявить мудро: Все вышеперечисленное содержит в себе часть суток, именуемая словом утро. Ния
Внутри себя я слышу голоса. Это — шизофрения. Я тебя выдумал сам. Я дал тебе имя, Ния. Ния — неутомимое буйство, в горле застывшая фраза. Ния, ты когда-нибудь чувствовала расщепление разума?! Это — не сбой в моторе, ведь мы — составные части, ломающие ход истории. Ния, мы были счастливы! Теперь ни черта не обломится. Отсутствует сила воли. Ния, я болен бессонницей! Ния, я много чем болен! Брошусь в проем оконный, мне за тобой не угнаться… Врачи меня успокоили: ты — лишь галлюцинация. О 28 могилах Юрия Гагарина
Сколько я ни стараюсь, не вспомню его лица. Он, за две пачки чая, ему мной подаренных, мне поведал о том, что в России находятся двадцать восемь могил космонавта Гагарина. Я смотрел на него. Нет, он не был «под мухою». И в психическом плане нормальным был вроде он. Он сказал, что живут старики со старухами в отдаленных селениях нашей Родины. Они любят Гагарина, светлого, доброго. Перед «мужеством Юры» склоняют колени. А в Москву, на могилу к нему, — слишком дорого. Вот и роют могилы ему близ селений. Там «за царство небесное Юрию» молятся. И Гагарин глядит там с креста деревянного… Он их все сосчитал. И в России находятся двадцать восемь могил космонавта Гагарина. Человек без паспорта
Человек без паспорта и каких-либо еще документов не волнуется по пустякам, а пьет свой утренний кофе. Человек без паспорта никогда не упустит момента ощутить на себе, что значит ЛСД или морфий. Он выползает на улицу как обычные граждане за какой-нибудь мелочью, скажем, купить кефира. Он лучше других замечает, что все в этом мире продажно. Сон его крепок, будто он перед этим вдохнул эфира. По ночам у него не бывает проблем с бессонницей. Он видит сны, в которых себя ощущает фельдмаршалом, где любой, едва заметив его, сразу по струнке строится… Проснувшись, он долго не может избавиться от походки маршевой. Люди. Живите спокойно, не замечайте нелепостей. Но не дай вам Бог дожить до того момента, когда рухнет весь мир, как когда-то рушились крепости. и власть обретет человек, не имеющий документов. Ночная зарисовка
Стрелки часов еле слышно шевелятся… напоминая про времени трату. Почти до краев заполнена пепельница. На столике — сборник стихов Макграта. Знаю, к утру, верно, что-то изменится. Мысль об этом засела в мозгах прочно… Лень читать или вытряхнуть пепельницу. Но что-то изменится. Это точно. Перспектива
Тысячи раз обруган, но мозг мой полон идей. Я выучусь на хирурга и буду резать людей. Жизнь городов
Жизнь городов, не отмеченных на карте сложней, чем уравнения с иксами и игреками, напоминающая шахматную партию, где белые начинают, но не всегда выигрывают, где говорили, но толком ничего не сказали, где относительна даже смена времени года, жизнь городов с остекленевшими напрочь глазами, где кровь сочится из каждого водопровода, где лишь умирая, чувствуешь наконец тепло, где на милосердие втройне возросла цена, жизнь городов, где даже через оранжевое стекло видны только серые тона, жизнь городов, из которых выехать не помогут визы таит в себе обреченность для тех, кто постиг жизнь, которую не показывают по телевизору, и о которой не пишут книг. «Как Америку открывающий…»
Как Америку открывающий мореплаватель Колумб, открываю слова. Можно письменно, лучше устно. 14-летняя девочка, севшая на иглу, лучше меня разбирается в искусстве, которое призвано освещать жизни мглу, которое самое важное, что есть на свете… 14-летняя девочка, севшая на иглу, не отчаивайся и знай: я с тобою вместе до доски гробовой крест свой буду волочь по прогнившей земле, не замедляясь ни на секунду… Слышишь, как тяжкой поступью надвигается ночь?! Если хочешь, я даже стихов писать не буду, я буду как все, потеряю себя, наплюю на чье угодно творчество… Может виденья тебя теребят? Ответь, умоляю: чего тебе хочется? Высочайшая истина — это ложь. Но это осознаешь лишь закопанным в деревянной коробке… Вероятно, со временем ты подрастешь, если раньше не сдохнешь от передозировки. Но я твердо знаю, ты будешь жить, может, самым красивейшим цветком на всех в мире клумбах… А я безуспешно пытаюсь отделить правду от лжи, хотя мир наш давно не нуждается в колумбах… «Ты удаляешься от меня…»
Ты удаляешься от меня как автомобиль, мчащийся на огромной скорости, и уже не в состоянии разглядеть не только меня, но даже улицу или город. Помню: ты обладала, пусть ложной, но все-таки скромностью, а я же, как казалось тебе в те времена, был слишком молод, Чтобы по-новому устроить никчемный свой быт, чтобы в случае ошибки, попытаться начать все сначала… Но, знаешь: даже если кто-то тобой насовсем позабыт, в подсознании оседают воспоминания как камни на дно у причала. В те времена все происходящее представлялось ну просто идиллией, или же сказочной повестью, да только вот оказалось, что ласки бывают опаснее пороха… Ты удаляешься от меня как автомобиль на огромной скорости, оставляя меня в этом замкнутом круге совершенно мне чуждого города. «Говорят, из-за нехватки кислорода…»
Говорят, из-за нехватки кислорода — хочется спать, но, по-моему, чаще засыпаешь от усталости житейской возни, вспоминая, что в мире число континентов — пять, но твое присутствие терпят лишь на одном из них. От осознания этого — глупо бы было страдать. Глупо вообще отчаиваться, черт возьми! От ночных размышлений только под утро ложишься спать, по будильнику вскакивая часам к восьми. Размышления в бессонную ночь
Пространство сужается как глазные зрачки при наличии света. Время ускоряет свой ход, как поезд, опаздывающий по расписанию. Жизнь человека не вписывается в формулы. Не совсем отличая предметы один от другого, нелепо разговаривать про их описание, а тем более про их целостность или про их отличие, или сравнение, ибо в приличном обществе таковое деянье непременно сочтут моветоном… При недостаточности знания темы не имеешь право на собственное мнение. Настроить б свое состояние, подобно роялю, при помощи камертона, которого не существует, по крайней мере, в материальном мире, а мир духовных иллюзий — посложней дифференциальных уравнений, даже еще сложнее. С течением времени вместе с эпохой меняются и кумиры, с течением лет осознаешь, что происходит все равномерно, несмотря на то, что время то замедляло свой ход, а то — напротив; что любое недоразумение можно уладить, хотя оно никогда не является случайным. Как если младенец по глупости что-то, к примеру, сломает или испортит, Просто прощаешь его, а не впадаешь от злости в раздражение или в отчаяние… Не звонит жюри по выдаче Букеровской или Нобелевской премии: мол, дорогой Д. Ю. Лунин, милости просим, присуждена наша премия именно Вам… А про авиабилеты, говорят, что они баснословно подорожали…. Плакат уходящей осени целиком не вмещается в раму окна, И это единственное, что в данный момент лишь немного меня раздражает. 2004 г.
«Я счастлив, что я памятником стал…»
Я счастлив, что я памятником стал, Я счастлив, что цветы к ногам несут. Будь проклят тот, кто пачкал пьедестал, Будь проклят день, когда меня снесут! 2001 г.
