Шестнадцать карт [Роман шестнадцати авторов]

— А посуда вперед и вперед по полям, по болотам идет! — в ответ я пропел наш боевой гимн. — Едва не сдались…

— Все тревоги и сомнения от недостатка витамина D. А он только на солнце вырабатывается. Биохимия организма.

Мы устроили полудневку, просушили одежду и спальники, уложили вещи в рюкзаки и, ободренные, двинулись в путь, навстречу Собачьей реке и Глазам Леса.

— Па палям, па балота-ам идет! — остервенело горланили мы, продираясь с байдаркой через кусты.

Где-то есть другая реальность. Другой мир — города, квартиры, друзья… машины… женщины… За эти дни меня как отрезало от прошлой жизни — теперь преследовало чувство, словно все, что было раньше, происходило не со мной и не имело ко мне настоящему ни малейшего отношения. Инсайт, расширение сознания, об этом писал Кастанеда.

— Весь день — сухие ноги! Как мало человеку нужно для счастья, — вечером заключил Володя.

— Не иначе, великан нас заметил, — сказал я, снимая с веревки белье. — Помнишь, дед Андрей говорил: “Куйва за вами присмотрит”?

Куйву я видел только на фотографиях. Огромная, семидесятиметровая фигура на отвесном склоне горы Куйвчорр у Сейдозера. По преданию, это демон поверженного саамскими богами шведского войска, на века впечатанный в скалу.

— Да уж, присмотрит… Недобрый он, скорее навредит.

— Здесь все духи злые. С чего им добреть? Пришли советские хамы, оленей в свои стада забрали, лес порубили, рыбу поглушили… На Ловозере вообще воду в период нереста сбрасывали — вся икра на кустах висела.

— Икра — это хорошо… — мечтательно произнес Володя. — Давай закинем еще, вдруг повезет? Вдруг семга? Пятиминутку сделаем.

Нет ничего вкуснее свежей икры-пятиминутки. Готовится она прямо в котелке на берегу: икру опускают в подсоленную кипяченую теплую воду, и через пять минут можно есть. Пальчики оближешь. Когда-то меня научили этому рецепту во Владивостоке.

Размышляя о гастрономии, я увидел, что Володя взял спиннинг и пошел к берегу реки.

— Катька, икры хочу! — вдруг закричал он отчаянно и лихо.

— Тише, не ори. В лесу шуметь нельзя, они от этого больше всего злятся.

— Катька, икры хочу… — извиняющимся шепотом повторил Володя.

Я представил россыпь золотистых икринок и почувствовал, как я голоден. Словно в ответ, у самого берега плеснула рыбина — крупная, жирная.

Духов надо прикармливать. Я угостил водяного спиртом. Рыбаки, когда на рыбалку приезжают, всегда ему сто грамм наливают — в воду. Поговорят с ним, пожелают здоровья, попросят рыбы. Всегда лучше клюет.

Честно говоря, вообще-то я сомневался, что вечером будет клевать, но за полчаса Володя выудил щуку и три здоровенные, царские кумжи. Все они, как одна, оказались без икры. Посмеялся над нами водяной.

— Ты в духов веришь? — серьезно спросил Володя.

— Если мы еще инфернов приплетем, точно до села не дойдем. Хорошо, если выберемся. Есть они, нет — оставим вопрос саамским шаманам.

Про северных шаманов, которых здесь называют нойдами, я слышал немало. В советскую эпоху, когда религия была объявлена “опиумом для народа”, нойдам пришлось несладко. Даже в далекие лопарские земли дошли кампании по борьбе с религиозными предрассудками, иногда успешные (многих посадили), иногда нет: известен, к примеру, случай, когда во время камлания известной шаманки начальник районной милиции, майор, только что получивший новое назначение, заскочил в чум, выхватил пистолет и выстрелил в горящий костер, и еще раз — вверх, в дымовое отверстие. Чтобы распугать духов. Потом попытался схватить обнаженную женщину — у саамских нойдов нет костюма, они общаются с духами без одежды, демонстрируя единство с миром, доверие и чистоту намерений.

Ей удалось вырваться.

Майор же вскоре сошел с ума и совершенно неприличным образом — на областном собрании, во время чтения доклада об искоренении шаманизма, вдруг стал произносить слова на разные голоса: то как женщина, то как ребенок, а потом и вовсе закурлыкал.

Говорили, у него даже вырос хвост потом, — духи посмеялись, наказали.

Семью этой шаманки, где было еще несколько потомственных нойдов, органы больше не трогали.

Вспомнив эту историю, я сообразил, что действительно, изучая по фотографиям саамские петроглифы — древние наскальные рисунки, — видел изображения странных хвостатых человечков.

Лично я в существовании духов я не сомневался — но не хотелось настраивать на эту волну размышлений Володю. Мне хватило парализующего шара и надгробий. Все-таки первый раз в тундре человек — как еще может разыграться фантазия.

Под солнцем тундра преобразилась. Любоваться берегами можно было бесконечно. Шагалось легко и радостно, страхи и тревоги отступили — словно выжглись солнцем, испарились под его лучами и казались теперь детской наивностью, глупостью.

Последние километры по Афанасии мы преодолевали против сильного ветра, и вскоре он разбушевался настолько, что мы решили переждать в расселине. Пристраивая байду, на большом плоском камне среди иголок и слежавшихся сучков я заметил темные пятна. Начал расчищать, показалось изображение лодки с гребцами, рядом еще одно. За лодками бежал олень, под ним скакала куропатка и плясал человечек с натянутым луком в руке. Замыкало ряд небольшое животное. По широкому хвосту мы поняли, что это бобер.

Петроглифы! Знаменитые наскальные рисунки, которым больше четырех тысяч лет. Володя аж подпрыгнул.

Лодки были изображены в профиль, над обеими возвышался форштевень с ветвистыми рогами.

Володя просиял.

— Миша, мы нашли новую группу петроглифов! Этого места нет ни в одном маршруте, ни в одном отчете. У лодок серповидный профиль! Это очень редкий тип изображения, обычно они все прямоугольные.

— Чарнолуский умер бы от зависти.

— Кто?

— Этнограф, самый знаменитый лопарист. Объехал все земли саамов, сейды многие нашел, составлял карты, легенды собирал о божествах.

Неведомое манило всех Чарнолуских, Чернолуских и Луначарских (что, впрочем, одно и то же: в начале ХХ века в какой-то момент фамилию Чарнолуский разделили анаграммой на две, переставили слоги для незаконнорожденного сына — вдобавок дворянскую фамилию после революции часто стали писать через “е”: Чернолуские). Даже нарком отличался интересом к эзотерике и философии. В самой мантре его фамилии есть что-то мистическое — от лунных чар.

— У нас еще Праудедки впереди.

Священные скалы на озере Вулиявр, в которое Поной впадает ниже села Чальмны Варэ, были одной из целей нашего путешествия.

Мы сфотографировали рисунки с разного расстояния, под разными углами.

— Надо другие камни проверить.

Один за другим Володя стал очищать прибрежные валуны и скоро нашел вторую группу фигур. Сперва из-под лишайников показалась беременная женщина — ребенок был выбит внутри ее живота, вниз головой. Слева стоял мужчина с фаллосом длиннее ног и большим топором, а рядом — другой, с пикой, направленной на первого мужчину. Любовный треугольник! Как завороженные, мы рассматривали сценку.

— Вечная тема… Хорошо, что Машу Изумрудову не взяли. Только проблемы одни из-за баб.

К полудню мы добрались до поворота на волок. Разобрали, приготовили к переноске байдарку, перепаковали как можно компактнее поклажу.

— Килограммов пятьдесят, — оценил я сильно потяжелевший рюкзак.

Наш последний обед на берегу этой реки. Первая часть пути завершена. Мы прошли около восьмидесяти километров по Афанасии, и теперь предстояло добраться до главной артерии Кольского полуострова — Поноя, или Собачьей реки. А он уже понесет нас течением вниз, в горло Белого моря.

Рацион у нас пока разнообразный: тушенка, “Завтрак туриста”, суп из пакетика. Каждый день Володя печет блины. Он делает это виртуозно, будто кулинарное училище заканчивал. Раз — и подкидывает на сковородке блинок, переворачивает. Никогда не роняет. Жонглер! Муки у нас две пачки, не экономим, наедаемся вволю. Запах по лесу разносится умопомрачительный. А аппетит на природе какой!

— Благодать…

Я засмотрелся на силуэт стоящей неподалеку, изломанной ветрами древней сосны, наклонившейся над водой. Ствол и ветви были перекручены, она совершенно отчетливо напоминала фигуру человека, застывшего в движении. Лихой изгиб туловища, локти, колени — все угадывалось в этом причудливом творении природы.

Мы подошли ближе и увидели, что к ветвям привязаны пестрые лоскутки — оторванные от одежды узкие полоски материи. Полуистлевшие, истрепанные северными ветрами, они трепетали, как оперение воздушного змея.

— А это зачем? — Володя тронул один лоскуток, покатал его в пальцах.

— Просьбы, благодарения, — пояснил я.

Вообще, на Кольском такого обычая я раньше не наблюдал. Священные деревья, украшенные ленточками, я видел вдоль дорог в Сибири и на Урале — и никогда прежде здесь. Видимо, бывавшие в тех местах туристы, почувствовав в этой сосне силу и мощь, решили отметить ее как умели. От этих следов присутствия человека даже настроение поднялось, на душе стало хорошо и легко.

— Поблагодарим за погоду.

Я поискал, от чего бы оторвать полоску ткани, но не нашел, и просто отрезал два небольших куска бечевы. Мы подошли к чудо-дереву и привязали их к ветвям.

— И на удачу! — добавил Володя.

Сверившись с картой, мы ушли с Афанасии и двинулись на юго-восток, к ручью Койнийок, из которого брала свое начало Собачья река.

Вначале ручей довольно долго узкой канавой идет по болоту. Володю беспокоило, что на подходе самое комариное время. Я разубеждал его, говоря, что, напротив, комаров на болоте меньше: во-первых, не любят запах багульника, а во-вторых, с открытого пространства их сдувает.

Волок поначалу был несложным. Открылось второе дыхание, несмотря на тяжелую поклажу, мы быстро продвигались вперед. Хорошо набитая тропинка вела по негустому просушенному солнцем лесу со светлым ковром ягеля по обочинам. Иногда среди травы попадались яркие пятна цветов: лиловая лесная герань, белые россыпи звездчатки, голубые куртинки незабудок, нежно-желтые головки лапландского мака и ярко-лимонные ястребинки.

— Маше понравилось бы.

— Изумрудовой-то? Не изумруды, так цветочки, — сострил Володя. К нему окончательно вернулся боевой дух.

“Стоит только всерьез от чего-то отказаться — и все сразу налаживается”, — весело думал я.

Тропа проходила через сосновую рощицу. Володя предложил остановиться, поискать грибов. Интуиция его не подвела: на опушке красовалось коричневыми шляпками семейство боровиков, таких больших, что дух захватывало.

— Щедра к нам сегодня природа. С одного гриба котелок супа будет.

— Погоди, не трогай! — Володя перехватил мою руку. — Странные какие-то грибы, тебе не кажется? Здоровые слишком. В июне — гриб размером с голову. Что-то с ними не так. Лучше не рисковать.

— Радиация, гигантизм живых организмов, — догадался я. — Мы же на балтийском кристаллическом щите: почвы на гранитах, развалы — вся земля фонит.

Володя смотрел на грибы и молчал. Я попытался его успокоить.

— Угрозы для человека это не представляет. Повышенный фон бывает везде: гранитные набережные, облицовка зданий, метро “Маяковская” в Москве — там родониты…

Разобравшись с искушением, покинули поляну с грибами-мутантами и двинулись дальше, не забывая поглядывать под ноги. Вскоре попалось семейство нормальных боровиков, маленьких и крепких. С похлебкой затеваться было лень, нанизали на прут, как шашлык, посолили и пожарили на костре. Получилось неплохо, суховато только слегка.

— А может, тот боровик священный был гриб?

— Возможно. Аномальный — точно. Шаманский.

— Это же не мухомор.

— Они не только мухоморы ели. У них целое меню под названием “разговорчивые грибы”. В зависимости от того, с каким духом собираются контактировать. Но мухоморы, конечно, самые популярные. Как у нас борщ.

— И тоже красные. Я слышал, когда их съешь, предметы кажутся то очень маленькими, то очень большими. Такой особый род галлюцинаций.

— Да, а потом алкалоид выводится из организма с мочой. Поэтому коряки, например, считают мочу мухомороеда ценным напитком. Обычно шаман выпивает ее сам или предлагает другим как угощение. Ну, будь здоров! — я протянул Володе кружку.

— Мухоморы… не ел?

Мы чокнулись и расхохотались. Закусить решили “Завтраком туриста” — цыпленком в собственном соку. Володя вспорол банку ножом, изучающее поковырял в ней вилкой.

— До чего костлявые консервы. И кто это такое производит? — Он вертел жестянку в руках, пытаясь прочитать этикетку.

— Только кости в костер не бросай, а то мишка любопытный, учует запах горелых костей и придет, — предупредил я его.

Володя все время боялся, что его ночью выгребет лапой медведь. Когда мы устраивались спать в палатке, ложились так, чтобы с одной стороны топор, а с другой — пиротехника. Опасения моего друга были небезосновательны. Однажды, идя уже по безлюдным местам, встали на ночевку. Уютно, безветренно, хороший подход к воде. Рядом был отмельный бережок, небольшой пляжик, на нем песчаный бугорок. Пошли на разведку посмотреть места — а в песочке выкопана берлога. Пришлось снова собраться и отойти километра на два. В другой раз заметили с утра рядом с палаткой маленькие сосенки все в коготках, и верхушки обломаны — медвежата играли. Мы спали — а они ходили вокруг.

Меня постоянно беспокоили ноги: сильно стер в первые сырые дни. Мозоли лопались, кровоточили, а теперь стали заметно припухать. Я решил попробовать полечиться мхом, нашел кустик молодого сфагнума, сорвал несколько верхних побегов и приложил на ночь тыльной стороной к ступням.

— Бактерицид, в войну для перевязок использовался.

Володя последовал моему примеру. И не зря: утром отеки спали, стало легче.

В свой первый серьезный поход я совершил типичную для чайника ошибку: отправился в узких джинсах и стер с непривычки промежность. Все горит, а идти надо. Хорошо, догадался напихать мха между ягодиц, иначе вообще не дошел бы. Если идешь в лес, не стоит забывать, что у тебя есть пятая точка. А то бывает, репеллентом с ног до головы побрызгаешься, одежду всю зальешь, лицо, руки — а задницу обработать забудешь. И тут узнаешь, что такое полная ж… огурцов. То есть комаров, мошки. Лес, он учит. Обычно с первого раза.

Скоро тропа вывела к болоту. Мы осмотрелись: обыкновенное сфагновое болото, чавкает, проваливается, но не настолько, чтобы его испугаться. Иными словами, легко проходимое. Не то что топяное: шагнешь и ухнешь по пояс.

Над болотом расстилался дурман. Ароматы были такие, что можно с ума сойти: стоячая вода, хвощи, багульник… Но мне они нравились. Огромные стрекозы хватали на лету комаров. Бордовыми бусинками на кочках темнела подснежная клюква. Прошлогоднюю я люблю даже больше — после морозов она мягче и чуть слаще.

— Странно, куда же птицы делись? — сказал Володя.

— Дождь будет, по гнездам спрятались.

— Нет, — возразил он, — их здесь вообще нет. Снег сошел давно, а ягоды нетронутые.

— Вот и замечательно. Пойду наберу немного. Витаминов хочется. —

Я взял армейскую кружку и направился к краю болота.

— Подожди, я с тобой, — попросился Володя. Не хотелось ему оставаться одному на берегу.

Мы оставили вещи на сухом пригорке и отправились за таежным лакомством. Перепрыгивая с кочки на кочку, мы старались держаться друг друга — это придавало уверенности. Так мы забрались довольно далеко и увидели узкую болотную речку.

Однажды мне уже встречалась такая речушка, и надо было перейти ее во что бы то ни стало. А как ты ее перейдешь, если твердого дна нет — ил, торф… Засосет, затянет, там же месиво, а не дно.

Я увидел, что в реке растет вахтб, трехлистное растение с мощной корневой системой. Она как сетка: шагаешь — корни под тобой прогибаются. Каждый шаг — сапог уходит до бедра. Идешь, как по гамаку, и все время страшно, что он прорвется — и ты нырнешь, утонешь. Оттуда ведь не вылезешь. Помню, я на четвереньки встал тогда. Воды, конечно, начерпал. Потом сразу разделся, порвал майку и сделал себе портянки.

— Это ведь наш ручей, Койнийок. Надо лодку сюда подтащить.

Мы повернули назад и, клюя по ягодке из кружек, поскакали по кочкам в сторону лагеря.

Неожиданно упал туман. Такой густой, что вообще не поймешь, с какой стороны заходили — то ли отсюда, то ли оттуда… Страшновато было в этом молоке посреди болота. Берега совсем скрылись из виду.

— Идиоты, мы не взяли компас.