Дмитрий Лунин
НОЧНОЙ ПРОХОЖИЙ
Дмитрий Лунин — уже есть
Открыть для себя поэта — всегда радость. И не просто поэта, а значительного. Вопрос: как же до этого о нем не слышал? Я-то не просто читатель, а человек давно и весьма интересующийся поэзией. А дело не столько в моем упущении, сколько в том, что ныне в нашей поэтической обители — плохая акустика. Литературное пространство России разорвано, мы не знаем, где что творится…
Сколько поэтов выросло «далеко от Москвы»! Достаточно вспомнить Чичибабина из Харькова, Блаженного из Минска, Кобенкова из Иркутска, Светлану Кекову из Саратова…
Я — о радости. Об открытии (для себя) поэта Дмитрия Лунина.
На совещании молодых писателей республик Кавказа в Майкопе летом этого года.
Кстати, понятие — «молодой писатель» условное. У писателя нет кандидатского стажа. Лермонтов в 17 лет был уже «готовым» поэтом. Так что не в годах суть — Дмитрий Лунин предстал передо мной поэтом зрелым, обладающим основательной поэтической культурой и ярко выраженным характером.
Недаром я вспомнил Лермонтова. Если русская поэзия началась с двух традиций — пушкинской и лермонтовской, то Лунин принадлежит к последней. И не потому, что принял литературную эстафету молодого бунтаря (идущую к нам издалека — через Маяковского вплоть до Бориса Рыжего), а потому, что таким родился в такое время.
Время смутное, резко дисгармоничное, «без руля и без ветрил» в духовном океане.
Дмитрий Лунин — поэт вызывающей поэтической энергии, он столь же силен, сколь уязвим. Уверенный крепкий талант и — обнаженные нервы, ранимость, незащищенное сердце.
Контрастные свойства его личности резонируют со столь же контрастным временем — особенно резким на Северном Кавказе, где живет поэт. Ужасно — мы, в сущности, привыкли к смертникам, чуть ли не каждый день «буднично» взрываются «живые бомбы».
Двадцать первый век начался с критических угроз. Ему как бы не до поэзии. Но поэзии до всего есть дело. Может быть, она — та соломинка, за которую не зря ухватится утопающий…
Лунину присущ максимализм — все или ничего. Отсюда чувство отверженности, одиночества, гордого вызова. И тут же — нежность, доверчивость, жажда любви и понимания.
«Я вижу свет в конце тоннеля, но я об этом не пишу» — говорит поэт. На самом деле — пишет. Верней, силой своей открытой образности, скрытой музыкальности, энергией художественного дара он подводит читателя к катарсису, к озарению через боль.
Герцен в свою пору сказал, что поэт — не врач, а боль. А Гейне добавил — трещина мира проходит через сердце поэта. Все это прямо и непосредственно относится к Лунину, к его взлетам и срывам, обретениям и утратам.
Я начал с того, что в наши дни для поэзии — плохая акустика. А закончу тем, что, наперекор этому, не сомневаюсь: не сегодня так завтра настоящий поэт будет услышан.
Дмитрий Лунин — поэт, он уже есть. И у него есть будущее.
Кирилл Ковальджи
УГОЛ ЗРЕНИЯ
Просьба к читателям
Не проводите параллелей С моею музою, прошу! Я вижу свет в конце тоннеля, Но я об этом не пишу. «Прости за то, что писем не пишу…»
Прости за то, что писем не пишу — как ни начну — всегда выходит в рифму. Плюс не о чем писать: какой-то шум за окнами; бывает, снятся нимфы, а значит — не совсем еще старик, но ни на что не чую вдохновенья. На мысли о грядущем свой тариф. А чтобы написать стихотворенье, не то что лень, да чувствую — не то, когда прочту — испачкана бумага. И стыдно сознавать, что ты — никто, когда глядит с окон универмага какой-то, схожий внешностью с тобой, но он — живой, и значит настоящий. Не спрашивай про прежнюю любовь, она ничуть не лучше предстоящей. Догадываюсь, что всему виной, лишь только я. А здесь, пойми, подруга, жизнь крутит иногда еще кино, но только черно-белое. Без звука. Попытка дневника
Нервы ни к черту, дрожание конечностей и все такое. Не могу пары строк настучать по клавиатуре. Даже во сне перестал испытывать чувство покоя. Ненавижу замысловатые диспуты о культуре. Хочется задать вопрос, но задавать его абсолютно некому. По телеку врут, а газет не читаю вовсе. В поисках действенных средств переругался со всеми аптеками. Кажется, что в календаре поселилась навечно осень. Люди в ответ на вопрос «Как дела?» мгновенно становятся нытиками. По законам физики, если в тебе не хватает энергии — увеличивай массу. Прочел в интернете статью о себе абсолютно безмозглого критика. Хотя безмозглый критик — это уже тавтология, «масло масляное». Мне 27. Научите меня кто-нибудь тому, как жить весело. Даже в министерстве культуры считают, что я — шизофреник. Крикнул в окно: «Как дела, мужики?» — оглянулись семеро. Трое не оглянулись, ибо должны мне денег. Время 23:32, как отражение в зеркале. Пора уже спать, а сна у меня — ни в одном глазу. Нет желания. Ты написал много строк, Дмитрий Юрич. Приехали. Потом ты, конечно, напишешь еще, а пока — до свидания. Ночной прохожий
Этот город труслив изнутри, лишь заметив меня, молчит. Его граждане спешно занавешивают окна паршивых своих коморок. И тогда я отчаянно пялю своих снайперских глаз зрачки в темноту уходящего дня, что крадется походкой довольно дрянного вора. В переломанном в драках черепе мысли слишком бессвязно текут. Я еще полон сил, не иссяк, как ручей вблизи загородных дачных хижин. Я не поддаюсь никакому контролю, бесполезен и пряник, и кнут. Там, где родился я, меня учили быть злым, ибо только тогда ты сумеешь чего-то добиться и просто выжить. Я хотел бы познать этот вшивый мир, но слишком мало мне удалось познать. Здесь чем больше кричат о мире, тем всегда быстрее доходит дело до большого пролития крови. Здесь все люди лживы, их мысли лживы и лживы у них глаза, Потому я всегда не рад, никому не брат, и, на крайний случай, последний патрон свой всегда берегу в обойме. Меня некому, да и не за что уважать, лучше не знать обо мне вообще ничего. Берегите себя и своих детей и цените то, что для каждого из вас прочего всего дороже… Перед вами я чист: я не лез в вашу жизнь, я вам не был врагом, я — всего лишь обыкновенный ночной прохожий. «Я ничего не желаю знать…»
Все те же стены, разве что прилипших больше мух.
Г. Яропольский Я ничего не желаю знать, но способен учить других. Зрение помнит направленный свет лагерных фонарей. Мне было легче взломать замок, чем искать для него ключи. Я помню день, когда слово «вдруг» исчезло из словарей. Я часто заглядывал в лица людей и понял — глаза их злы. Меня не вставляло встречать рассвет и провожать закат. Раньше во мне зажигались костры — теперь не найти золы, Во время двадцатой своей весны я понял, что все не так. Смелость не в том, чтоб «вперед» кричать, а в том, чтоб идти вперед. Счастлив не тот, у кого все есть, а тот, кто способен взять. Кто терпелив и добрее тебя — раньше тебя умрет. Где часовщик, что на всех часах время покатит вспять? Я видел роскошный снаружи храм и его пустоту внутри, и как доживают до старости лет живущие на износ… Я ничего не желаю знать, но способен учить других. Если ты хочешь мне дать ответ — я подберу вопрос. «Секунда стремительней мчится…»
Секунда стремительней мчится, чем пущенная стрела. Рукой не нашаришь стену — собой обозначишь круг. На днях я развесил прочно по стенам свои зеркала, теперь тебя отпускаю монеткой из теплых рук. Тебя отпустить на волю — в одиночку сойти с ума. Только запомни: время не жрет изо льда людей. Вновь массу никчемных споров густой облепил туман, и слух отдыхает от гула громоздких очередей. Аморфностью существованья не мерь по себе одежд, но, знаешь, ты — только правило, не думай о том всерьез. Из сердца уносится ветром пепел сгоревших надежд, но достигает асфальта пеплом от папирос. Со стен на меня взирает листов амальгамных рать, я вижу себя чуть реже, чем хороню друзей. Каждый свой сделал выбор, я предпочел избрать мое одиночество — вызов порядку людских вещей. Мое одиночество — выбор, по какой из дорог идти. Сегодня восточный ветер. Грозы назревает бунт. Душа улетает как стая голодных и хищных птиц, Но чувство не покидает, что вскоре за мной придут. Пойми, мы не будем вместе, ведь ты — отщепенка стай, я — выкормыш дикой хищницы, воспитанницы дорог! Скорей возвращайся в свой светлый, единственно мыслимый рай, а я и не числюсь даже в реестре земных богов. Закон выживания
Попадешься когда в капкан, огрызай себе лапу — и жив. Пусть тот, кто шакал по натуре своей, подыхать остается в капкане. Вспомни, что, будучи Homo sapiens, ты ножи всегда при себе имел и носил на удачу камень. Удача! Теперь ты о ней позаботиться должен сам, — в нашем лесу чужаков полно, они таскают с собой карабины. Остерегайся во время полуночи выть, — те, кто не берегли голоса, были застрелены, что даже у чужаков считается подлым, — в спину. Здесь настоящих по крови волков полно, но раз ты оборотень, ты — изгой. Они тебя ближе, чем на две тысячи лап, не подпустят к своим и, конечно, не примут в стаю. Молодым в одиночку никак не выжить, так что лучше держись со мной, Я несколько лет не общался ни с кем, а вот встретил тебя, поговорить бы о чем, но, как назло, голова пустая… Через год-другой ты и сам привыкать ко всему начнешь, в том числе к тому, что ты — одинок, Я стар и довольно ослаблен, все время горькой давлюсь слюной, не уверен, что дотяну до лета. А пока я тебя научу добывать прокорм, болезни лечить травой и надежно маскировать места своего ночлега. Не вспоминай о прошлом. Твоего прошлого больше с тобой нет. Этим ты только расстроишь нервы и начнешь походить на старую и ворчливую суку. Но если тебя обложат, направив в тебя свой фонарный свет, то вцепись в того, кто в твое тело целится и за секунду до смерти своей, отгрызи ему к черту руку. Хамзату Батырбекову
К тебе одному чередою обрывочных фраз полки вползали степенно, как свет через плотные шторы окон, в надежде рассеять потемки комнат, как пламени языки нарочно запаленной свечки. Твой мир темнотою скован настолько, что слушаешь речи и знаешь — они пусты, ты слишком устал вникать в чужеродность нелепых звуков. Теперь ты уже история, взирающая с высоты на суету и ажиотаж еще не зарытых трупов, которым присущи энергия, тело, черты лица, они считаются разными, хотя все как один похожи… Они до сих пор гордятся округлостью колеса, и научились счастье иглою вводить под кожу. Ты между белым и черным всегда выбирал зеро, чуть захотел возвыситься — уже обрастаешь цветом… Со скрипом несмазанной двери скользит по листу перо, ты можешь считать это все письмом, только я не тороплю с ответом. Одинокой девушке
Ты дня проходящего суету глотала, как воздух, ртом, но к вечеру вновь забывала, где покоя очерчен край. Претило тебе одиночество, но ты запирала дом и отправлялась на тесную кухню проглатывать горький чай. Ты направляла свой чуткий слух в предутреннюю тишину, но что ты способна расслышать в ней? Стихия твоя — печаль… В последний свой вечер, идя курить, ты подошла к окну, но город горящими окнами зло и вычурно бросил «прощай». Я образ твой выдумал вместо сна, теперь он — всего лишь знак. Обрывочных мыслей моих тщета уснуть не дает порой… Где ты теперь — не хочу гадать. Будь счастлива там, но знай: сквозь ровные буквы на белом листе твоя проступает кровь! Исповедь
Не требую даже сдачи, хотя за грехи плачу, еще не забыл, как плачут навзрыд на похоронах. Помню хмельные убожества тихих жилых лачуг, стараюсь привыкнуть к мысли, что дело мое — сторона. Сколько лет мною прожито среди червивых стен — пробовал сосчитать, да со счета сбиваюсь вмиг. Чувствовал прикосновения мертвых чужих костей. Кажется, будто у каждого есть на земле двойник. Я пропускал в свои легкие терпкий табачный дым, Верил во все, что заранее обречено на провал. Родину звал не иначе, как горестный «Третий Рим». Лучшей ночлежкой нередко считал для себя подвал. Кровью порезанных вен багроветь заставлял бинты. Если несло вперед — я упрямо смотрел назад. Я ничего не создал, но часто сжигал мосты. Видел, как плавились звезды или грубел закат. Во всем я хотел быть первым, и не умел быть вторым. Слышал, как треплет ветер крыши жилых домов. Жизнь, как мешок с поклажей, к вершине тащил горы, в дороге попутно общаясь со стаями облаков. Не требую даже сдачи, хотя за грехи плачу. Я жил рядом с вами, люди, по тем же ходил дворам. И если однажды ветром задует мою свечу, то знайте, что это просто настала моя пора. «Я вспоминаю: лишь прикрою веки…»
Я вспоминаю: лишь прикрою веки… Чудесный год мы прожили с тобой, ты возвращалась из библиотеки, когда я возвращался из пивной. Привыкшая к заботам и квартплате, подруга дней, мой рыжий идеал, ты у плиты маячила в халате, а я стишки за столиком кропал. Я был поэт, а чистить умывальник, не мог я, как и в стену вбить гвоздя. Курить предпочитал я только в спальне, тебя вонючим дымом изводя. С утра тебе опять в библиотеку, потом в аспирантуру и т. д., а я вальяжно шел на дискотеку, чтоб раздобыть немного ЛСД. Потом судьба подкинула вопросик, я делал выбор, душу теребя. Свой жизни образ так и не забросив, осенним днем покинул я тебя. Немало лет прошло, а стерва-память твои черты заботливо хранит… Ну что поделать, если рифмы пламя как лампа мотылька, меня манит? Недавно ты письмишко мне прислала, слизнул я по привычке с марки клей… Я рад, что ты теперь женою стала. И трижды рад, что стала не моей. «Писать поэтам нужно мало…»
Писать поэтам нужно мало. По молодости раздолбай перегорит, как нить накала, — Культура! Лампочку меняй. Да ладно, если лампа. К ночи сгорают даже фонари. Ну, сочинил 12 строчек, так ты присядь — перекури. Не надо тут «быстрее», «выше», не торопись на пьедестал. Другие за тебя напишут, то, что ты сам не написал. По дурости и я порою строчил сонетов 30 в день. Теперь лечусь от геморроя. И опасаться стал людей. Ты помнишь, как лицом был светел? Взгляни теперь — каким ты стал. В искусстве — только дым и пепел, а не огонь и не кристалл. Чтобы не выглядеть устало и не насиловать печать, писать поэтам нужно мало, а лучше — вовсе не писать! СВЕТ НОЧНЫХ ФОНАРЕЙ
Пролог
Этот мир нарисован начерно на бесцветном холсте времен. Здесь бессмертье тому назначено, кто до времени погребен. Снова полночь руками взрезанными щиплет комнат жилых уют. Почему чем добрее Цезари — тем всегда беспощадней Брут? Кто истории крутит вертел, от неистовства входит в раж? В приглушенном мотиве смерти никому не расслышать фальшь. Этот мир нарисован начерно. заполняет пространство мгла. Слишком тихо и слишком вкрадчиво сеют звуки колокола. Никому не избегнуть участи стать молчащим среди святых. Так слова все застынут в ужасе перед скопищем запятых. Так стремление к добродетели утечет как в песок вода, и наивность проступит детская в обещаниях «Никогда…» Так однажды заброшу лиру я как на псарню швыряют кость, за никчемностью игнорируя то, что прежде душой звалось. Приговоренный к жизни
Здесь все имеет острые края — прикосновеньем пальцы окровавишь. Покрытый пылью старенький рояль никчемен из-за недостатка клавиш. Здесь все часы торопятся назад, отстукивая мерное стаккато. Известие, что умер адресат, приходит раньше смерти адресата. Прочна твоей суровой жизни нить, и, если не возникнет катаклизмов, приговоренный к жизни будет жить, пока не сдохнет от алкоголизма. «Не веря приметам…»
Не веря приметам, в разбитое зеркало глядя, лицо свое бреешь слегка затупившейся бритвой. Ты грустен, как будто скончался в Америке дядя, а ты в завещанье его оказался забытым. И как одинокий солист в мироздания хоре, ты напрочь лишен благ всеобщего одобренья. Так хочется бритвенным лезвием чиркнуть по горлу, и тем прекратить со Вселенной докучные пренья, и в этом поступке хоть раз проявить свою волю! Но с бритвой в руке ты стоишь, рассуждая пространно… А мозг разъедая, все дальше ползет паранойя, собой заполняя объем черепного пространства. Письмо
Как путник, уставший от долгих странствий, взгляд ищет место остановиться. Лишь вспоминая знакомых лица, как факт принимаешь, что ты в России. Ночь заполняет домов пространства с бесцеремонностью наглого гостя. Вновь для распятия ищут гвозди те, кто в тебе разглядел мессию. Жизнь пролетает однообразно. Не отличая зерен от плевел, время нас всех превращает в пепел. Этот закон даже я не нарушу. Все повториться еще не раз, но если ты при смерти, то с испугу тело свое доверяешь хирургу чаще, чем пастору душу. В этом ответ на любые вопросы, даже на те, что никто не задал. Знаешь, чем чаще я в жизни падал, тем отчетливей видел, что лежа — лучше. Я представляю собой отбросы общества, ты же являешься частью общества. Впрочем (наверное, к счастью), это письмо — единичный случай, ибо со смертью кружиться в вальсах много приятней, чем ждать кончины и суетливо искать причины происходящего. Это точно. Этого не объяснить на пальцах. за сим ставлю точку — тире — прощаюсь. Помни: однажды и ты, отчаясь, это заметишь. Спокойной ночи. «Надоело бриться по утрам…»
Надоело бриться по утрам. Зачастил на кладбище. Так что ж? Жизнь с той стороны оконных рам добродетель обращает в ложь. Снова дождь, снаружи и внутри, не спеша выстукивает «SOS». Все глупеешь, сколько ни мудри. Веры нет в фортуны колесо. Кровь уже отнюдь не горяча, ты все реже смотришь на людей. Снова век секирой палача обрубает календарный день. Если в шепот переходит лай — это возраст. Или нищета. В этом мире, сколько ни слагай, все равно придется вычитать. Как же так: за чередою дрязг проворонил время дележа? Как окурки, втоптанные в грязь, лучшие намеренья лежат. Вспоминая множество утрат, обозначить бы хоть чем-то жизни нить… Разучился бриться по утрам. Остальное можно пережить. Закружило
Не удивляйся, если закружило, — здесь даже время держит путь по кругу. Слышны слова. И кровь густеет в жилах. Обрывки снов — да ни один не в руку. Осколки дней. И лиц размытый контур. Вместо ответов — только многоточья. И над тобой склоняющийся доктор. И неотложка, вызванная ночью. И обещанья: «Больше в рот ни капли!», презрительное: «Я-то в ваши годы…» Любовный неудавшийся спектакль. Билет на самолет «Москва-Минводы» и мысль, что все мы — просто пассажиры, но кое-кто запасся парашютом, а наш Пилот… Но, если кроме шуток: не удивляйся, если закружило. «Глаз не отличает ферзя от пешки…»
Глаз не отличает ферзя от пешки. Жизнь протекает в чертовской спешке — все хаотично и все бесцельно, как движенье молекул. Как оказалось, вопросов больше, чем было раньше. Ухо не слышит в мелодии фальши. Годы степенно теряют цену. В двери чуть слышно стучится старость. Сумма от множества перестановок слагаемых не изменяется. С новых дней чередою не прибывает в памяти мыслей. В числе последних — мысли о том, что ты прожил между разных эпох, что дает надежду, ибо в истории чаще бывает: кто пережил — тот и есть наследник. Истины, в общем, всегда абсурдны. Те, кто судили, — те неподсудны. Кто забывали про всех — не забыты. Здесь сам собою просится вывод: написавший о старости не стареет, даже когда тело кровь не греет. Потому и тогда, когда окна закрыты, остается всегда через двери выход. Это образно, но в своей сути верно: человек по природе уже не зверь, но он и не Бог. Потому не вечен. Но имеет желание, как ни странно, просмотреть свою жизнь, как в кино, с экрана, только вот за билет расплатиться нечем. «Чем дольше крутить пластинку…»
Чем дольше крутить пластинку — тем неразборчивее слова. Дует паршивый ветер с запахом креозота. Себя облачив в доспехи, точно дикая татарва, стая птиц надвигается на линию горизонта. Вечер привлекателен не более, чем от статуи отвалившаяся рука, жизнь протекает между «как известно» и «между прочим». В запасе осталось довольно много от русского языка, только ничего из этого не вставить в контексты строчек. Как археолог находит радость в откопанном ржавом ноже, время находит радость в крушении идеалов. И разница между тем, что будет, и тем, что было уже, представляется разве что ночью под одеялом. «Чтоб забыть это время…»
Чтоб забыть это время — беспечно разбей зеркала, уповая на дождь грозовой растревоженным летом. Если хочешь, поспи, пусть приснятся спектакли-гала, освещая окрестности ярким прожекторным светом. Если хочешь сказать — промолчи, так бывает верней. То, что нужно сейчас — отыскать никогда невозможно… Повнимательней глянешь на стену — увидишь на ней иероглифы памяти, что начертал осторожно тот, кто шел только вслед за тобой как натасканный пес, кто смертельно устал, никому не доверив поклажи недосказанных слов, пропыленных надежд, плюс вопрос, на который ответ не найти. Впрочем, это неважно. Важно то, что уйдет та, что верила, знала, ждала. Ты ее не простишь. И земли не замедлишь круженье… Чтоб забыть это время беспечно разбей зеркала, ибо зеркало лжет, искажая твое отраженье. В комнате
Не на чем взгляд задержать, посмотрев вокруг, — полная неподвижность, и только лишь посланный спешно гортанью наружу звук от стен отражается, если заговоришь. Лампа, уткнувши локоть в стола ребро, медленно движет свет в занавесок швы. Мебель, вобрав в себя от печи тепло, приобретает сходство со всем живым. Внешнему миру проникнуть сюда не даст Ничто и никто, ты останешься здесь один. Память, отбросив сгусток ненужных фраз, полнится пустотой как водой графин. Тих и размерен здесь мыслей неспешный шаг. В каждом мгновенье бессмертие сохранив, время течет в безвременье, раз душа не ощущает воздействий со стороны. Здесь не имеет значения слово «вдруг». Прочь бы уйти, да замки на дверях прочны! Не на чем взгляд задержать, посмотрев вокруг. Старые половицы скрипят в ночи. «От долгих ночей без сна…»
От долгих ночей без сна устают глаза. Чужие слушая речи, терзаешь слух. И, постоянно по памяти лет скользя, вроде умнея, становишься более глуп, вновь разглядеть стараясь любую грань, даже которую век от тебя прикрыл… Так человек, решивший, что жизнь — игра, должен освоить правила той игры. «Поднимешь усталые веки…»
Поднимешь усталые веки — и снова осень. Ночь поглощает наш город, как легкий завтрак. Всю череду забот в никуда забросив, скоро, должно быть, сегодня вольется в завтра. Осень тебя зовет за собою, я же вместе с тобой не могу — я погряз в непролазных дебрях забот. Может, твой силуэт мне когда-то ляжет оттиском нового дня на сетчатку глаза. Письмо из захолустья
Прости за запоздалое посланье, здесь поезда идут без остановок. Во сне черед обрывочных названий переползает в явь. Быть полусонным в стране неспящих тоже что-то значит! (Не говорю: «быть слышным за три шага»…) Такое ощущенье, что задачу решить возможно только на бумаге, поскольку в мыслях — поздно. Можно мямлить, в дилемме дней хоть что-то обнаружив, а изувеченная формулами память не может мыслей тесный ряд разрушить. И потому, как в матери утробе, до срока им не выбраться… Под вечер смывает дождь все надписи с надгробий. Ничьих имен здесь не увековечить. Новому жильцу
Ты в этом доме чувствуешь усталость, взгляд принимает все за миражи, и, кажется, пылинки не осталось от человека, что здесь прежде жил. Но стены помнят голоса манеры, а половицы — твердость каблука. Век начертал историю надменно на пожелтевшем небе потолка. Дом раскрывать тебе объятья медлит. Характер твой читая по лицу, зеркальная поскрипывает мебель, не доверяя новому жильцу. «Створками окон…»
Створками окон ночь, разделенная пополам, обходит свои обители с видом вальяжно-серьезным. Сигареты смолю, не внимая Минздрава словам, но завидев трамвай, вспоминаю про Берлиоза! Размышления в ночной комнате
I Когда картинка за окном имеет вид, что твой квадрат Малевича, как в вате, приглушен голос города, и спит распластанный на собственной кровати обычный имярек, устав с пути, опять дырявит ночь фонарь-компостер. Стараясь никого не разбудить, уходят мысли полуночным гостем, поскольку мысль, впитав обрывки вер, спешит расстаться с миром эфемерным, пытаясь выйти в запертую дверь, но без упорства, свойственного смертным. II На циферблат ложится ночи час, объемность комнат насыщая тенью. Уже календарю не верит глаз, как некоему странному виденью. Который год все терпящий рояль циничен в новой мебели убранстве. Когда подобно призраку, ноябрь теряет очертания в пространстве, надменен и бесхитростно суров, иглой грядущей ночи изувечен, от окон, переулков и дворов уходит заблудившийся в них вечер, как публика, спектакль освистав… Но в город, спящий только лишь отчасти, в трехсотый раз упавшая звезда не принесет желаемого счастья. III Здесь даже мысли те же, что вчера. И время, удаляясь безвозвратно, жужжа, как сумасшедшая пчела, сегодня перетягивает в завтра. Опасно жить на этом рубеже. Вновь ощущая некую беспечность, ты видишь сон, а между тем, уже тебя за плечи обнимает вечность. Благословен, кто умер без нытья. Благословен воистину, кто дожил, чтоб видеть, как за гранью бытия проснется вечно дремлющий художник и образ нанесет на полотно, чертам подобный ангельскому лику… Как в плотно затворенное окно, ты мне кричишь, но я не слышу крику. IV Сжимая город вымерший в горсти, ночные облака молчат подолгу, чтоб мысленно молитвы донести лишь своему невидимому Богу. Но Богу дела нет до облаков. Он за столом сидит в одной пижаме, воспоминанья прожитых веков вновь занося в истории скрижали. V Вновь созерцаешь мир, закрыв глаза, почти ничто, эпохи хромосома, по гололеду времени скользя, всем телом ощущая невесомость. И кажется, теперь уже вовек предмет не обнаружит свойства падать, не хватит силы для поднятья век. Уже никак не ощущает память желанья власти, свойственного ей, сильней желанья выползти наружу. Стремясь увидеть очертанья дней, глядит фонарь в насмешливую лужу. С такою быстротой из тьмы квартир уходит прошлое, сменяясь настоящим, что кажется: потусторонний мир в проем окна тебя за ним утащит. VI Время напоминает второпях отправленное письмо, в котором, как всегда, забываешь сказать нечто главное. Очертания поздней осени, так схожи с ранней весной, что внешне не различимы. Город в пространстве плавает, подобно огромных размеров галере, чья пьяная матросня пытается низложить ранее ею же выбранного капитана. Фонарь, будто с девушки платье, на время ночи завесу сняв, освещает подле себя часть улицы и символ империи капитала — банк, из которого все служащие давно разбрелись по домам, поскольку даже кесарю кесарево нет желания отдавать среди ночи. От переизбытка мыслей недолго сойти с ума, и среди них одна, неназойливая, как «между прочим»: одиночество — это если можешь быть с кем угодно, но вновь занимаешь один в том пространстве позу, где даже растворенное настежь огромных размеров окно не пропускает в комнату свежий морозный воздух. В темноте среди звуков для слуха всегда ощутимей такой: от жгучих порывов ветра поскрипывает кровель железо. И бесполезно, как небо пытаться достать рукой, тянуться к тому, что ушедший век навсегда от тебя отрезал. VII Вечером, когда темнота, заползая в дом, старается заполнить мебель и все предметы, неполноценный, как птица с одним крылом, поистрепавшийся календарь напоминает о том, что летом день был более долог, а ночью небо как решето, и деревья с листвой, напоминающие динозавров. Невозможно прожить сегодняшним днем потому лишь, что сегодня превратится в позавчера послезавтра. А сейчас лишь часы постукивают ходу времени в унисон. Так и вечер осенний уйдет, растворится, никем не замечен. И желанье одно: уж поскольку и должен присниться сон, лучше пусть будет кошмарным он, нежели вечным. VIII Знаю, игла пластинки почти что достигла края. Вспоминая твой голос, вижу прошлое наяву. И, снова в пространстве комнат твой силуэт различая, я в зеркале отражаюсь, а значит, еще живу. И значит, хранимы Богом безмолвные стены дома. Вновь тишину дополнив, времени ход затих… Если меня не станет, может, поэт знакомый, не приходя в сознанье, новый напишет стих. Угрюмый город
Города похожи друг на друга…
И. Иртеньев …и помутившийся рассудок все ловит мысль подслеповато: есть ты и я, а наша сумма — осколки черного квадрата. Ты можешь быть надменно гордым, но одиночество — та птица, что, посетив угрюмый город, не в состоянии спуститься на землю, на асфальт. Напрасно пытаться путь назад расчистить. Угрюмый город ежечасно напоминает груду чисел. И различаю каждый день я среди уныния на мордах всего два точных наблюденья: усталый день. Угрюмый город. Неразличим от ветра шорох, что тишине казался наглым. Здесь существует только город, но он бесплотен, как архангел. Куда ушли те, кто здесь прожил, кто сиживал на коже кресел, куда девались люди? Боже, твой замысел неинтересен! Порою сон недолгий снится, что я брожу среди развалин, знакомым вглядываясь в лица, не в силах вспомнить, как их звали. В тоске исканий сердце ноет, обрывки наших разговоров: «Есть ты и я, а остальное — усталый день, угрюмый город». «Как босиком по битому стеклу…»
