Шестнадцать карт [Роман шестнадцати авторов]

На банкетке меня ждал тот, кому я одолжил свою обувь.

— Иван! — протянул он мне руку.

— Антон! — поздоровался я в ответ.

— Твои ботинки… — протянул он другую руку.

Еще одну руку навстречу я протянуть не мог, потому что в ней у меня были снимок и справка.

— Ну, что, Антон, — сказал Иван, поставив ботинки на пол, — одевайся, поедем лечиться народными методами. Заливать наши душевные травмы лекарствами.

— Куда поедем? — безучастным голосом спросил я. Мне было все равно, куда ехать. После посещения врача я потерял всяческий смысл жизни. Все мои устремления и желания теперь казались ничтожными. За всю жизнь я так и не сделал ничего важного и серьезного. И вряд ли уже успею, если судьба не предоставит мне случай.

— В клуб “Джокер”.

— В “Джокер”, так в “Джокер”! — лучшего предложения мне сейчас не мог бы сделать никто.

Напиться и забыться.

У дверей травмпункта нас ожидал черный “Хаммер”. Вездеход, а не машина.

Я забрался на заднее сиденье и уставился в снимок. Череп в полумраке салона походил на карту Земли из космоса. Эллипсовидный шар. А опухоль — как скопление облаков. Или даже на карту города, опоясанного кольцевой дорогой. Да хотя бы на карту Петербурга, сделанную нерадивым студентом, где на месте переносицы с впадинами глазниц и рта — береговая линия Финского залива.

Иван дал по газам. Я откинулся на спинку. Меня опять сразу затошнило.

— Хорошо едем, — заметил Иван, — но если ты знаешь какое-нибудь неплохое казино в Питере, можем поехать и туда. Мне все равно.

— Мне тоже уже все равно, — сглатывая тошноту, отвечал я.

Глава V

Иван Наумов

Охота

Иван Наумов (1971) — живет в Москве. Инженер-оптик, писатель. Автор книги “Обмен заложниками”, печатался в журналах “Полдень, XXI век”, “Если”, “Реальность фантастики”, “Дружба народов”. Повесть “Мальчик с саблей” вошла в шорт-лист Премии Белкина за 2010 г.

В самом сердце столицы, всего лишь в ГУМе от главной площади страны, не раскинулся — скорее разгромоздился мрачный и несуразный квартал. Перегороженные шлагбаумами проезды узкими ущельями разделяли угловатые серо-бурые здания. Тесные переулки с раннего утра до позднего вечера ежедневно превращались в непроходимый лабиринт, похожий на ловушку для тараканов. В теснинах переулков преобладал черный лаковый цвет пафосных лимузинов и грубый черный — служебных “Волг” с шишками мигалок на крышах. Нервные протяжные гудки и сиреневые кружева автомобильных выхлопов сплетались в тошнотворные узоры и медленно таяли между окнами верхних этажей.

Близость к Кремлю и всяким администрациям и министерствам ложилась на одну чашу весов при определении стоимости здешнего квадратного метра. На другую — узкие двери и затхлые лестницы, скрип рассохшегося паркета, бесконечные коридоры со стертыми до основы паласами, конторский шик по слегка устаревшим стандартам двадцатых годов прошедшего века. Поэтому самые разномастные фирмы и организации нашли приют в величественных каменных скворечниках между Никольской и Ильинкой. Страховые компании и чебуречные-рюмочные, антикварные лавки и колл-центры, мастерские гарантийного ремонта и агентства элитной недвижимости…

Соответственно и люд здесь обретался, что называется, разночинный.

С противоположных сторон в неприметном переулке появились двое. Они могли бы послужить живой иллюстрацией социального неравенства и расслоения постсоветского общества.

Первого едва можно было различить сквозь затемненное стекло удлиненного “БМВ” — лишь горбоносый кавказский профиль, не более. Пост охранника приветливо взмахнул полосатым шлагбаумом, впуская лимузин в тесный внутренний дворик.

Поворочавшись в неудобном фарватере, автомобиль пробрался в самый дальний конец загнутого аппендиксом двора. Над свежеобновленным крыльцом углового подъезда нависала сияющая в сумерках бескомпромиссным васильковым светом вывеска “ОХОТА-БАНК”. Вторая буква “О” была чуть светлее — не голубой, но блекло-синей, и несведущему прохожему (хотя какие прохожие во дворах со шлагбаумами?) могло прийти в голову, что буква эта когда-то пострадала и изготовитель вывески, готовя замену, просто не попал в цвет. Но любой специалист в области долгосрочных вложений капитала, инвестиций или депозитарного рынка усмехнулся бы, услышав подобную дилетантскую чушь. Цветовое решение этого логотипа стоило его владельцам немалых денег. Высветленная буква словно взлетала из общего ряда, расчетливо таяла в мировом эфире, оставляя в памяти стороннего наблюдателя надежный крючок.

Хлопнула дверца, мелькнул длинной полой кожаный плащ, и зеркальные двери банка проглотили припозднившегося посетителя.

А тем временем будку охранника безо всяких естественных для подобной ситуации сложностей миновал пешеход. Нерадивый страж словно бы и не заметил подозрительного человека в затасканной куртейке, вытертых джинсах и разношенных китайских кроссачах — то ли гастарбайтера, то ли просто опустившегося аборигена здешних мест. Человек по сложной траектории пересек двор между бамперами припаркованных машин и тоже свернул в синее марево к зеркальным дверям.

Такие разные люди, а каждому нашлось дело в “Охота-банке”…

Хранение и преумножение чужого капитала — работа сложная и ответственная. За несколько тысяч лет ростовщики и менялы изобрели бесчисленное количество способов превращать деньги в “деньги-штрих”, минуя товар или что бы то ни было еще. На каждую наживку испокон веков находилась своя рыбка, и даже в самые черные годы отдельных государств и целых цивилизаций люди, умеющие обращаться с одолженными деньгами, могли не беспокоиться за свое будущее. Ну, кроме самых невезучих, конечно.

Есть банки-трудяги — бесконечные очереди вьются в окошки коммунальных платежей, зашуганные операционистки, как шестирукие Шивы, жонглируют квитанциями и чеками, старушки-одуванчики подслеповато щурятся в непонятные бумаги и расписываются, не понимая за что. Здесь берут объемом, с миру по нитке.

Есть банки-болтуны. Из эфира, газет, с уличных плакатов белозубые счастливые клиенты дают понять всем прочим несчастливцам, через какие врата можно протоптать тропинку к стабильности, успеху и процветанию.

Есть банки-педанты, бахвалящиеся своей прусской негибкостью, выдающие собственные недостатки за фирменный стиль и гарантию надежности.

Банки-фокусники, прячущие средства клиента в черную шляпу и достающие то вдвое, то ничего.

Банки-эквилибристы, шагающие по туго натянутой проволоке валютных и биржевых котировок.

И есть банки-снобы. Мраморный блеск пустых холлов, чуть сонные менеджеры, приходящие в себя только при виде определенного количества нулей в платежном поручении, индифферентные начальники, всячески показывающие клиенту, что уж у их-то банка и без него все тип-топ…

“Охота-банк” переплюнул многих конкурентов своим интерьером. Скрытые за зеркальными дверьми апартаменты едва ли напоминали офисное помещение в понимании среднестатистического обывателя. Да и не ждали его здесь — среднестатистического…

Широкий коридор, украшенный кабаньими и лосиными головами, мимо стойки охраны вел в просторный зал — который, пожалуй, никак нельзя было назвать операционным. Низкие диваны, застеленные звериными шкурами, журнальные столики, украшенные инкрустациями на тему псовой и соколиной охоты, коллекция старинных ружей, развешенная по стенам, — все настраивало редких гостей на нужный лад: крупные суммы легче доверить богатым людям.

У боковой стены в большой витрине, подсвеченный с нескольких сторон, возвышался хрустальный клык — макет первого в Петербурге небоскреба. Банк входил в число акционеров этого амбициозного проекта. Пусть и не построили пока четырехсотэтажную махину, пусть и акций этих у банка — от силы один процент, но клиенты часто замирали перед блистающей конструкцией, разглядывая с тщанием выполненные мелкие детали и проникаясь масштабностью архитектурного замысла.

Собственно, этим помещением и заканчивалась “гостевая зона” банка. Но оба посетителя прошли глубже, гораздо глубже.

И теперь, едва войдя в председательский кабинет, понуро стояли рядом, как провинившиеся школьники пред очами грозного завуча.

Хозяин кабинета Андрей Валентинович Шерстобитов метал громы и молнии. Словно циркулем, шагами меряя кабинет из конца в конец по диагонали, он вел одностороннюю беседу, почти не позволяя подчиненным вклиниться с бесполезными оправданиями.

— Когда мы пригласили вас, господин Степанов, для участия в столь сложном и щепетильном деле, — председатель правления банка на мгновение остановился и направил на горбоносого обвиняющий перст, — то рассчитывали на получение высококачественных услуг.

— А что… — смуглокожему Степанову не хватило темпа, и фразу он закончить не успел.

— Покой клиента! Покой клиента и информация о том, что происходит вокруг него, — вот что было вам поручено. И если перед вашим носом в квартиру клиента беспрепятственно входит человек, а потом и выходит… И идет мимо вас… И уходит черт знает куда… А вы провожаете его печальным взглядом и остаетесь стоять как вкопанный… Никому не звоните… Почему?! Вряд ли вы разорвались бы надвое, чтобы и остаться у дома Багрова, и последовать за визитером, не так ли? Так почему же вы позвонили только через пять минут после его ухода?

— Я…

— Как квалифицировать подобное поведение? Есть очень четкие формулировки! Халатность. Преступное бездействие. Непрофессионализм.

— Я…

— Молчите? Потому что нечего сказать? Потому что сорвали операцию? Правильно молчите! По делу!

Шерстобитов повернулся ко второму посетителю.

— Давай-ка, Пашечка, еще раз и подробно. От и до.

Тот как-то неопределенно пожал плечами.

В каждой достаточно крупной фирме найдется такой безвозрастный Витя-Коля-Петя — tuttofare, мастер на все руки. Поменять предохранитель в микроволновке — или на электричке ночью отвезти в Люберцы миллион налом, прикинуться наивным клиентом и разведать предложения конкурентов — или посидеть с ребенком шефа, пока тот зависает в своих бомондах, — какая, в сущности, разница? Работа есть работа.

— Ну, значит, так. В квартире Багрова Вагиф… — Пашечка покосился на Степанова, тот только уныло кивнул в ответ, — нашел листок с его адресом. На бланке питерского журнала. Через редакцию я пробил, есть ли у них Антон, что за фрукт и где его искать в Москве. С утра подъехал в его гостиницу — дом колхозника, а не гостиница! Дождался, пока парнишка выйдет, двинул за ним. Понесло его куда-то в Братеево. Вышел из автобуса — и сразу во двор, а въезда с той стороны нету. Я только дом объехал, смотрю, журналист ногами в луже, башкой в сугробе, а какой-то гопник мимо меня — в руках сумка и бумажник с мобилой, во чудик, а? Ну, я его вдоль дома погнал, там гаражи, влево-вправо деться некуда, а дом длинный, в шестнадцать подъездов. Так аккуратно принял хлопчика на бампер, вышел, еще добавил пару раз, все забрал. Нехорошо же грабить гостей столицы, это же имидж города портит!

Излагая историю, Пашечка осмелел, раздухарился. Шерстобитов терпел, только пошел красными пятнами.

— Пока назад сдал, развернулся — а журналиста нет как нет. Порыскал, но бестолку. Зато на руках его паспорт, журналистское удостоверение, деньги, гостиничная карточка. Даже телефон. Только он разрядился и сдох, а при включении “пин” запрашивает. Ну, и шмотки, понятно.

— То есть все, кроме того, что нам нужно, — подытожил банкир.

— А что, если он карту просто выкинул? — подал голос Вагиф.

— Вот об этом даже помыслить не смейте, господин Степанов, — взъярился Шерстобитов. — Иначе ваш послужной список подойдет только для трудоустройства охранником на пункте приемки стеклотары.

— Кружу я, значит, по микрорайону, — Пашечка явно перешел к любимой части повествования, — теряю, прямо скажем, всякую надежду. И вдруг вижу — идет мужик в ботинках. У меня глаз натасканный, я их еще в доме колхозника на нашем журналисте приметил. Что, думаю, за лабуда? Один грабанул, а другой раздел? Беспредел какой-то! И что делать — за ботинками топать? Нет, думаю, посмотрю-ка, откуда этот тип взялся. Бегу, значит, через двор и упираюсь — в травмпункт! Сунулся внутрь — и вот он, наш родимый! Сидит, за затылок держится. Босиком, в одних бахилах!

Момент торжества дедукции миновал, и продолжал Пашечка уже тише, с виноватыми нотками в голосе:

— Устроился я на детской площадке, с час просидел, продрог. И тут подкатывает прямо к дверям броневик. А из него — ну, тот мужик, с ботинками. Я за руль — еле успел! Вышли они вдвоем, сразу в тачку и на выезд. Но я догнал их. Проводил слегка, потом отстал. Нормально, короче.

Шерстобитов не выдержал:

— И что же у нас — нормально? Где же критерий этой так называемой нормальности? Разве ты, Степанов, забрал у чертова картографа то, что мне было нужно? Разве ты, Пашечка, не упустил журналюгу из-под носа? Разве мы хотя бы на шаг приблизились к поставленной задаче? Так что же у нас нормально?!

— Не упустил, — обиженно пробурчал Пашечка.

Достал из кармана распечатку фотографии паршивого качества — черный “Хаммер” стоит на светофоре.

— По номерам пробили, определили хозяина. Такому на хвост садиться — можно и самому без хвоста остаться. Фигура видная, приметная, не потеряется. Иван Данилович Лепин. Криминальный авторитет по кличке Лепота. Аферы с недвижимостью, передел земельных участков, черный нотариат, охранное предприятие, рейдерские захваты. В общем, надо безопасников подключать. Нормально, разберемся.

Очередное “нормально”, видимо, переполнило чашу терпения банкира. Он стиснул зубы и выставил перед собой ладонь: молчите! Потом показал на дверь: убирайтесь подобру-поздорову!

Ожидая, пока закроется дверь, Шерстобитов сжал кулаки. Взглянул в зеркало — и отшатнулся. Что за жуткая гримаса! Ярость, брезгливость и высокомерие сморщили холеное, породистое лицо в отвратительную маску сатира.

Шерстобитов разминал пальцами складки в углах рта, пока губы не изогнулись в не менее отталкивающей и фальшивой эрзац-улыбке. Не то! Банкир напряг мышцы за ушами, словно натягивая перекореженную физиономию на болванку головы, стирая с нее какое бы то ни было выражение, превращая в безликое лицо манекена.

Потом осторожно сощурил один, затем другой глаз. Поймал положение, в котором морщинки разбегаются от уголков глаз мудрыми, добрыми лучиками. Подстроил брови, губы, подбородок. Совсем другое дело!

— “Охота-банк”! — сказал Шерстобитов своему вновь благочинному отражению — нестарому, уверенному в себе, снисходительно расслабленному топ-менеджеру. — Все в охотку!

Хохотнул, даже потянулся было к золоченому обрезу специальной книжечки “для мыслей”, чтобы записать шуточный слоган в анналы, но поленился.

Банкир прошелся по кабинету, нарочито шаркая по киргизскому ковру — джульхиру, с удовольствием ощущая, как пружинит под каждым шагом длинный ворс. Ковер занимал почти весь кабинет. В абстрактном и не слишком сложном рисунке Шерстобитов привычным глазом разглядел контуры островов, русло реки, черточки мостов. Вот, скажем, если здесь — Васильевский, а там — Каменный, то вот тут…

Но времени на медитацию и прочее безделье не было.

Да, задача усложнилась. Нежданно-негаданно, практически в последний момент. Из-за мистического стечения обстоятельств. Или не мистического?

Багрова изолировали от внешнего мира аккуратно, по всем правилам. Система геометров еще ни разу не давала сбоев. Одиночеству домоседа-картографа ничто не могло помешать.

Решили вопрос с собесом. Теперь ежедневную доставку продуктов в квартиру заслуженного ученого осуществляла умненькая и незаметная девочка из отдела безопасности “Охота-банка” — заодно понемногу разбираясь в залежах академического архива-свалки, фотографируя книжные полки, размещая там и сям прослушивающую аппаратуру. Клад был уже рядом — оставалось только войти, перевернуть ворох бумажек и забрать одну нужную.

И тут, откуда ни возьмись, появляется эдакий Антисусанин. Просто берет и приходит к Багрову в гости. Как будто туда действительно можно просто взять и прийти. А старый хрен дарит ему — тоже просто так! — некую карту.

Сегодня стало окончательно ясно: раз искомый предмет в квартире Багрова не найден, значит, питерский журналистишка является обладателем самого дорогого клочка бумаги в современном мире. И, видимо, не подозревает об этом. Значит, не надо паниковать. Найти его — не проблема. А дальше? Выменять? Выкупить? Выкрасть? Отнять? Всему свое время, ситуация сама подскажет.

— Кеша, — банкир приоткрыл дверь, — а забодяжь-ка мне кофейку, а? Двойной, как обычно.

— Конечно, Андрей Валентинович! — секретарь выскользнул из-за своего стола. — И… срочное письмо пришло — возьмете?

Шерстобитов кивнул, и в руку ему лег тяжелый, плотный конверт.

Банкир вернулся за рабочий стол, откинулся в кресле и только тогда посмотрел, откуда пришло письмо.

Бесстрастно-доброжелательные профили Викторий — целая полоска разноцветных королев. Смазанный кругляш почтового штемпеля. Такой знакомый обратный адрес.

Пальцы Шерстобитова вдруг зажили своей жизнью, заплясали, выронили конверт на сукно. Банкир зажмурился, отодвинулся от стола, попытался успокоить пульс и дыхание. Тщетно.

Вышколенный секретарь медленно приоткрыл дверь, осторожно неся серебряный поднос с дымящейся чашкой кофе и полудюжиной маленьких вазочек с сухофруктами, орехами, конфетами, как любил шеф.

— Потом! — рявкнул Шерстобитов. — Выйди!

Дрожащей рукой он выудил из кармана связку ключей. Стальные цилиндрики, целая гроздь — хитрые зазубрины, лазерная огранка.

Шерстобитов слепо потыкался в замок вмонтированного в стену сейфа, пока не подобрал нужный ключ. Вынул на стол кипу документов в разнокалиберных папках, отодвинул в сторону цветные пачки европейских и заокеанских ассигнаций.

Задняя стенка сейфа казалась цельной и неподвижной, но банкир уверенно нашарил малозаметный штырек, и металлическая пластина ушла вверх и вперед, под потолок сейфовой каморы. За ней открылось узкое потайное отделение. Что-то совсем не банковское, не офисное пряталось в полутьме. Не разглядеть.

Шерстобитов осторожно протянул руку вперед и утонул в сейфе по плечо. Пальцы соприкоснулись с округлой шершавой поверхностью камня. Нащупали бороздки расчертивших его линий. Ладонь будто свело судорогой, рука онемела в одно мгновение.

Нестерпимый ледяной жар хлынул в Шерстобитова сквозь подушечки пальцев, через запястье, прокатил волной от локтя к плечу, пробрался ростками в гортань, грудь, брюшину, морозным штыком вторгся в сердце.

— Сёй! — Из горла, словно перехваченного холодной птичьей лапой, вырвалось, выскользнуло, выскоблилось странное междометие. — Сёй! — повторил Шерстобитов. — Сёй!

И понемногу отпустило, оттаяло, развьюжило. Разбежались по телу, увязли и растворились прохладные искры, в полную силу вздохнули легкие. От кислорода, пусть и третьесортного — офисно-кондиционерного, сладко замутило.

Шерстобитов нерешительно вынул руку из сейфа. Вернул на место документы, закрыл внутреннюю, потом наружную дверцы. На секунду прижал ладонь к армированной стали сейфа.

— Я справлюсь, — просительно шепнул он. — Я обязательно справлюсь, не сомневайся!

Однако послание, столь взволновавшее банкира самим фактом своего появления, читать и даже вскрывать он не стал. Завтра, сказал себе Шерстобитов. Может быть, завтра.

И задвинул письмо под стопку неразобранной корреспонденции. Уголок так и не распечатанного конверта выглядывал из-под вороха деловых журналов, бухгалтерских отчетов, факсимильных распечаток — короткими строчками обратного адреса, почему-то без почтового индекса. Арглтон, графство Ланкашир, Великобритания.

Глава VI

Сулиман Мусаев

Вахид

Сулиман Мусаев (1974) — живет в Грозном. Филолог, редактор отдела прозы журнала “Вайнах”, прозаик. Печатался в газетах “Даймохк”, “Столица плюс”, “Нийсо”, “Горцы”, журналах “Вайнах”, “Орга”, “Нана”, “Дарьял”, “Мингитау”, “Луч”, “Дружба народов”, “Пролог”, в сборниках “Молодая литература Кавказа”, “Новые имена”, “Нохчийн дийцарш”.