Пираты острова Тортуга

На восточной оконечности острова, возле Пуант-де-Кокильяж, располагался так называемый Домашний форт (Мэзон-форт), имевший в нижней части бойницы, а в верхней — помост, на котором было установлено несколько пушек. Якорная стоянка Кайона не была укреплена. Наверно, именно поэтому все испанские десанты высаживались на берег в этом месте.

Рейд Бастера защищали два укрепления: на берегу моря находился еще один Домашний форт, а в 60 метрах от берега, на высоте примерно 20 метров, была возведена круглая башня диаметром 12 метров и высотой до 8 метров. Она была построена после посещения Тортуги знаменитым французским математиком, архитектором, инженером королевского флота и дипломатом Франсуа Блонделем, сьёром де Круазет (1618-1686). Этот человек много путешествовал по Европе, был референтом дипломатической миссии в Египте и Турции. Летом 1666 года он покинул Ла-Рошель с флотом шевалье де Сен-Леона, имея задание провести проверку фортификаций на французских Антильских островах и выбрать подходящие места для возведения там новых укреплений и создания военно-морских баз.

В апреле 1667 года Блондель, прибывший на Тортугу на борту корабля капитана Безео (Besehot), составил карту острова и начертил план строительства нового форта (карта ныне хранится в Национальной библиотеке Франции). Он предложил возвести на возвышенности в 250 метрах от рейда платформу с пушками, а в ее восточном углу — башню, также снабженную артиллерией. Однако данный проект был реализован не самым лучшим образом — новая башня больше походила на голубятню, чем на донжон крепости. Ее построили в середине бастиона, а не в восточном углу платформы, как предусматривал проект. Стены толщиной три метра были сложены из камня, скрепленного глиной; парапет толщиной 60 см имел высоту человеческого роста и способен был укрыть защитников форта от огня вражеских стрелков. Вход в башню располагался с северной стороны. Внутри башни были установлены три батареи, располагавшиеся одна над другой; они могли вести огонь в разных направлениях. К башне примыкала площадка, на которой тоже установили пушки, нацеленные на рейд.

По проекту Блонделя, восточный проход на рейд Бастера должен был перегораживаться цепью, но нет никаких документальных свидетельств, подтверждающих выполнение этой задумки.

Позже, вернувшись из Вест-Индии во Францию, Франсуа Блондель при поддержке министра Кольбера был избран членом Академии наук и способствовал созданию Королевской академии архитектуры (1671).

Сохранился «Список 25 поселений Тортуги в 1667 году», составленный Блонделем В нем перечислены названия усадеб и имена (или прозвища) их владельцев, а также указаны районы, в которых они находились.

«Ле Мажор» («Майор»), «Брюне» («Брюнет») — Ла-Монтань, восточная часть.

 «Ла Прерье» («Луг»), «Гран Питр» («Большой Паяц»), «Савари» — Ла-Монтань, западная часть.

 «Ла Франшиз» («Искренность») — Ле-Гринго.

 «Ле Фламан» (возможно, «Фламандец»), «Ла Шас» («Охотничье угодье»), «Жюльен» «Буржуа», «Аландэ» (возможно, «Голландец»), «Ла Пуант» («Мыс») — Мильплантаж.

 «Гонбон», «Белэр», «Ле Руа» («Король»), «Ла Флёр» («Цветок»), «Ножан», «Руж» («Рыжий») — Кайон.

 «Мольер», «Маланкот» — На дороге от Бастера к Ла-Монтань.

 «Годфруа», «Тибо» — Пуант-а-Масон.

 «Соньер» («Солевар»), «Бобиньи», «Габриэль» — Восточный мыс.

Подсчитывая количество жителей Тортуги, Мишель Кристиан Камю прибавил на каждого владельца усадьбы (плантации) десять кабальных слуг или рабов (вместе вышло 275 человек), а затем предположил, что к ним необходимо было бы приплюсовать «неопределенное количество» женщин и детей и, может быть, сотню купцов и ремесленников. Флибустьеров и буканьеров он исключил из числа жителей острова, полагая, что все они постоянно обитали только на Эспаньоле, а на Тортугу наведывались от случая к случаю — для пополнения боевого снаряжения или сбыта захваченной добычи. Главными препятствиями для заселения острова Камю считал недостаток пресной воды, малое количество пригодной для обработки земли и отсутствие удобных коммуникаций. Всё это в конечном итоге вело к тому, что очаги колонизации на Сен-Доменге продолжали неуклонно расти, а роль Тортуги как колонии постепенно снижалась.

В 1667 года Бертран д'Ожерон решил временно покинуть Тортугу и вернуться во Францию, чтобы продлить свои полномочия, изложить директорам Вест-Индской компании перспективные колониальные проекты и завербовать новых поселенцев. В письме, адресованном королю, он просил разрешения на время своей поездки в метрополию оставить командование Тортугой и Берегом Сен-Доменг своему племяннику сьёру де Пуансэ. 30 декабря того же года король подписал грамоту следующего содержания:

«Людовик и т.д. Нашему дорогому и любезному другу сьёру де Пуансэ приветствие. Генеральные директора Вест-Индской компании доложили нам, что сьёр д'Ожерон, губернатор острова Тортуга и Берега Сен-Доменг, имеет во Франции дела личного характера, которые принуждают его совершить оттуда морскую поездку, вследствие чего возникла необходимость доверить дела опытному человеку, который будет там командиром на время его отсутствия; и названные директора сообщили нам о вашем добром поведении, вашей преданности и привязанности к служению нам. Исходя из этого, мы, имея право поручать и назначать, поручаем и назначаем вас сим настоящим документом, подписанным нашей рукой, ввиду и на время отсутствия названного сьёра д'Ожерона командовать на упомянутом острове Тортуга и побережье Сен-Доменг как военными людьми, которые там находятся или прибудут туда, так и всеми жителями названных острова и побережья, всецело так, как мог бы это делать упомянутый сьёр д'Ожерон. Извещаем сьёра де Траси, нашего генерал-лейтенанта в названных краях, или, в случае его отсутствия, сьёра д'Ожерона или иных офицеров, которые будут находиться в тех местах, чтобы они знали о вас, как о командующем на названных острове и побережье; и повелеваем всем жителям, офицерам и солдатам слушаться вас во всем, что вы им велите для блага нашей службы. Ибо такова наша воля и т.д. Дано в Париже тридцатого дня декабря тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года».

Во Францию д'Ожерон отплыл в 1668 году. 9 апреля 1669 года его губернаторские полномочия были продлены (до 1672 года). Отчитываясь о своей деятельности, д'Ожерон не без хвастовства писал Кольберу: «Я любому протягиваю руку… Я предоставляю займы капитанам, солдатам и колонистам… Я предупреждаю любую нужду. Я управляю свирепыми людьми, которые никогда не знали никакого угнетения, и я управляю ими столь искусно, что они лишь дважды покушались на небольшие мятежи, подавленные мною в самом зародыше».

В «Мемуаре относительно Тортуги», представленном Кольберу, д'Ожерон главной своей заслугой считал рост населения управляемой им колонии.

«Когда четыре года тому назад я стал губернатором, колония Тортуги и побережья Сен-Доменга имела около четырехсот человек. Сегодня она насчитывает более полутора тысяч — как военных, так и охотников, обывателей и кабальных слуг. И этот рост произошел в период войны против англичан, ибо, несмотря на трудности с получением кабальных слуг, я каждый год перевозил за свой счет по 300 человек. Ценность этой колонии заключается, во-первых, в том, что она обеспечивает короля людьми воинственными и готовыми на любое предпиятие. Во-вторых, в том, что она срывает планы англичан с Ямайки и препятствует отправке их судов как для нападения на нас на Наветренных островах, так и для оказания помощи тем, на кого нападаем мы».

Завербовать в метрополии новых поселенцев для Тортуги оказалось делом относительно несложным. Но колониальные проекты д'Ожерона неожиданно натолкнулись на глухую стену непонимания со стороны правительства. Губернатор предлагал основать французскую колонию где-нибудь на побережье Флориды или на Багамских островах, что позволило бы контролировать путь, по которому испанцы перевозили сокровища Нового Света в Европу. Все необходимые припасы там можно было достать дешевле, чем на Эспаньоле. Подобная колония, уверял д'Ожерон, могла бы частично сковать деятельность не в меру активных англичан, и так уже немало досадивших французам в Вест-Индии, особенно на Малых Антилах и в Гвиане. Для своего нового предприятия он просил только доходов с Тортуги. Проект был принят к обсуждению, но так и остался на бумаге.

Все же д'Ожерону удалось убедить Кольбера не наращивать военное присутствие Франции на Эспаньоле и не строить там дорогостоящие фортификационные сооружения. Он считал, что лучшая защита острова — это буканьеры, которые могут завлекать неприятеля в лес и уничтожать его там из засад. Самое худшее, что вражеский флот мог сделать, — это сжечь несколько домов на берегу, которые легко было отстроить заново в течение трех дней.

Отплыв из Нанта на двух кораблях с четырьмя сотнями эмигрантов из Анжу, д'Ожерон прибыл на Тортугу в июне 1669 года. Позже, 23 сентября, он писал Кольберу, что на его собственном корабле прибыло 225 мужчин и женщин, при этом во время трансатлантического перехода не умер ни один человек.

Среди прибывших переселенцев находилось около ста женщин, часть которых взяли из монастыря Мадлонет в Ру-де-Фонтенэ. По сообщению монахинь, сопровождавших столь необычный «товар» (многие были куплены на аукционе), эти эмигрантки были «развращенными молодыми девицами». Им всыпали публично по сто ударов плетью «за грехи» и отправили в качестве «невест» на Тортугу. Позже возникла легенда о том, что с помощью этих «кротких созданий» губернатор хотел «цивилизовать» своих подопечных — плантаторов, флибустьеров и охотников. Эту легенду охотно подхватили и растиражировали многие историки пиратства, причем Жорж Блон приурочил ее к 1665 году, а Роберт Керз — к 1666 году. В своих расчетах они, по всей видимости, опирались на сочинение Шарлевуа, в котором это событие было отнесено к периоду с 1665 по 1667 год.

«Чтобы приучить новых поселенцев к мирной жизни и лишить их хоть части дикости, — писал Архентольц, — д'Ожерон выписал из Франции его девушек, которые тотчас по прибытии нашли себе мужей. Прельщенные ценностью, какую придавали этому товару, за первыми девушками последовали другие, которых французская торговая компания отправила в колонии и продала для покрытия издержек с молотка. Женщины эти за короткое время произвели большую перемену в нравах и обычаях колонистов; правда, они не передавали своим дикарям-мужьям правил и обычаев лучшего общества, о которых сами не имели понятия, но зато привили им много общего с европейской цивилизацией во взглядах, качествах и поведении. Мужья же сообщали им воинственный дух, который впоследствии они не раз проявляли наилучшим образом. Однако, к крайнему ущербу для колонии, эти благодетельные переселения прекратились. Довольствовались лишь тем, что нанимали во Франции на три года распутных женщин и отправляли их на острова, чем, однако, не достигли ожидаемой цели; напротив, эти распоряжения послужили источником для всякого рода больших беспорядков…»

Жорж Блон более красноречив и остроумен.

«В последние месяцы 1665 года, — рассказывает он в своей "Истории флибустьерства", — в тавернах Тортуги участились ссоры и драки; обычно это случалось во время загулов после возвращений рыцарей удачи из походов. В целом в воздухе колонии чувствовалось грозовое напряжение, какое появляется в земной атмосфере после образования пятен на солнце.

Все начиналось с кем-то брошенного намека, встреченного буйным смехом, за которым следовали шутки неописуемой скабрезности. Задетый флибустьер отвечал в том же духе и на том же наречии. Напряжение наростало и в какой-то момент с грохотом прорывалось наружу, как из лопнувшей трубы, затопляя все вокруг. Вспыхнувшая ссора переходила в драку, причем первопричина ее тут же забывалась, а свирепость нарастала, по мере того как в потасовку включались всё новые участники.

Грозовая атмосфера была вызвана тем, что долгожданный корабль никак не отходил от Ла-Рошели. А на этом корабле должны были приплыть женщины».

Как мы уже отмечали, Бертран д'Ожерон поставил перед собой цель отвлечь население колонии от бродячей жизни и привязать его к земле. Сделать это можно было с помощью женщин, для перевозки которых он зафрахтовал специальное судно.

«Дамы согласились на переезд на двух условиях: бесплатное путешествие и гарантированный кров по прибытии, — продолжает фантазировать Жорж Блон. — Они знали, что им суждено стать супругами флибустьеров и колонистов. Мужчины, с нетерпением ожидавшие их прибытия на Тортугу, не рассчитывали увидеть застенчивых, невинных особ: сами они тоже не были мальчиками из церковного хора. Полицейский отчет, касавшийся ста пятидесяти женщин из первой партии иммигранток, не оставлял никаких сомнений насчет их общественного положения: дамы были представительницами самой древней профессии, а некоторые отбывали срок за кражу.

Описание данного переезда через океан нигде не встречается, мы ничего не знаем об условиях жизни на борту. О них можно лишь догадываться…

Пассажирки, как утверждали отдельные очевидцы, были преисполнены огромного любопытства и надежд. Изменить свою жизнь, вновь стать почтенной дамой — какая, даже погрязшая во всех смертных грехах, душа не мечтает об этом?! И вот им подвернулся случай, хотя и сопряженный с риском. То, что они ухватились за него, доказывает, что эти особы не были уж столь плохи, — да и кто на свете бывает слишком плох?

…Тортуга являла собой дивное зрелище… Изумрудный берег вставал из окаймленного пеной бирюзового моря. При виде такой красы многие из прибывших завизжали от восторга. Немного позже вид селения Бастер, затерянного на краю света и весьма непрезентабельного на взгляд людей, покинувших Францию, несколько охладил восторги; не у одной сжалось сердце от мысли, что здесь придется провести всю жизнь. Но эти дамы немало повидали на своем веку, и им было ведомо, что жизненные обстоятельства нельзя мерить поверхностными впечатлениями.

Судно, подтянув паруса, медленно вошло в маленький порт. Не успело оно еще бросить якорь, как его окружил рой суденышек — шлюпки, лодочки и даже пироги. Скорлупки были битком набиты мужчинами…

Все смотрели на женщин, тесной толпой сбившихся на палубе. Они смотрели на них, не произнося ни слова. Большинство ждало этого момента с волчьей алчностью. Нетерпение было причиной жестокой грызни. Многие клялись, что, когда корабль с женщинами войдет в порт, они не смогут сдержать себя и кинутся на абордаж, — настолько жгла их мысль, что за добыча достанется им на сей раз. Но вот корабль пришел, а они молчали. Да, они безмолвно стояли в лодках, застыв словно статуи.

А женщины, едва взглянув на этих мужчин, сразу поняли, что им ничего не грозит. Более того, в целом флибустьеры выглядели даже пристойнее, чем те молодчики, с которыми им приходилось сталкиваться в прошлой бурной жизни. Им не было страшно от сотен уставленных на них глаз — напротив, подобная встреча делала им честь. Они были женщинами, прибывшими в мир, живший дотоле без женщин; каждой из них суждено было стать Евой для какого-нибуть Адама. И они начали высматривать в лодках свох будущих суженых, переговариваться, хихикать, восклицать».

Тем временем к борту судна подошло несколько шлюпок с солдатами, отряженными губернатором обеспечить порядок во время высадки.

«Дам препроводили в дома на окраине селения, реквизированные специально для этой цели, — продолжает свой рассказ Жорж Блон. — Господин д'Ожерон лично прибыл поздравить их с благополучным концом путешествия. Он сказал, что они могут отдохнуть два дня, после чего им предложат кров и супругов… Господин д'Ожерон был само Добросердечие, он обращался к женщинам с такой приветливостью, что разом покорил их. А в сравнении с мрачным корабельным трюмом местные домишки выглядели просто дворцами.

В назначенный день их собрали на широкой площади в центре селения. Обычно там колонисты покупали на аукционе негров-рабов и кабальных слуг для работы на плантациях. Увидев стоявших вокруг площади мужчин, встречавших их в порту, женщины сразу поняли, что их ожидает. Кое-кто зароптал. Но, как гласит пословица, "коли вино на столе, его надо пить". Кстати, все прошло очень быстро и без каких-либо обид для заинтересованных сторон».

В книге Алека Во «Семья островов: История Вест-Индии» (1964) можно найти текст речи д'Ожерона, с которой он якобы обратился к столпившимся на площади пиратам и охотникам:

«— Друзья мои, эти грациозные дамы большого мужества и чарующей кротости, отличающими их пол от нашего, прослышав о вашей тяжелой и одинокой судьбе, преисполнились сострадания и преодолели много миль, чтобы разделить и скрасить ваше одиночество. Как видите, их здесь пятьдесят. Каждая согласна выбрать среди вас мужа, которому она будет повиноваться и которого будет уважать. Желательно, чтобы выбор сделала не она, а вы — ради нее. Но поскольку вас здесь больше, чем их, мы условимся, что те из вас, кто хочет, бросит меж собой жребий на право и преимущество выбора. Я уверен — и это будет утешением для тех, кто обманется в своих ожиданиях, — что пример этих смелых дам не останется незамеченным во Франции и через несколько месяцев за ними последуют другие.

После этой речи женихи приступили к жеребьевке. Один из тех, кому повезло, перед бракосочетанием дал клятву: «Я беру тебя, не зная и не желая знать, кто ты… Я не хочу требовать от тебя отчета о твоем поведении в прошлом… когда ты была вольна жить дурно или хорошо в соответствии со своими желаниями, дабы не иметь оснований стыдиться чего бы то ни было, в чем ты провинилась, когда не принадлежала мне. Дай мне лишь клятву впредь быть верной мне. Я оправдываю твое прошлое».

Ударив рукой по мушкету и взмахнув им над головой, пират добавил: «Он отомстит тебе в случае измены. Если ты окажешься неверной, его прицел, несомненно, будет верным!»

По словам Блона, комендант гарнизона Тортуги «по очереди выводил дам в центр площади, беря каждую за руку, словно приглашая ее к менуэту. Едва оказавшись на виду, дама тотчас становилась предметом аукциона, причем столь мгновенного и лестного, что первые "партии" не могли поверить своим ушам. Цену не надо даже было назначать: желающие сами выкрикивали цифру — поначалу огромную, ибо тут играло роль желание не только получить жену, но и показать себя (типичное поведение флибустьера). Именно они, а не колонисты, набивали цену. Предыдущие недели выдались удачными для рыцарей вольного промысла, многие не успели еще спустить в кабаке добычу от охоты на галеоны, а кое-кто приберег деньги в ожидании объявленного прибытия женщин…

Губернатор Тортуги заплатил из собранных на аукционе денег за переезд иммигранток, после чего у него еще осталась круглая сумма. Операция оказалась столь рентабельной, что короткое время спустя Вест-Индская компания осуществила ее уже самостоятельно.

На остров Тортуга прибыло несколько подобных партий, а затем женщины стали приезжать за собственный счет. Они уже не продавались на супружеском аукционе. Это были предприимчивые особы, прослышавшие о том, что женщинам на Тортуге живется вольготно, их там не обижают, а недостаток представительниц прекрасного пола они смогут обратить к своей выгоде…»

Среди женщин Тортуги, чьи имена сохранились в анналах истории, можно назвать Мари-Анну по прозвищу Божья Воля (1654-1710) и Жанну Бертран.

Мари-Анна была, по одной версии, уроженкой Нормандии, по другой — Бретани. Она прибыла на Тортугу на борту одного из кораблей, зафрахтованных Бертраном д'Ожероном, и вышла замуж за флибустьера Пьера Длинного, который в 1670 году переселился с Тортуги на северный берег Сен-Доменга и стал одним из первых колонистов в Кап-Франсэ. Расставшись с Пьером, Мари-Анна вскоре снова вышла замуж, но и второй брак оказался недолгим. Ее третьим мужем стал известный капитан флибустьеров Лауренс де Графф. Если верить Шарлевуа, капитан Лауренс решил жениться на ней после того, как она направила на него пистолет, потребовав сатисфакции за оскорбление, которое голландец нанес ей. Брачный союз был заключен 23 мая 1693 года, после того, как де Граффу позволили разорвать его первый брак (с испанкой Франсиской Петронильей де Гусман, уроженкой острова Тенерифе). У Мари-Анны и Лауренса родилось трое детей: мальчик, умерший малолетним, и две девочки: Мария-Катрин (рожденная в 1694 году) и Франсуаза-Катрин (рожденная в 1696 году).

В 1695 году, во время англо-испанского нападения на Сен-Доменг, Мари-Анна, которая была беременна, и ее дети были захвачены испанцами и доставлены в Санто-Доминго. Свободу они получили только после подписания Рисвикского мира 1697 года, домой вернулись в 1698 году. После смерти мужа (1705) Мари-Анна и двое ее детей наследовали все его имущество.

О Жанне Бертран известно только то, что в 1691 году она вышла замуж за бывшего флибустьера Ги Кустара, с которым проживала в приходе Эстер на Эспаньоле. Ее муж был сыном Жана Кустара, советника из Анже, и впервые попал на побережье Сен-Доменга в возрасте двенадцати лет. Примкнув к морским разбойникам, он с помощью пиратского ремесла приобрел неплохое состояние, но в одном из сражений лишился левой руки. Избранный капитаном милиции (1685), он входил также в высший совет Пти-Гоава и отличился при отражении английского нападения в октябре 1694 году. Впоследствии Ги Кустар принял участие в корсарской экспедиции барона де Пуанти и Жана-Батиста Дюкасса на испанский город-крепость Картахену (1697).

Глава 33

Капитан Гийом Шампань

Одним из наиболее известных флибустьеров Тортуги во второй половине 60-х годов XVII века был капитан Жан Пикар, более известный под псевдонимом Гийом Шампань. По данным графа д'Эстре, он был уроженцем Витри-ле-Франсуа в Шампани, с чем, видимо, и связано происхождение его прозвища. В 50-х годах XVII века он плавал на флибустьерском судне, посещавшем как Тортугу, так и Ямайку; в 1659 году ямайские власти снабдили его каперским свидетельством против испанцев.

В 1666 году, когда Франция вступила в краткосрочную морскую войну с Англией, Гийом Шампань прославился победой над английскими флибустьерами, пытавшимися захватить его корабль у южного побережья Кубы. Сведения об этом содержатся в книге аббата дю Тертра (глава «Героическое деяние одного французского авантюриста, коего месье д'Ожерон щедро вознаградил») и в отчете губернатора д'Ожерона, датированном 20 апреля 1667 года.

«В самом начале войны, о которой никто из французов на Тортуге и на побережье Сен-Доменга не знал, — пишет дю Тертр, — у нас был здесь известный французский авантюрист по имени Шампань, который крейсировал в этих морях на фрегате "Ла Фортюн" водоизмещением около ста тонн, вооруженном восемью пушками и имевшем на борту сорок пять молодцов — как членов экипажа, так и солдат. Англичане, которых он часто посещал на Ямайке, зная его храбрость и манеру поведения и боясь испытать их на себе, решили найти его и предательски захватить, пользуясь тем, что он еще ничего не знал о разрыве между двумя коронами.

К их большой радости, они его обнаружили; поскольку он их совсем не опасался, а также не подозревал о начале войны, он летом заходил в их гавани, как делал это и раньше. Он находился тогда на [островах] Кайос в глубине залива острова Кубы, или Гаваны; когда англичане его обнаружили, они послали сообщение генералу Ямайки, который быстро отобрал 140 солдат, наиболее решительных на том острове, и посадил их на два добрых судна, дабы захватить его, как я уже говорил, или убить в сражении…

Более крупное из двух английских судов, которое было лучшим парусником и которым командовал капитан Морис [Моррис], слывший среди англичан храбрецом, стало на якорь в проливе, или гирле Кайос, образовавшем своего рода гавань возле скал; в ней стоял небольшой фрегат нашего авантюриста, который, ничего не зная об объявлении войны, решил, что это был какой-то испанский корабль, намеревавшийся вступить в бой. Это заставило его выслать на разведку шлюпку с одиннадцатью лучшими солдатами, которые, приблизившись к тому английскому кораблю, увидели на нем много солдат, своих знакомых, пригласивших их подкрепиться и выпить с ними на борту судна; и, будучи достаточно наивными, чтобы поверить им, они вскоре поднялись на верхнюю палубу, где были сделаны военнопленными…

Наш авантюрист, который надеялся на скорое возвращение своих людей, из-за их задержки решил, что они были обмануты, что сей корабль был испанским или что англичанам была объявлена война. И видя, что второй корабль из-за встречного ветра не может присоединиться к первому, он выслал своих лучших солдат в шлюпке, дабы вступить в весьма неравный бой, снялся с якоря и двинулся с тридцатью пятью или тридцатью шестью людьми атаковать Мориса, который перекрыл ему выход и который имел на своем корабле 78 изготовившихся [к схватке] солдат. Он сражался в течение двух часов с таким искусством, храбростью и удачей, что, видя, как кровь льется с обоих бортов, а англичане не хотят сдаваться, он первым перепрыгнул с абордажной саблей на [вражеский] корабль и заставил Мориса сдаться после того, как у него были убиты пятьдесят человек и ранены все прочие из оставшейся дюжины; а сам он в ходе этого великого сражения потерял лишь одного человека убитым и пять или шесть — ранеными.

Месье д'Ожерон и все, кто описывал мне эту битву, говорили, что они не видели ничего более мощного или более храброго в ходе этой войны.

Тем временем Шампань, видя, что его приз совершенно разбит и ни на что уже не годен, сжег его после того, как забрал с него все лучшее, и вновь привел на Тортугу свой бедный маленький фрегат, находившийся в таком состоянии, что его уже невозможно было отремонтировать. Но добрый месье д'Ожерон, дабы отблагодарить его за столь славное деяние, раскошелился и подарил ему восемьсот пиастров, равных восьмистам экю, чтобы потратить их на принадлежавший ему фрегат и снова отправил ею в крейсерство. Но когда он крейсировал и бороздил море, не встречая добычи, он сам был взят двумя испанскими кораблями».

Рассказ дю Тертра дополняют сведения д'Ожерона, которые содержатся в его отчете о событиях на Тортуге и в Вест-Индии с октября 1666-го по апрель 1667 года В частности, губернатор Тортуги отмечает, что капитан Шампань крейсировал против испанцев с португальским каперским свидетельством.

«Он нам доложил [осенью 1666 года], что был на Южном берегу, в месте, называемом Кайе-дю-Сю; увидев там судно, он отправил на разведку свою шлюпку с 9 лучшими людьми, которые, увидев, что это англичане, добровольно поднялись к ним на борт, не подозревая, что была объявлена война; они были знакомы с ними давно, поскольку ходили вместе с ними на корсарский промысел В итоге те 9 человек угодили в плен. Когда капитан Шампань узнал об этом, он вместе со своими товарищами решил погибнуть или вернуть этих людей, захваченных англичанами; и с этой целью он атаковал всего лишь с 35 людьми английское судно, на котором было 78 человек и много пушек. Бой был очень упорным, с пальбой из орудий и мушкетов. Но, в конце концов, наши убили 52 или 53 англичанина, ранив 12 или 19, взяли их судно на абордаж, захватили его и сожгли. Отдав шлюпку 9-ти или 10-ти англичанам, которые не были ранены, дабы они плыли с теми, кто был ранен, капитан Шампань доставил на Тортугу лишь их квартирмейстера и еще одного [моряка], чтобы они рассказали, как: все произошло. В этом деле французы не потеряли убитыми ни одного человека, лишь 6 было ранено, за что я дал 7 или 8 сотен пиастров, которые я выручил от продажи 10 бочек вина… Это было сделано для вознаграждения капитана Шампаня за то небольшое судно, которое он захватил и которое принадлежало полковнику Берелю, командовавшему в Пойнт-Кагуэе, так как я чувствовал себя обязанным отослать его обратно из следующих соображений.

За 3 дня до прихода капитана Шампаня у нас был англичанин, называемый капитаном Уилем, человек рассудительный, который всячески старался сохранить мир между Тортугой и Ямайкой, заявляя, что люди на том острове принудят генерала к этому, даже если тот будет противиться».

Размышляя над тем, как ему поступить в сложившихся обстоятельствах, д'Ожерон решил пойти навстречу капитану Уилю и принял предложение сохранять мир и нейтралитет между Тортугой и Ямайкой. Именно поэтому он выкупил у капитана Шампаня английский приз и позволил капитану Уилю забрать его с собой в Порт-Ройял После этой любезности д'Ожерона ямайский губернатор Томас Модифорд, «человек хитрый и ловкий», пустил слух, что между англичанами и французами установлен мир, и даже отпустил на Тортугу 8 пленных французских флибустьеров.

«Судно, которое их доставило, было нагружено вином и многими негритянками, в коих мы весьма нуждались, — сообщает далее д'Ожерон, — и сопровождалось Томом Клерком [Кларком], который привез патент капитану Олоне; это был пропуск ему и его товарищам, разрешавший прибыть на Ямайку, где он обещал ему такие же привилегии, какими пользовались природные англичане».

Губернатор Тортуги заподозрил Томаса Кларка в шпионаже и хотел его арестовать, но, приняв во внимание то обстоятельство, что англичанина поддерживали многие французские флибустьеры, все же позволил ему беспрепятственно вернуться на Ямайку.

«За 8 дней до его ухода, — продолжает д'Ожерон, — сюда пришел небольшой шлюп, на котором находились 7 французов и несколько фламандцев. Они нам рассказали, что, когда они были на войне на фрегате капитана Луи, двое английских капитанов, притворившись друзьями, неожиданно напали на них и ограбили. После этого они дали им только 2 каноэ с 2 мушкетами и немного пороха, чтобы они могли вернуться назад. Они отметили, что это случилось за 200 лье отсюда. На другой день часть наших людей вышла на расстояние 9 или 10 лье [в море] искать капитана Шампаня, намереваясь рассказать ему, что произошло в тех местах и в других; они встретили капитана Мориса, англичанина, который находился в море с намерением захватить названного капитана Шампаня. Хотя эта группа французов получила паспорт от двух упомянутых английских капитанов, которые их ограбили, капитан Морис причинил им много обид… и высадил на побережье Кубы, неоставив им ни оружия, ни пороха, ни ножа, без чего они не могли добыть себе мясо для пропитания. Когда те люди, что отправились искать капитана Шампаня, не нашли его, они вернулись к своим друзьям, коих они обнаружили по сигнальному огню, который они зажгли… Всего их было около 34 человек, и у них было каноэ, впрочем, весьма маленькое для того, чтобы вместить такое количество людей; поэтому они с общего согласия разделились — одна часть решила попробовать достичь Тортуги на небольшом каноэ, а другая по необходимости осталась жить на суше, хотя такие враги, как испанцы, не давали французам пощады. У нас пока нет сведений о них. Что касается севших на каноэ, то после 15 дней плавания они встретили фламандцев, с помощью которых обеспечили себя небольшим количеством мяса и, продолжив свой путь, захватили дубль-шлюпку, которую привели сюда…»

В ноябре 1667 года, оперируя против испанцев на своем старом судне «Ла Фортюн» с командой из 35 человек, капитан Шампань захватил у берегов Эспаньолы английский торговый корабль «Хоуп». Корабль принадлежал купцу Томасу Мартину из Лондона, шкипером был Кристофер Дагвел. Поскольку этот захват был сделан в мирное время, губернатор Ямайки 6 декабря 1668 года отправил Дагвела и некоторых моряков из команды «Хоупа» на Тортугу, чтобы потребовать от д'Ожерона и капитана Шампаня вернуть корабль и товары, а также возместить нанесенный англичанам ущерб. Поскольку Шампань признал свою «ошибку», д'Ожерон вернул истцу и корабль, и его груз, «но не заплатил за их доставку и переоснащение». Помощник шкипера, Уильям Листер, позже заявил под присягой, что его убытки составили 5667 фунтов стерлингов; плотник Роберт Джонсон сообщил о потере 6465 фунтов, а пассажир Ричард Мортимер определил нанесенный ему ущерб в 6395 фунтов. Все эти суммы представляются явно завышенными, поскольку трудно поверить, чтобы корабельный плотник мог иметь на борту целое состояние.

Что касается капитана Шампаня, то он, отправившись в очередное крейсерство, в 1669 году попал в плен к испанцам. Последние продержали его в тюрьме Картахены более десяти лет, пока командующий французской эскадрой в Вест-Индии граф д'Эстре не добился от испанского губернатора его освобождения. В своем«Мемуаре» от 24 августа 1680 года, написанном на рейде Пти-Гоава, граф сообщает, что 21 июля, когда его эскадра находилась в Картахене, местный губернатор прислал на борт французского флагмана «одного капитана со многими иными знатными людьми, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение». Д'Эстре потребовал от испанцев освободить «французских пленников, а в особенности некоего Шампаня, который оставался в цепях одиннадцать лет». Губернатор Картахены сначала ответил категорическим отказом, заявив, что Шампань «был заключенным короля и инквизиции». Тогда граф решил прибегнуть к шантажу. На следующий день он выслал в крейсерство два фрегата, «Марэн» и «Темпест», с заданием «найти якорную стоянку у побережья в пределах двадцати или тридцати лье, двигаясь по направлению к Пуэрто-Бельо, принуждая к сдаче все суда, которые они могут встретить, в качестве возмездия, если губернатор по-прежнему будет упорно отказываться выдать капитана Шампаня, и, главное, чтобы напасть на конвой из Пуэрто-Бельо… который ежегодно в это время доставляет в Картахену серебро для оплаты гарнизонов…»

Испанский губернатор и его советники решили, что французы готовят нападение на Картахену, и 23 июля «отдали капитана Шампаня». По словам автора «Мемуара», испанцы уважали этого «начальника флибустьеров» за его храбрость, долготерпение и стойкость. Граф решил использовать знания и опыт Шампаня в интересах французской короны. «Он хорошо знает испанцев и Картахену изнутри; и поскольку он мог бы сослужить хорошую службу в будущих проектах, я связал его обещанием отправиться вместе с нами во Францию…»

Капитан Шампань остался на кораблях эскадры д'Эстре, выполняя роль переводчика и парламентера при заходах в испанские гавани. 2 марта 1681 года, находясь на Мартинике, граф писал маркизу де Сеньелэ:

«Я везу с собой капитана Шампаня, который так хорошо знает испанцев и внутренние районы страны, что месье Кольбер и вы, безусловно, не откажетесь потратить несколько часов на то, чтобы расспросить его. Я помог ему освободиться из заключения… Чтобы он мог приехать к вам в лучшем экипаже, я позволю себе вольность просить вас выделить для него пятьсот или шестьсот ливров. Он здравомыслящий человек, и месье шевалье д'Эрво подтвердит вам, что в небольшом предприятии на Тринидаде он продемонстрировал смелость и отвагу».

К сожалению, о дальнейшей судьбе капитана Шампаня ничего не известно.

Глава 34

Начало кровавых деяний Франсуа Олоне

Настоящее имя капитана Франсуа Олоне было Франсуа Но (некоторые исследователи полагают, что его звали Жан-Франсуа Но или даже Жан-Давид Но), а свое прозвище он получил по названию портового городка Сабль д'Олонн (Нижнее Пуату), в котором родился в 1630 году. В двадцатилетнем возрасте Олоне попал на острова Вест-Индии «не то солдатом, не то рабом — вполне обычное начало». Три года он служил на одной из плантаций, потом отправился к буканьерам Эспаньолы и прожил среди них довольно долго, пока наконец не присоединился к флибустьерам острова Тортуга.

Дважды или трижды Олоне участвовал в набегах на испанцев в качестве рядового члена пиратского братства. Около 1662 года губернатор Тортуги сьёр дю Россе рискнул доверить ему командование корсарским судном, но после захвата нескольких призов он потерял этот парусник. Преемник дю Россе, Фредерик Дешан де ла Плас, дал Олоне другой корабль и снабдил его каперской грамотой. Некоторые историки допускают, что в 1662—1663 годах Франсуа Олоне мог посещать также Ямайку и получить от местного губернатора лорда Виндзора английское каперское свидетельство. Действительно, в списке иностранных корсаров, посещавших Порт-Ройял и имевших каперское поручение лорда Виндзора (конец 1663 года), упомянут некий флибот, вооруженный девятью пушками, с экипажем из восьмидесяти французов; хотя составитель списка не назвал имени капитана, он заметил, что данное судно принадлежало губернатору Тортуги.

Фортуна недолго покровительствовала Олоне и однажды (очевидно, в конце 1664 года) отвернулась от него. «У берегов Кампече при штормовом северном ветре он потерял корабль, — сообщает Эксквемелин, — и, спасая жизнь, вынужден был со всей своей командой высадиться на сушу. Испанцы заметили пиратов и большую часть их перебили. Олоне, зная, что ему нельзя ждать пощады от испанцев, и не будучи в силах убежать от них, ибо он был ранен, вымазался кровью и забрался под лежащие вповалку трупы. Когда враги ушли, он отполз в кусты и перевязал раны, облачился в испанское платье и отправился в Кампече. Встретив там несколько рабов, он завязал с ними беседы и обещал, что добьется для них свободы, если они подчинятся его велениям. Рабы поверили ему, украли у своего хозяина каноэ и отправились вместе с этим разбойником на Тортугу. Испанцы же, бросив уцелевших товарищей Олоне в тюрьму, стали допрашивать о нем, но те, ничего толком не зная, ответили, что Олоне погиб. Тогда испанцы отслужили благодарственные молебны и отпраздновали победу, благодаря Создателя за то, что он избавил их от страшного разбойника».

Тем временем Олоне, пустившись в плавание на каноэ, благополучно достиг Тортуги Там он решил во что бы то ни стало добыть себе другой корабль. В 1665 году Олоне опять отправился в море на небольшом корабле, приобретенном хитростью. Команда судна насчитывала чуть более двух десятков человек.

«Его путь лежал к северному берегу Кубы, в городок Ла-Вилья-де-лос-Кайос, который вел торговлю с Гаваной кожами, табаком и сахаром, — продолжает свой рассказ Эксквемелин. — Море в тех местах неглубокое, и испанцы плавают там не на кораблях, а на лодках. Олоне решил захватить несколько лодок, но пиратов приметили местные рыбаки, которым, к счастью, удалось бежать от Олоне. Они тотчас же отправились в Гавану по суше и доложили тамошнему губернатору (дону Франсиско Давиле Орехону. — В.Г.), что на берегах Кубы появился французский разбойник Олоне с двумя каноэ, что они боятся этого изверга и не осмеливаются вести торговлю, пока он находится в их водах. Губернатор не поверил им, потому что получил письмо из Кампече, а в письме этом сообщалось, что Олоне убит. Однако по просьбе испанцев он приказал снарядить корабль, вооружить его десятью пушками и посадил на него девяносто солдат, отдав им приказ не возвращаться, пока разбойники не будут истреблены. С ними онпослал и одного негра-палача и велел ему обезглавить всех разбойников, исключая их вожака. Его губернатор велел доставить в Гавану живым. Итак, этот корабль отправился в Ла-Вилья-де-лос-Кайос; испанцы думали захватить разбойников врасплох, но сами попали впросак, потому что пираты узнали от рыбаков, которых им удалось захватить, и о корабле, посланном в эти места, и о тех карах, которые им посулили испанцы. А рыбаки хотели нагнать страху на пиратов, чтобы те покинули их берега. Но Олоне решил подстеречь корабль и захватить его».

Засада была устроена в устье реки Эстера. Когда испанский корабль появился у берега, — а это случилось в два часа ночи, — пираты спрятались за деревьями и заставили пленных рыбаков подать голос. С корабля их спросили, не видели ли они разбойников, и рыбаки ответили, что не видели. Тогда испанцы поверили, будто пираты скрылись при их приближении.

«Однако на следующее утро они убедились, что произошло совсем не то, на что они надеялись, — пишет Эксквемелин. — Испанцы тотчас же приготовились к бою и открыли огонь с обоих бортов по пиратским кадоэ. Выдержав два или три залпа, разбойники улучили удобный момент и бросились на корабль с саблями в руках. Их атака была так стремительна, что они мгновенно загнали всех испанцев в трюм. Олоне приказал им вылезать из люка поодиночке и рубил головы всем подряд. Когда он расправился с доброй половиной испанцев, из люка выглянул негр-палач и закричал: "Señor capitan, no me mate, yo os diré la verdad!", что означало: "Господин капитан, не убивайте меня, я скажу всю правду!" Олоне выслушал его и, закончив свою работу, то есть снеся головы всем остальным испанцам, вручил негру письмо губернатору Гаваны. При этом он поклялся, что и впредь не оставит в живых ни одного испанца, и дал торжественный обет, что скорее наложит на себя руки, чем отдастся испанцам. То же было сказано и в письме, где он добавлял, что надеется когда-либо захватить самого губернатора и поступить с ним по своему усмотрению. Губернатор Гаваны, получив известие о такой необыкновенной победе, рассвирепел и поклялся предать смерти всех разбойников, каких только удастся захватить в этих водах. Однако жители Кубы умолили его не делать этого: ведь разбойники без труда могли истребить целую сотню испанцев, прежде чем губернатору удалось бы поймать хотя бы одного пирата».

Хотя Олоне добыл хороший корабль, добычу на нем он взял довольно скудную. Вернувшись на Тортугу, он, к своему удивлению, нашел там нового губернатора — Бертрана д'Ожерона, о начале правления которого мы рассказывали выше. Олоне набрал себе новую команду и совершил экспедицию в Венесуэльский залив, где, если верить Эксквемелину, пираты захватили «корабль с богатой казной и товарами. Капитан этого корабля шел в Маракайбо за какао. После этого ублаготворенный Олоне вернулся на Тортугу. Но там он пробыл недолго… Он мечтал набрать пятьсот пиратов, захватить Маракайбо и разграбить все селения и города, которые попадутся на пути. Пленники те места знали отлично, особенно один француз, у которого жена была из Маракайбо».

Глава 35

Поход Олоне на Маракайбо

Олоне сообщил о готовящейся экспедиции против испанцев всем флибустьерам, находившимся тогда в море, и спустя два месяца собрал в Кайоне около 400 человек; этого было вполне достаточно для реализации задуманного проекта. Командование сухопутными частями взял на себя сьёр д'Артиньи, комендант Тортуги, которого Эксквемелин называет Мигелем Бискайским (во французских изданиях «Пиратов Америки» он фигурирует под именем Мишеля Баска). «На Тортуге, — сообщает Эксквемелин, — жил еще один пират, по имени Мигель Бискайский, который столько награбил в своих походах, что счел за благо угомониться и больше в море не ходил. На острове Тортуге он считался самым главным лицом. Он рассчитал, что, если предприятие Олоне окажется успешным, добыча будет изрядной, и предложил Олоне свои услуги, заверив его, что легко управится со всеми делами на суше, если пираты высадятся на испанских берегах. Порукой тому, говорил он, его прежняя служба, а служил он в сухопутных войсках и участвовал в разных битвах в Европе».

Дю Тертр, располагавший записками д'Ожерона, уверяет, что сьёр д'Артиньи был преднамеренно приставлен к Олоне губернатором Тортуги. При этом губернатор сначала вроде бы предпринял попытку отговорить пиратов от их затеи, но, «не имея больше возможности сдерживать их, он весьма кстати придумал дать им офицеров и поставил во главе оных сьёра д'Артиньи, своего майора (коменданта крепости. — В.Г.); и, после снабжения судов припасами и всем тем, что им было необходимо для осуществления данного предприятия, он разрешил им идти».

Поскольку Франция в то время не воевала с Испанией, д'Ожерон позаботился о том, чтобы снабдить флибустьеров португальским каперским свидетельством.

Первоначально флотилия Олоне насчитывала пять судов (по данным Эксквемелина — восемь). На их борту разместилось около четырехсот человек (в советском издании «Пиратов Америки» приводится явно ошибочное число — 1660 человек). В конце апреля 1666 года они покинули Тортугу, и их первая стоянка была в Байяхе, на северном побережье Эспаньолы. Там к пиратам присоединилось еще несколько десятков буканьеров.

Подремонтировав суда и взяв на борт свежий запас провизии, флибустьеры в конце июля добрались до восточной оконечности острова. Здесь был замечен испанский торговый корабль, направляющийся из Пуэрто-Рико в Новую Испанию с грузом какао и драгоценностей. «Адмирал Олоне погнался за ним на своем корабле, — пишет Эксквемелин, — а остальным дал приказ следовать прежним курсом и ждать его у острова Савоны [Саоны], лежащего к югу от Эспаньолы, неподалеку от мыса Пунта-дель-Эспада. Олоне гнался за испанцем два часа и вынудил его принять бой; после двух- или трехчасовой схватки судно было захвачено. На его борту находились шестнадцать пушек и пятьдесят солдат. В трюмах корабля оказалось сто двадцать тысяч фунтов какао, сорок тысяч пиастров и драгоценностей на десять тысяч песо. Олоне отослал корабль на Тортугу, чтобы там разгрузить его и привести на остров Савону [Саону]».

По данным Шарлевуа, груз этого трофейного судна стоил около 200 тыс. ливров.

Когда пиратские суда достигли Саоны, им повстречался еще один испанский корабль; последний шел из Куманы (Венесуэла) с оружием и жалованьем для гарнизона Санто-Доминго. Приз был взят легко, без единою выстрела. На нем обнаружили 8 пушек, 7 тыс фунтов пороха, мушкеты, фитили и 12 тыс пиастров в звонкой монете. Высадив пленных испанцев на берег, флибустьеры переименовали свой приз в «Пудриер» («Пороховой погреб») и передали его под командование Антуану дю Пюи.

Тем временем корабль, нагруженный какао и переименованный разбойниками в «Какаойер» («Плантация какао»), пришел на Тортугу. Губернатор д'Ожерон велел тут же разгрузить его и спешно отослал назад к Олоне со свежим провиантом и пополнением; в списке новичков числился также племянник д'Ожерона — Жак Непвё де Пуансэ (он был сыном Тома Непвё де Пуансэ и Жанны д'Ожерон, сестры Бертрана д'Ожерона).

Через две недели «Какаойер» догнал флотилию. Олоне пересел на этот корабль, сделав его флагманом, а свое собственное 10-пушечное судно (с экипажем в 90 человек) передал вице-адмиралу Моисею Воклэну (другие варианты этого имени — ван Вайн, Bay Кляйн, Воклейн), командовавшему также собственной бригантиной с экипажем в 40 человек. Кроме «Какаойера» (командир — Франсуа Олоне, экипаж — 120 человек), двух кораблей Воклэна (общая численность команд — 130 человек) и «Пудриера» (командир — Антуан дю Пюи, экипаж — около 90 человек) во флотилию входили бригантина под командованием Пьера Пикара (или Пикардийца) с командой в 40 человек и две небольшие барки, насчитывавшие на борту примерно по 30 человек каждая. Таким образом, всего в походе участвовало около 440 головорезов. Французский историк Жан Меррьен полагает, что это было «наиболее многочисленное объединение флибустьеров за все время с начала открытия Америки». Конечно, Меррьен преувеличивает. Достаточно вспомнить, что в набегах на Сантьяго-де-Кубу (1662) и Кампече (1663) участвовало от 1300 до 1600 флибустьеров.

Закончив все необходимые приготовления, Олоне объявил участникам похода, что их целью являются испанские поселения, расположенные на берегах озера Маракайбо. Затем пираты подняли паруса и взяли курс на «бухту Маракайбо».

«Эта бухта лежит на материке у Новой Венесуэлы на 12° и нескольких минутах северной широты, — сообщает Эксквемелин. — В длину она достигает примерно двадцати, а в ширину шестнадцати миль. Перед бухтой расположены острова Арубас [Аруба] и Монхес [Лос-Монхес]. В восточную часть бухты вдается мыс Сан-Роман, а в западную — мыс Какиба-Коа (на голландских и французских картах XVII века — Кабо-Кокибако, Кабо-де-Команака, ныне мыс Кокибакоа на полуострове Гуахира. — В. Г.). Вся бухта в целом носит название Венесуэльского залива, но пираты ее называют бухтой Маракайбо. У входа в бухту расположены еще два острова, вытянутые с востока на запад. Восточный называется Исла-де-ла-Вихилия — остров Стражи, потому что на самом высоком его холме в центре острова есть дом, в котором день и ночь дежурит дозорный. Другой остров называется Исла-де-Паломас, что означает остров Голубей (иначе — остров Сан-Карлос. — В.Г.). За обоими островами лежит внутреннее море [озеро Маракайбо], длиной в шестьдесят и шириной в тридцать миль… В него ведет из открытого моря пролив, который сжат названными островами, и вступить в него очень трудно, ибо шириной он не более, чем дистанция, на которую стреляет восьмифунтовая пушка.

На острове Голубей есть укрепление (форт Сан-Себастьян-дела-Барра Принсипаль. — В.Г.), которое отлично оберегает остров, ибо всякий, кто хочет попасть во внутреннее море, должен пройти впритык к этому форту. В устье пролива песчаная отмель или банка; глубина в ней не больше четырнадцати футов. Есть в этом месте и другие отмели… На западном берегу, примерно в шести милях от входа в бухту, расположен город Маракайбо (испанцы называли его Нуэва-Самора-дель-Лаго-де-Маракайбо. — В.Г.). Вид у него довольно приятный, потому что все дома выстроены вдоль берега и удачно расположены. Город густо заселен. Вместе с рабами в нем три или четыре тысячи жителей. Среди них восемьсот солдат — все испанцы. В городе есть церковь, четыре монастыря и госпиталь. Управляется город вице-губернатором, который подчинен губернатору Каракаса и входит в провинцию Каракас. Тамошние торговцы промышляют кожами и салом. У жителей много скота, а их плантации лежат милях в тридцати от Маракайбо, близ большого селения, которое называется Гибралтар [Сан-Антонио-де-Гибралтар]. Эти плантации дают много какао и различные овощи и плоды, которыми снабжают город Маракайбо.« Каждый день из Гибралтара в Маракайбо отправляются барки, груженные лимонами, апельсинами, дынями и прочей снедью. В Маракайбо их нагружают мясом. В Гибралтаре нет ни коров, ни овец. Перед городом Маракайбо расположена прекрасная гавань, и там можно построить сколько хочешь кораблей…»

Шарлевуа сообщает, что проводниками флибустьеров были два француза, которые в молодости попали в плен к испанцам и хорошо изучили побережье Венесуэлы. Один из них какое-то время служил лоцманом, в обязанности которого входила проводка судов через отмель Ла-Барра.

Зайдя на остров Аруба, принадлежавший голландцам, пираты взяли на нем пресную воду и небольшой запас продовольствия, после чего ночью вошли в Венесуэльский залив и встали там на якорь; испанцы, судя по всему, их не заметили. Ранним утром следующего дня флотилия двинулась к проливу, соединяющему Венесуэльский залив с озером Маракайбо. Дозорный на острове Стражи, обнаружив суда неприятеля, тут же просигналил об этом гарнизону форта, насчитывавшему примерно 250 солдат.

«Отдав якори на песчаной отмели, — рассказывает Эксквемелин, — Олоне высадился и приказал атаковать форт Эль-Фуэрте-де-ла-Барра, потому что, не захватив его, идти дальше было нельзя. Форт был опоясан турами, за ними находилась батарея с шестнадцатью орудиями. Сверху туры были засыпаны землей и служили хорошим укрытием. Пираты высадились на расстоянии испанской мили от крепости и, готовясь к штурму, построились в боевой порядок. В это время комендант форта отправил несколько солдат в засаду. Они должны были напасть с тыла и по возможности смешать ряды пиратов. Тогда остальные сделали бы вылазку. Но пираты выделили с полсотни человек, и они напали на засаду, разгромили ее и не дали возможности испанцам укрыться в крепости. Прочие же пираты кинулись на штурм, и часа три спустя форт пал, хотя у нападавших были только одни ружья. Испанцы, сидевшие в засаде, бежали в Маракайбо и привели в ужас горожан, сказав, что к городу движется по меньшей мере две тысячи пиратов… Горожане тут же принялись собирать имущество и готовиться к бегству. Владельцы кораблей погрузили свое добро на суда и отправились в Гибралтар. Там они сообщили о появлении пиратов и падении форта де-ла-Барра. Кто не имел кораблей, отправился на ослах и лошадях в глубь страны».

Захватив форт, пираты подняли над ним французские флаги, давая знать кораблям, что путь в лагуну свободен. Затем они сравняли укрепления с землей, сожгли деревянные постройки, заклепали трофейные пушки, перенесли раненых на борт и похоронили мертвых. На рассвете следующего дня суда снялись с якорей и двинулись к Маракайбо, до которого было миль шесть.

«Ветра не было, и кораблям пришлось плыть по течению, — сообщает Эксквемелин. — В этот день пиратам удалось продвинуться ненамного. Днем позже они были уже возле Маракайбо и приготовились к высадке под прикрытием пушек. Они были уверены, что в прибрежном лесу испанцы сделали засаду. Пираты сели в каноэ и поплыли к берегу. Когда они подошли поближе, с пиратских кораблей по берегу открыли огонь. Часть людей высадилась на берег, оставшиеся в каноэ вели стрельбу по зарослям, но никто не отвечал В городе пираты никого не встретили: испанцы ушли вместе с женщинами и детьми. Но во многих домах осталось разное добро: вино, водка, множество кур, свиней, хлеб, мука и так далее. Пираты пришли в полный восторг, потому что уже много недель им не доводилось есть вдосталь, и они поневоле вели самый скромный образ жизни. Команды заняли самые богатые дома на рыночной площади. Затем пираты выставили охрану и превратили городской собор в арсенал. На следующее утро был собран отряд в сто пятьдесят человек, чтобы захватить пленных и узнать, где же спрятали горожане свое добро. Вечером отряд вернулся в город с двадцатью тысячами пиастров, несколькими навьюченными ослами и примерно двадцатью пленниками: женщинами, мужчинами и детьми. На следующий день пираты стали пытать пленных, стараясь узнать у них об остальном имуществе. Но никто не признавался. Олоне, для которого смерть десяти или двенадцати человек ровным счетом ничего не значила, выхватил саблю из ножен и на глазах у всех остальных изрубил одного испанца в куски. При этом он кричал, что, если они будут упорствовать, он перерубит их всех без всякой пощады. Ему удалось напугать одною из испанцев, и он согласился повести пиратов туда, где скрывались все горожане. Но те, опасаясь, что попавшие в плен могут их выдать, успели закопать часть сокровищ и все время переходили с места на место, поэтому найти их было очень трудно, разве только случайно. Беглецы так боялись друг друга, что отец не доверял сыну».

В Маракайбо флибустьеры провели две недели, а когда в городе и окрестностях грабить уже было нечего, решили совершить набег на селение Сан-Антонио-де-Гибралтар.

Глава 36

Набег на Гибралтар

Гибралтар, как уже отмечалось, располагался на противоположном берегу озера Маракайбо; в нем проживало примерно полторы тысячи жителей, в том числе 400 солдат. Вблизи селения находились плантации какао, табака и сахарного тростника, окруженные кедровыми рощами; далее простирались джунгли и болота, а за ними видны были отроги высоких гор. Дорога, проходившая через горную гряду, связывала Гибралтар с Меридой — центром одноименной провинции, откуда в Гибралтар время от времени привозили муку.

Когда крупный отряд флибустьеров во главе с Олоне и д'Артиньи вышел из Маракайбо, испанцы, следившие за всеми передвижениями противника, отправили в Гибралтар барку с предупреждением об опасности. Из Гибралтара сообщение о приближении французов было отправлено также губернатору Мериды дону Габриэлю Герреро де Сандовалю. Ветеран войны во Фландрии, дон Габриэль надеялся легко разбить неприятеля. Для этого он спустился с гор к Гибралтару во главе 400 солдат и вооружил в поселении еще четыре сотни оплченцев. В итоге силы испанцев выросли до 800 человек. Затем на берегу была установлена батарея из 22 пушек, прикрытая турами, и сооружен редут с 8 пушками. Непосредственно от берега через лес тянулась широкая просека, которую дон Габриэль приказал завалить срубленными деревьями. Одновременно в зарослях был проделан другой проход, ведущий прямо в болото.

«Разбойники ничего не знали об этих приготовлениях, — рассказывает Эксквемелин. — Они доставили пленных на корабль и присоединили к тем рабам, которых захватили в Маракайбо. Так они вошли в Гибралтар. Однако, приблизившись, они увидели развевающиеся повсюду флаги и множество народа. Олоне, как вожак всех пиратов, посоветовался с другими командирами, потом со всеми, кто его окружал, и дал понять, что отступать не намерен… Его мнение было таково: "Они сильны, так тем больше мы захватим добычи, если победим их". Все единодушно поддержали его и сказали, что лучше биться, надеясь на добрую добычу, чем скитаться неведомо сколько без нее. Олоне закончил так: "Я хочу предупредить вас, что того, кто струсит, я тотчас же зарублю собственной рукой".

Приняв решение драться, пираты подвели корабли к берегу и стали на якорь примерно в четырех милях от города. На следующее утро задолго до восхода солнца Олоне высадил людей на берег. Пиратов было триста восемьдесят человек. У каждого было доброе ружье, а на боку патронташ с порохом на тридцать зарядов, и, кроме того, у всех было по два пистолета и по острому палашу. Все взяли друг друга за руки и поклялись стоять друг за друга до самой смерти. Затем Олоне рванулся и закричал: "Allons mes frairs — suivez moi, et ne faites po int des lashes!" (Вперед, мои братья, за мной и не трусьте!) И пираты бросились в атаку. Но путь, который им указал начальник, привел к завалу, а другая дорога — к болоту, на которое так надеялись испанцы. Пираты же не растерялись и принялись рубить саблями сучья и устилать ими дорогу, чтобы не завязнуть в трясине. Тем временем испанцы открыли огонь из пушек, и поднялся такой дым и такой грохот, что пираты на какое-то время совсем ослепли и оглохли. Наконец они выбрались на твердую землю как раз там, где стояло шесть пушек, и пушки эти ударили по ним дробью и картечью.

Затем, на миг прекратив огонь, испанцы сделали вылазку, но пираты их встретили так, что мало кто из испанцев вернулся назад. А пушки снова стали без передышки бить по пиратам, среди которых было уже много мертвых и раненых. Поэтому пираты решили прорываться через лес, но и это им не удалось. Испанцы повалили большие деревья и загородили путь…

Испанцы не могли сделать больше ни одной вылазки, но и пираты не могли перейти через туры. Олоне учел это и, решив перехитрить испанцев, приказал отходить. Заметив, что пираты отходят, испанцы вышли за туры и погнались за врагами, и было их человек двести. Но пираты неожиданно повернули, дали залп, а затем схватились за палаши и набросились на испанцев, сразу же перебив большинство из них. В бешенстве перепрыгнув через туры, пираты тут же овладели укреплениями и обратили тех, кто за ними скрывался, в бегство. Они оттеснили испанцев к зарослям и перебили всех до одного».

Дю Тертр, беседовавший на Тортуге с некоторыми из участников этого похода, позже писал, что пираты «весьма приукрасили эту историю; но всё, что мне удалось узнать, так это то, что битва была великой и весьма упорной, с резней друг друга, и что испанцы уступили».

По испанским данным, в бою погибло четыре сотни защитников Гибралтара, включая Сандоваля и почти всех его офицеров; еще сотня солдат сдалась в плен. Шарлевуа сообщает, что из 600 испанцев, оказывавших сопротивление флибустьерам, 200 человек погибли и еще 100 получили ранения. Потери французов составили примерно сто человек убитыми и ранеными.

Овладев Гибралтаром, флибустьеры сорвали неприятельские флаги, разграбили всё, что смогли найти в селении, и перетащили добычу в собор.

«Перед ним выставили орудия и насыпали бруствер, чтобы предохранить себя от внезапного нападения, — продолжает свой рассказ Эксквемелин. — Пираты… полагали, что испанцы призовут всех окрестных жителей. Однако следующий день принес им другие заботы — надо было избавиться от зловония, которое издавали трупы: ведь они перебили не менее пятисот испанцев, и много раненых испанцев укрылось в зарослях и там, вероятно, отдало богу душу. Кроме этого пираты захватили в плен сто пятьдесят мужчин и не меньше пятисот женщин, рабов и детей. Когда все стихло, пираты подсчитали свои потери, и оказалось, что убито всего сорок человек, а ранено тридцать, но почти все смертельно; сырой воздух вызывал лихорадку, раны гноились. Пираты швырнули трупы испанцев на две старые барки, которые они нашли на берегу, и, отъехав за четверть мили, выбросили все тела за борт. Забрав все деньги и имущество, которое удалось собрать в городе, пираты расположились на отдых…

Между тем испанцы припрятали почти все добро, которое могли унести. Спустя четыре или пять дней пираты начали делать набеги на окрестности, и вскоре в город потекло различное добро, и туда стали пригонять пленных рабов, захваченных на плантациях. Пираты провели в городе еще четырнадцать дней. За это время много пленников умерло от голода, потому что мяса у пиратов почти не было. Правда, было довольно много муки, но пираты для себя ленились печь хлеб, а уж для испанцев и подавно. Кур, овец, свиней и коров они уже перебили и съели сами; испанцам оставались ослы и мулы… Чуть лучше было женщинам, которые попали к пиратам в любовницы; одних они взяли силой, другие пошли по своей охоте… Пленных, которых хватали ради выкупа, каждый день бросали на дыбу, и, если же те не хотели ни в чем признаваться, их забивали до смерти.

Наконец, простояв целый месяц, пираты послали четырех пленников сообщить жителям города, что требуют с них десять тысяч пиастров выкупа, иначе сожгут все поселение. Испанцам было дано два дня. Но через два дня выкупа никто не принес, и пираты предали огню все селение. Когда испанцы увидели, что пираты действительно намерены все превратить в пепел, они решили выдать требуемые деньги. Пираты загасили пожары, но, конечно, много домов пострадало, а собор сгорел дотла. Получив выкуп, пираты погрузили на корабль добычу и большое количество рабов, за которых никто не дал выкупа…»

Вернувшись в Маракайбо, флибустьеры отправили нескольких пленных к губернатору, требуя от него выкуп в 30 тыс. пиастров. Деньги должны были быть доставлены на борт кораблей, в противном случае французы грозили сжечь город дотла.

Пока испанцы собирали выкуп, несколько шаек снова отправились на поиски добычи. «Они унесли из церквей статуи, колокола и картины и притащили их на корабль, — сообщает Эксквемелин. — Кроме этого они захватили и различные корабельные принадлежности, и все это свалили в пакгаузе. Посланные за выкупом испанцы вернулись — им было велено согласиться на условия пиратов. В конце концов сошлись на том, что испанцы дадут двадцать тысяч пиастров и пятьсот коров и что, получив выкуп, разбойники прекратят грабежи. Получив выкуп, пираты ушли, к великой радости жителей, посылавших им вслед проклятия. Но спустя три дня, к большому удивлению испанцев, пираты вернулись снова… Оказалось, что причиной возврата было торговое судно, захваченное пиратами, которое они не могли провести через отмель в устье лагуны. Поэтому они были вынуждены вернуться и взять лоцмана. Испанцы подыскали им лоцмана очень быстро, дабы поскорее отправить их в море, — как-никак в водах Маракайбо пираты провели два месяца».

Пройдя через Венесуэльский залив, флотилия Олоне взяла курс на Эспаньолу и спустя восемь дней подошла к расположенному близ ее юго-западного выступа острову Ваш. Здесь флибустьеры первоначально собирались произвести дележ захваченной добычи. Хотя в первом издании книги Эксквемелина написано, что дележ был произведен именно на острове Ваш, в действительности из-за возникших разногласий местом окончательной дележки в ноябре 1666 года был выбран остров Гонав, расположенный у западного побережья Эспаньолы.

«Разделив все добро, — говорит Эксквемелин, — они подсчитали, что серебра и драгоценностей оказалось на двести шестьдесят тысяч пиастров (в советском издании говорится о 60 тыс "реалов" вместо 260 тыс пиастров. — В.Г.). Кроме денег каждый еще получил больше чем на сотню пиастров шелка и шерстяных тканей, не считая других мелочей… Причем серебро они взвешивали и приравнивали один его фунт к десяти пиастрам, а с драгоценностями дело у них обстояло хуже, потому что ничего в них они не понимали. Каждый дал клятву, что ничего не возьмет лишнего, и затем пираты получили то, что им причиталось. Часть добычи, которая приходилась на долю павших в бою, была передана их товарищам или родственникам».

Шарлевуа оценил добычу, взятую в Маракайбо и Гибралтаре, в 400 тыс экю (1 экю равнялся 1 пиастру). Дю Тертр, ссылаясь на записки д'Ожерона, приводит иные данные о размерах пиратскойдобычи. По его словам, чеканного серебра было взято на 80 тыс пиастров, а полотна — на 32 тыс. ливров, «фут которого они, говорят, продавали за полцены». Сам губернатор Тортуги писал, что на каждого участника экспедиции пришлось по 200 экю в звонкой монете (это четырехлетний заработок буканьера, на который можно было приобрести двадцать ружей). Если эту сумму умножить на количество уцелевших участников (примерно 340), получим около 68 тыс пиастров. Кроме того, еще 20 тыс пиастров должны были составить долю погибших пиратов.

Закончив дележ добычи, часть флибустьеров ушла на Ямайку, где имелся более выгодный рынок сбыта награбленного, а остальные во главе с Олоне и Мишелем Баском отправились на Тортугу, куда и пришли примерно через месяц. «Дня за три, быть может, на день меньше или на день больше, они спустили все свое добро и проиграли все свои деньги, — свидетельствует Эксквемелин. — Правда, тем, кто терял буквально все, остальные ссужали небольшую сумму. Вскоре из Франции пришло судно с вином и водкой, и началась грандиозная попойка. Но долго она не продолжалась — как-никак бутылка водки стоила четыре пиастра! Ну а затем некоторые пираты занялись на Тортуге торговлей, а другие отправились на рыбную ловлю. Губернатор приобрел корабль с какао за двадцатую часть его стоимости. Часть пиратских денег получили трактирщики, часть — шлюхи…»

Наибольшая прибыль от экспедиции Олоне досталась губернатору Тортуги, который, выкупив у пиратов «Какаойер» вместе с грузом какао, затем выгодно перепродал его во Франции.