Помоги проекту - поделись книгой:
Миссис Нолан выдвинула стул и села рядом. Чтобы избавиться от ее утешений, я быстренько протянул ей письмо, и она прочла его, далеко отодвинув от глаз.
– Я очень вам сочувствую, мистер Вистлер. Это от адвоката, как я полагаю?
Я снова взглянул на письмо. Бланк был удивительно безликий, только в верхнем левом углу напечатано маленькими буковками: «Канлиф amp; Kо».
– Наверно.
– Вы хорошо его знали?
– Почти совсем не знал. Он жил в Канаде.
– Да-а, – протянула она, – все равно это печальная новость. Налью-ка я вам чашечку крепкого чая.
Она налила, и я хлебнул кипятка, так, что слезы полились из глаз.
Миссис Нолан громко высморкалась и попросила остальных постояльцев, которые все еще сидели, благоговейно глядя на меня, покинуть столовую. Они столпились вокруг и с сочувствием, от которого мне стало совестно, забормотали слова утешения.
Когда все вышли, я, как с цепи сорвавшись, вскочил со стула и в бешеном галопе понесся вокруг стола. Плохие новости, говорите?! Плохие новости?! Даже миссис Нолан, даже эта почтенная дама, которая, как никто другой, проникла в суть письма, даже она была вынуждена отнестись к нему с печальной почтительностью!
Я плюхнулся на стул и снова прочел письмо, теперь уже очень вдумчиво. В формулировке «О завещании покойного мистера Белы Янды» было нечто столь четкое и ясное, что я удивился – как это мне раньше не приходило в голову думать о нем подобным образом.
Пока я так сидел и бормотал, обращаясь к письму, миссис Нолан высунула голову из-за двери, потом снова исчезла. И тогда я умял оба яйца, выев одни желтки, а к белкам с барственной спесью даже не прикоснулся.
Это состояние еле сдерживаемого экстаза длилось все время, пока я не очутился у себя наверху. А там я вскочил на тахту и стал прыгать до ней, курить сигарету за сигаретой и ждать, пока не настанет наконец время звонить Стефану Канлифу.
2
Офис находился на Фрэнсис-стрит, Виктория, и я мчался вверх по крутым ступенькам, как положено безвестному наследнику, спешащему заявить право на наследство – все-таки повод нешуточный!
Перед этим я поговорил по телефону с секретаршей Канлифа и узнал, что он будет в офисе только в половине первого. Миссис Нолан одолжила мне еще одну бутылку английского портвейна – чтобы было с чем коротать время – и даже восприняла эту мою Просьбу вполне благосклонно.
Машину я завел с трудом, потому что ко всем прочим хворям у нее сел аккумулятор, но, чуть не доконав ее от возбуждения, я все-таки умудрился высечь из нее заветную искру.
Секретарша Канлифа, судя по голосу, дама суровая, сказала мне с легким иностранным акцентом, что я должен принести письмо, свидетельство о рождении, паспорт и еще какой-нибудь документ, удостоверяющий личность; и вот теперь, держа все это в руке, я постучался в дверь из узорчатого стекла с табличкой ПРИЕМНАЯ и вошел.
Это была маленькая чистенькая комнатка с большими часами, тикающими на камине, письменным столом и бесчисленными папками. В комнатке никого не было. Я прикрыл за собой дверь и шаркнул ногами. Тогда дверь, ведущая во внутреннее помещение, приоткрылась на несколько дюймов, и женщина, лицо которой из-за прямого пробора напоминало сдобную булку с поперечной бороздкой посередине, сурово произнесла:
– Прошу минуточку подождать.
Она оставила дверь приоткрытой, и еще полминуты я слышал, как они шепчутся. Потом она появилась снова.
– Мое имя Николас Вистлер. Мистер Канлиф…
– Да-да. Я беседовала с вами по телефону. Вы принесли письмо и документы?
Я ей все это отдал, и она перед тем как снова исчезнуть в задней комнате, быстро пробежала письмо глазами.
– Прошу вас, присядьте на минутку, мистер Вистлер, – бросила она наконец через плечо, – мистер Канлиф скоро вас примет.
«Чтоб тебе пусто было!» – подумал я, раздражаясь на бесконечное мелькание ее пробора и пытаясь подавить отрыжку от пузырящегося во мне английского портвейна. Слишком уж формально встречала эта Булка молодого господина! Могла бы и поклониться и расшаркаться…
Так я сидел и размышлял, пока в соседней комнате наконец не скрипнул стул и не возникла Булка с подобием улыбки на лице.
– Требовалось установить… – бубнила она, пока я входил в кабинет Канлифа.
Мне пришлось дважды оглядеть кабинет, соображая, где он прячется. В моем воображении Кандиф был гигант с костистым лицом и пронзительным взором, увенчанный (а может, и нет…) судейским париком.
А он оказался коротышкой, кукольным мужчинкой, он засеменил ко мне крошечными шажками и обеими руками обхватил мою руку.
– Мистер Вистлер? – спросил он таким низким и торжественным голосом, что я опустил на него глаза в полнейшем недоумении. – Очень рад с вами познакомиться. Присаживайтесь, пожалуйста.
Я сел, все еще не в силах взглянуть на него.
– Сигаретку?
Я вытащил сигарету из его массивного золотого портсигара и завороженно наблюдал, как он затягивается и выпускает изо рта струйку дыма. В каждом жесте Канлифа была какая-то особая многозначительность, у меня даже мелькнуло зловещее ощущение, что я на представлении чревовещателя, который вот-вот займется саморазоблачением.
– Разрешите выразить вам соболезнование по поводу столь тяжкой утраты, – сказал он. – Насколько я понимаю, вы были мало знакомы с вашим дядей?
– Да, я его видел всего один раз.
Я вдруг уловил его иностранный акцент. До сих пор, пораженный его наружностью и голосом, я этого не замечал.
– Я был знаком с ним очень близко. Прекрасный человек. У него случился инфаркт в среду днем, и к вечеру он скончался.
– Я не знал.
– Да, – сказал он сухо и прищурился, – знать об этом вы не могли.
Глаза у него, если всмотреться, были серые, большие, умные.
– Вы первый из членов семьи, которого я оповещаю… Как я понимаю, он был очень близок с вашей матерью. Может быть, есть кто-то постарше, кто возьмется сообщить ей эту новость?
– Да. Есть такой мистер Габриэль, он живет в Борнемуте, в том же пансионе, что и она. Он большой ее друг. Это хорошая мысль, – сказал я, испытывая стыд от того, что не подумал об этом сам.
– Так, – протянул Канлиф и зашуршал какими-то бумажками на своем столе; пока длилась эта пауза, я чувствовал, как сердце мое уходит в пятки. – Я предполагаю, – растягивая слова, сказал он, – что вы более или менее представляете, какова воля мистера Янды?
Я облизнул губы.
– Я слышал, что он собирался кое-что мне оставить.
– Он и оставил. Все, – промолвил Канлиф, и вокруг его глаз побежали лучики морщин. Этот крошечный манекен сидел и улыбался совершенно человеческой, мудрой и сардонической улыбкой, а у меня в горле все пузырился английский портвейн.
– Судя по всему, он не внес никаких изменений в завещание, которое я составил по его просьбе в 1938 году и которое хранится в канадском отделении моей конторы. Не могу сейчас с точностью сообщить все детали этого завещания, но, если хотите, я готов обрисовать вам примерные размеры его состояния.
Верно расценив мою судорогу как согласие, он продолжал:
– Наличный капитал и ценные бумаги, составляющие меньшую часть состояния, выражаются примерно в пятидесяти тысячах долларов, это око-до семнадцати или восемнадцати тысяч фунтов. Большая же часть состояния вложена в консервный завод, транспорт и солидную фруктовую плантацию, которая была им приобретена в 1952 году и как я понимаю, представляет особую ценность.
– А если… если я захочу все это получить, это возможно?
– Ну естественно. Вы единственный наследник. – Он снова взглянул на свои бумажки. – Последняя оценка имущества была произведена в 1951 году. До того, как он приобрел фруктовую плантацию. Пока это всего лишь прикидка, но ориентировочно я бы оценил состояние в четыреста тысяч долларов. Разумеется, будут еще расходы на похороны…
– Четыреста тысяч…
– Что равно примерно ста сорока тысячам фунтов стерлингов, – сказал он, громко высморкался и засопел. Потом соскользнул со стула и вроде бы наклонился поднять окурок, который прожег дырку в ковре. А я часто задышал ему в затылок. Помню только, как благодарно над ним склоняюсь, и мне хочется облобызать этот крошечный затылочек, а потом вдруг снова сижу на стуле, пью воду из стакана и слышу женский шепот:
– Он, видимо, перепил. От него разит коньяком. Наверно, не стоило так сразу ему говорить…
– Ну как, вам получше? – улыбаясь, спросил Канлиф. – Слишком много сюрпризов, да?
– Наверное, да. Повторите, пожалуйста, цифру.
– Сто сорок тысяч фунтов стерлингов. Благодарю вас, мисс Фоглер, – сказал он замешкавшейся в дверях Булке и подождал, пока она выйдет.
Еще несколько минут он, улыбаясь, читал мне короткое наставление о том, как нужно относиться к наследству, и предложил маленькую сумму – так сказать, в виде аванса. Я уже и сам думал, как его об этом попросить, а потому тут же поспешно согласился.
– Ну, скажем, фунтов сто или двести?
– Двести – это клево!
– Полагаю, что вам бы хотелось получить их наличными, – продолжал он, поглядев на часы. – Я уже попросил мисс Фоглер сбегать за ними в банк. Банки закрываются ровно через пять минут. Вы какими купюрами предпочитаете, пятифунтовыми?
И тут вернулась Булка и притащила деньги. Канлиф вынул два каких-то бланка и протянул их мне ~ расписаться.
– У меня, знаете ли, было предчувствие, что вам захочется получить маленький аванс… – сказал он с усмешечкой. – Все уже подготовлено. Распишитесь, пожалуйста, здесь и здесь. Видите, я даже точную сумму проставил. Интуиция, знаете ли…
Я судорожно расписался, весь взбудораженный от этих чудных слов, завороженный мельканием пятерок, которые он пересчитывал у меня перед носом. Расторопная Булка тут же промокнула распие~ ки двумя промокашками, а я, не отрываясь, пялился на то, как Канлиф приближается к финишу* «Тридцать восемь, тридцать девять, сорок».
– Все. Согласны с моим подсчетом?
– Совершенно согласен. – Я еле удерживался, чтобы не протянуть к ним лапу.
Через пару минут он сказал, что свяжется со мной, как только получит более точную информацию, и снова взял мою руку обеими своими ладошками.
– Будьте благоразумны, – сказал он, поблескивая своими большими умными глазами. – У меня хранится некоторая сумма, полученная от мистера Янды. Но тратьте осмотрительно. Легкое транжирство – дело законное. Только не пускайте на ветер все сразу.
Как я спустился по лестнице – не помню. Очнулся я в машине и тут же стал думать, с чего начать. Потому что несмотря на английский портвейн голова моя работала ясно – впервые за целый день, а может, впервые за целую неделю, а то и вообще впервые в жизни.
У меня была совершенно четкая потребность смотаться с этими чудными двумя сотнями куда-нибудь подальше и там выработать линию поведения.
Рассуждая таким образом, я попытался завести машину и тут же, матерясь, выскочил с рукояткой стартера в руке. Надо было сделать еще кое-что, прежде чем определяться с планами. И я покатил к жалкой конуре Хорька Рикета.
За излюбленным занятием – бурчанием над бензонасосами – я его не застал, пришлось обойти всю мастерскую, прежде чем он обнаружился в яме под каким-то грузовиком с фонарем в руках.
– Мистер Рикет!
Он, не разгибаясь, зыркнул на меня и молча вернулся к работе. Этот знакомый, далеко не новый жест наполнил меня таким ликованием, что я, присев по-лягушачьи, просунул голову между двумя передними колесами и, набрав побольше воздуха, рявкнул: – Рикет! Рикет! Рикет! – прямо как двинутый баритон на поцарапанной пластинке.
Хорек подпрыгнул как ошпаренный, с размаху треснулся головой и, обхватив ее руками, взревел, как тварь бессловесная. Произнеси я хоть слово извинения, он бы точно кинулся на меня с шестидюймовым гаечным ключом. А потому, подавив желание удрать и сделав вид, что ничего не заметил, я быстро сказал:
– Эй, Рикет, потом все это дочините. Я очень спешу.
Он был так ошарашен, что, помешкав с минуту, вылез из-под грузовика, хотя глаза у него были злющие, прямо кровью налитые. Я сказал ему:
– Черт возьми! Я чуть глотку не надорвал! Вы что, не слышали, как я вас зову? Я дико тороплюсь. Поменяйте мне аккумулятор и гоните счет. Я хочу расплатиться.
Сперва мне хотелось обставить эту сцену поярче, но так как цену он запросил сносную, да и пора была отчаливать, пока он меня не отделал, я небрежненько с ним расплатился и, с полуоборота заведя мотор, ликуя, покатил вперед.
Поехал я в сторону Хенли и в четверть второго уже сидел там, потягивая пиво и любуясь на лебедей.
Итак, молодой хозяин вступил в свои права, да еще и успел за себя отомстить. Я почти физически ощущал на плечах огромный мешок с добычей – с каким-то сверхтяжелым куском радиоактивного вещества, и смутно ожидал того, что оно вот-вот обернется чем-нибудь более стоящим.
Тысячи пронизанных солнцем дорог, просторный дом для маменьки, чтобы жила там королевой, остров, кабак, яхта и стайка соблазнительных шлюх. А то можно перекупить Хрюнов бизнес, а мисс Воспер превратить в белую рабыню…
Это чудо все разрасталось, наполняя меня до краев, пока я потягивал первую пинту. А принявшись за вторую, я стал осторожненько подбираться к мысли о Мауре. Все утро я чувствовал, как что-то во мне упорно не желает вникать в эту тему. Мне не хотелось рассказывать ей про письмо. И пока что не хотелось рассказывать про деньги. «Наверно, для этого есть какая-то причина», – думал я, важно кивая лебедю, подплывшему на меня полюбоваться.
Найти эту причину было совсем не трудно. Наличие денег предполагало, что: а) я еще успею все взвесить по поводу наших с ней отношений; б) Маура непременно начнет указывать, что делать с деньгами. И наконец, если выбрать правильную линию по пункту «а», то пункт «б» решится сам собой.
Но дело было гораздо сложней. До тех пор, пока о женитьбе не было речи, эта девчонка казалась мне самой желанной на свете, и все последние месяцы меня больше всего занимали наши отношения. Но ведь и до встречи с Маурой что-то было. И после нее будет полно всякого. Короче, неужели она такая уж мечта моей жизни?
Я надул щеки и задумался. Недостатков у нее хоть отбавляй, это факт. Во-первых, она любит покомандовать. А во-вторых, я в ее глазах отнюдь не герой.
В общем, мне показалось, что это надо бы обдумать посерьезнее. И пока суд да дело, стоит держать язык за зубами. У меня было двести фунтов на расходы (за вычетом того, что отхапал Хорек) и целая вечность, чтобы решить, как поступить дальше.
Время близилось к двум, люди высыпали из офисов, чтобы после ленча полюбоваться на реку. Есть мне не хотелось, я просто сидел себе тихонько да потягивал пиво. Выдул еще две пинты, потом бар закрылся, и тогда я не спеша покатил обратно, без интереса прислушиваясь к стуку в коробке передач. Я подумал, что нужно купить маменьке, подарок и стоило бы сегодня вечером подскочить к ним в Борнемут. Может, прямо сейчас.
Тут я вспомнил совет Канлифа передать новость через Имре и остановился у ближайшей телефонной будки.
Имре тут же подошел к телефону, и я сказал:
– Привет, дядя. Это Николас. Как жизнь?
И ухмыльнулся, представляя, как он стоит там, большой и нелепый, в своем чесучовом пиджаке, и волоски в его ноздрях вибрируют от мощного дыхания. Такой добрый, рыхлый слонопотам.
– Николас, – шумно дыша, сказал он, – рад тебя слышать, мой мальчик. Как поживаешь?
Голос у него был чуточку подавленный, будто он продешевил с очередной маркой. Неважно, и дяде Имре тоже перепадет! – тепло подумал я и весело сказал:
– Лучше не бывает! Сейчас все вам расскажу. А как там мама?
Это было ошибкой, но иначе разговор бы не пошел. С маменькой всегда был полный порядок, но старый ипохондрик умудрялся непременно что-нибудь откопать. Найти лишнюю зацепку – почему нельзя оставлять ее одну.
– Видишь ли, малыш, – начал он доверительно, – она не очень-то в форме. Ломота в плече. Думаю, грипп начинается. Я ей запретил вставать с постели.
– Очень печально, дядя. А как ваше здоровье? – спрашивал я, надувая щеки и кланяясь телефону.
– Ну что тебе сказать, Николас? – сказал он со своим обычным смешком, словно задабривая судьбу. – Мне бы парочку здоровых легких! У меня никогда ничего не бывает гладко.
Поделиться книгой: