Помоги проекту - поделись книгой:
Если верить Эрлиху, после его ухода в номере остались Есенин и Ушаков. Утром 28 декабря Эрлих вместе с Устиновой постучались к Есенину в номер, но на стук никто не ответил. Они обратились к коменданту Василию Назарову (сотруднику ГПУ), он открыл дверь отмычкой и впустил туда Устинову и Эрлиха, которые и обнаружили труп своего друга. Кстати то, что сам Назаров в номер заходить не стал, а вызвал милицию, наводит на определенные размышления. Можно предположить, что он знал, что произошло. Существуют показания его жены о том, что ее муж, чекист, 27 декабря пришел домой и лег спать, но неожиданно был вызван по телефону на службу. Поздно вечером Назаров вернулся и рассказал ей о смерти Есенина. Но, согласно официальной версии, на тот момент поэт был еще жив!
Несмотря на то что рядом с гостиницей располагались ГПУ и прокуратура, на место трагедии явился лишь участковый надзиратель Николай Горбов, составивший следующий акт: «…мною был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина в следующем виде: шея затянута была не мертвой петлей, а только правой стороны шеи, лицо обращено к трубе, и кистью правой руки захватила за трубу, труп висел под самым потолком и ноги были около 1 1/2 метров, около места, где обнаружен повесившийся, лежала опрокинутая тумба, и канделябр, стоявший на ней, лежал на полу. При снятии трупа с веревки и при осмотре его было обнаружено на правой руке повыше локтя с ладонной стороны порез на левой руке, на кисти царапины, под левым глазом синяк, одет в серые брюки, ночную рубашку, черные носки и черные лакированные туфли. По предъявленным документам повесившимся оказался Есенин Сергей Александрович, писатель, приехавший из Москвы 24 декабря 1925 года».
Под актом поставили свою подпись В. Эрлих, В. Рожественский, П. Медведев и М. Фроман (все литераторы). Этот акт просто поражает небрежностью и непрофессионализмом. Участковый не описал следы крови в номере, а они, по свидетельствам очевидцев, были повсюду: на полу, стенах, столе, не исследовал трубу отопления, состояние одежды. В газетах того времени упоминалось, что на столе лежало окровавленное лезвие. Но в акте о нем не упоминается. Не осмотрены и не описаны травмы на теле погибшего. А ведь лицо Есенина было изуродовано, левый глаз вытек, над ним был багровый синяк, под правой бровью глубокая, похожая на проникающую, рана, поперек лба справа налево шла глубокая впадина. На предплечье правой руки большая рваная рана. В подобных случаях при составлении акта обязательно должен присутствовать судмедэксперт, но в документах об этом нет ни слова.
При этом из акта Горбова никак нельзя заключить, что речь идет о самоубийстве. Понятые не видели труп в петле, но свидетельствуют об этом письменно. Позже Рожественский напишет, что видел труп на полу: «Прямо против порога, несколько наискосок, лежало на ковре судорожно вытянутое тело. Правая рука была слегка поднята и окостенела в непривычном изгибе. Распухшее лицо было страшным…»
По официальной версии, впадина на лбу появилась в результате длительного соприкосновения с горячей трубой отопления. Однако накануне вечером, по словам Эрлиха, Есенин был вынужден сидеть в зимнем пальто, так как в те дни не топили и в номере было холодно. Да и никак не сумел бы поэт взобраться на подставку от канделябра и повеситься на высоте около 4 метров, ведь Есенин был невысоким — 168 см, а высота подставки — около 1 метра 20 см. И самостоятельно накинуть петлю на шею он не мог. Даже если бы он делал это обеими руками — левой, с порезанными венами, и правой, с рваной раной — ему бы пришлось, как минимум, подпрыгнуть. Более того, кровь из ран поднятых вверх рук непременно попала бы на плечи и осталась и на стене.
Общеизвестно, что у повесившихся все мышцы расслабляются. Но у Есенина правая рука была согнута и таковой осталась в трупном окоченении, что возможно только в том случае, если он был повешен уже после смерти. Среди оказавшихся на месте происшествия одним из первых был уже упоминавшийся художник Сварог, который сделал зарисовки Есенина, лежащего на полу. На них четко видны следы насилия, травмы, явно насильственного характера, и разорванная одежда погибшего. Однако их проигнорировали. Более того — перед тем, как место трагедии было сфотографировано, номер и одежду привели в порядок.
Официальные объяснения причин травм у Есенина неубедительны и надуманы. На фотографии на шее Есенина четко горизонтальная странгуляционная борозда видна только на части шеи, что бывает при удушении жертвы сзади. При повешении полоса горизонтальной быть не может, и она отчетливее в стороне, противоположной узлу петли. Современные судмедэкспертизы пришли к выводу, что покойный в повешенном состоянии пребывал более 12 часов, что означает, что смерть Есенина наступила не утром 28 декабря, как заявлено официально, а 27-го. Кстати, у Светланы Есениной хранится документ на право наследования, в котором датой смерти поэта названо 27 декабря.
На место трагедии прибыл агент угрозыска Ф. Иванов, однако уголовное дело так и не было заведено. Смерть поэта посчитали самоубийством. И одним из самых весомых аргументов стало знаменитое прощальное стихотворение Есенина:
Приверженцы версии самоубийства рассматривают его как убедительное свидетельство упаднического настроя поэта и намерения свести счеты с жизнью. Близкий друг Есенина поэт Анатолий Мариенгоф в своих мемуарах делает вывод: «Есенинская трагедия чрезвычайно проста. Врачи это называли „клиникой“. Он и сам в „Черном человеке“ сказал откровенно: Осыпает мозги алкоголь. Вот проклятый алкоголь и осыпал мозги, осыпал жизнь».
Еще в 1922 году Сергей Есенин жалуется в письме своему поэтическому «наставнику» Клюеву: «Очень я устал, а последняя моя запойная болезнь совершенно меня сделала издерганным». В Америке, где он находился вместе с Айседорой Дункан, Есенин допивался до эпилептических припадков. Дункан тогда в газете «Геральд Трибьюн» писала в попытке хоть как-то обелить непутевого мужа и объяснить пьяные дебоши с крушением мебели в отелях: «Приступы душевного расстройства, которыми страдает Есенин, происходят не только от алкоголя… а также отравления крови от употребления „запрещенного“ американского виски, в чем я имею удостоверение одного знаменитого нью-йоркского врача, который лечил Есенина при подобных припадках в Нью-Йорке…»
Мариенгоф вспоминает, что в последний год жизни Есенин был «человеком не больше одного часа в сутки. От первой, утренней, рюмки уже темнело его сознание. А за первой, как железное правило, шли — вторая, третья, четвертая, пятая…» Некоторые из друзей и близких погибшего поэта сошлись во мнении, что его алкоголизм и послужил главной причиной преждевременного трагического ухода «в ту страну, где тишь и благодать». Правда, периодически Есенин пытался бороться со страшным недугом и ложился в больницу, где самые знаменитые врачи пытались его спасти при помощи всех мыслимых средств и способов, традиционных и новейших. Но, увы, их старания пропали втуне, помочь поэту было невозможно. Сам пациент, отвечая на вопросы при заполнении амбулаторной карты, в графе «Алкоголь» написал: «Много, с 24 лет». Там же безжалостный вердикт лечащего врача: «Delirium tremens. Белая горячка, halluc. (галлюцинации)». Однако многочисленные свидетельства, в том числе акт по вскрытию тела, указывают на то, что в день гибели Есенин пьян не был. В желудке была обнаружена субстанция, лишь слегка пахнувшая вином.
Казалось, к концу 1925 года решение «уйти» стало у Есенина почти маниакальной, навязчивой идеей. Он неоднократно пытался резать вены, заколоть себя ножом, ложился под колеса поезда, пробовал выброситься из окна. В то же время многие люди, тесно общавшиеся с Есениным в тот период, утверждают, что Есенин тогда прилично зарабатывал, имел множество планов, даже подыскивал себе квартиру в Ленинграде для переезда — о каком же настрое на суицид может идти речь?
Быть может, все-таки у кого-то была веская причина «убрать» поэта? Вспомним, что Есенин, с восторгом принявший приход советской власти, постепенно в ней разочаровывается. У поэта во время поездки в начале 1920-х годов по Западной Европе и Америке даже возникла мысль навсегда покинуть СССР. В США он начал писать пьесу в стихах «Страна негодяев», в которой очень хлестко, с сарказмом высмеивал лидеров революции. А по пути из Европы в Америку Есенин написал письмо в Берлин своему приятелю, поэту Кусикову, в котором открыто заявляет о своем категорическом неприятии советской власти: «Сбежал бы хоть в Африку».
Многих исследователей смущает тот факт, что Есенин незадолго до смерти лежал в психиатрической клинике.
Вот что пишет по этому поводу Светлана Есенина: «Сергей Александрович был абсолютно здоров. Это утверждала моя мама, ежедневно носившая ему обеды из дома. Все дело в том, что ему грозил трибунал». А трибунал означал расстрел. Пребывание в клинике, конечно, тяготило поэта, но это был единственный шанс на спасение в тот момент, временная отсрочка. 28 ноября сотрудники ГПУ явились в клинику и потребовали у П. Б. Ганнушкина выдачи опального поэта. Врач отказался, представив чекистам заключение, согласно которому «больной» «по состоянию своего здоровья не может быть допрошен в суде».
За месяц до смерти Есенин писал из психиатрической клиники своему другу Петру Чагину: «…Избавлюсь, улажу, пошлю всех… и, вероятно, махну за границу. Там и мертвые львы красивей, чем наши живые медицинские собаки». Приезд Есенина в Ленинград 24 декабря 1925 года власти могли расценить как шаг, предпринятый для оформления документов на эмиграцию.
Петербургский писатель и литературовед Виктор Кузнецов, являющийся одним из самых известных сторонников версии убийства Есенина (он написал книгу «Тайна гибели Есенина»), утверждает, что Есенин вовсе и не жил в гостинице «Англетер», где было обнаружено его тело. По его мнению, скрывавшийся в Ленинграде из-за опасения ареста поэт, по логике, жил у друзей, а не в гостинице, где его легко могли обнаружить. К тому же нет ни одного документа, подтверждающего, что Есенин жил в «Англетере» в декабре 1925 года. Более того, Кузнецов не без оснований полагает, что поэт стал жертвой заговора, а свидетельства «друзей» и очевидцев — лживы.
Кузнецов считает, что приказ о нейтрализации поэта отдал Троцкий. В качестве исполнителя называется имя революционера-террориста Якова Блюмкина. Об этом же написал и некий отставной майор Виктор Титаренко. По его словам, в молодости, где-то в 1976–1977 году, он встречался в поселке Ургау Хабаровского края с бывшим заключенным ГУЛАГа Николаем Леонтьевым, который говорил, что собственными руками застрелил Есенина и что к выполнению этого деликатного задания его привлек Блюмкин.
Изначально убийство в планы не входило. Предполагалось лишь избить поэта. Поводом послужила якобы любовная история, в которой тот был замешан. По словам Леонтьева, «в Питере в двадцатые годы выступала одна знаменитая певичка, и Троцкий был ее любовником. Однажды ему доложили о том, что молодой Есенин — ее тайный любовник. Это было для „демона революции“ буквально громом среди ясного неба. Он был обманут, оскорблен и возмущен. Терпеть такого Троцкий не пожелал и поручил Блюмкину проучить поэта. Как мне объяснил Блюмкин, перед нами стояла весьма необычная задача: „Набить Есенину физиономию и кастрировать. Сделать это очень аккуратно, без общественной огласки“. Получив такое указание, мы приступили к его исполнению. За Есениным немедленно было установлено негласное наблюдение. Все держалось в строгом секрете. Никто, кроме нас двоих, не должен был ничего знать. В Питере была гостиница „Англетер“, негласно подведомственная ЧК. Сюда мы и спланировали привести тайно Есенина, чтобы осуществить задуманное».
Далее Леонтьев подробно рассказал о том, как они хотели «проучить» любвеобильного поэта и чем это закончилось: «Зимним вечером мы с Блюмкиным пришли в гостиницу. Блюмкин хорошо знал Есенина раньше, поэтому, когда тот приехал в Питер, у Якова был повод обмыть эту встречу. В одном из номеров гостиницы мы втроем хорошо выпили, потом, вроде шутя, перевели разговор на женщин и начали Есенина подначивать, что он, мол, половой гигант, перед ним не устоит ни одна бабенка. Дай, мол, поглядеть на твое мужское достоинство, может, мы его отрежем и повесим в Кунсткамере для потомков. Мы, вроде полушутя, повалили его на кровать, задрали ему рубашку и начали расстегивать брюки. Несмотря на шутливый тон и немалое количество выпитого, Есенин, видно, понял нешуточность нашего намерения и, лежа на кровати, схватил с прикроватной тумбочки медный подсвечник и ударил им по голове ближе стоящего к нему Блюмкина. Тот повалился на пол, а Сергей, полусидя, замахнулся подсвечником на меня. Я знал, что Есенин физически крепкий мужик, частенько участвовавший в драках и умеющий за себя постоять. Оставшись с ним один на один, я испугался, выхватил наган и выстрелил. Он мгновенно замер, потом упал на спину и захрипел, выпустив из рук подсвечник, который, падая, задел лежавшего на полу Блюмкина. Тот вдруг пришел в себя, вскочил на ноги, схватил подсвечник и ударил им Есенина в переносицу. Он хотел в горячке ударить еще раз, но я вырвал у него подсвечник, закричав: „Хватит! Посмотри, что мы наделали!..“ Ведь приказа убивать поэта у нас не было, была команда по пьянке затеять драку, намять хорошенько бока и, по возможности, тайно провести кастрацию, о которой, он естественно, опасаясь позора, никому не скажет. Но теперь перед нами лежал труп, и не простого смертного, а скандально знаменитого российского поэта, хорошо известного и за рубежом».
Теперь перед убийцами встал вопрос о том, как им скрыть следы преступления. Леонтьев вспоминал: «Сначала мы растерялись: что делать? В любой момент в номер могли прибежать люди, слышавшие выстрел. Последствия для нас могли быть катастрофическими. Однако Блюмкин быстро сориентировался и принял решение: Есенина закатать в ковер — и на балкон. Если ворвутся чекисты, наша легенда такова: вот наши документы, у нас проходит оперативная встреча. Блюмкин как начальник захотел осмотреть мое табельное оружие. Доставая револьвер из-за пояса, я зацепил курком за ремень и произошел самопроизвольный выстрел в пол. Холодно? На несколько минут открывали балкон, чтобы проветрить комнату.
Вынеся закатанное в ковер тело на балкон, поставив подсвечник на место, заправив постель (кстати, крови на покрывале не было, пуля осталась в теле), мы заПёрли номер и вышли из гостиницы. На улице мы договорились, что Блюмкин едет в ЧК, по спецсвязи вызывает Троцкого, объясняет ему создавшуюся обстановку и согласует наши действия. Я же возвращаюсь в гостиницу и кручусь в фойе поближе к администрации, чтобы быть в курсе всех событий. В случае необходимости попытаюсь изменить ситуацию, если она станет неблагоприятной для нас. Однако все было тихо.
Несколько часов прождал я возвращения Якова. Он вернулся спокойным и деловитым. Мы вышли на свежий воздух, подальше от посторонних ушей.
По словам Блюмкина, Лев Давыдович был ошеломлен случившимся, но потом, подумав, сказал: „А это, наверное, даже к лучшему: нет человека — нет и проблем“. И дал указание: инсценировать самоубийство допившегося до ручки поэта Есенина. Для этого пригласить в номер администрацию гостиницы и обязательно понятых, составить акты, протоколы, медицинское заключение, проконтролировать быстрейшее „упакование“ тела поэта в цинковый гроб. Мертвого Есенина должно видеть как можно меньше людей. Тело срочно доставить в Москву. Сам же Троцкий на следующий день лично даст информацию в печать о самоубийстве неуравновешенного и психически надломленного поэта. Тем самым будет поставлена точка на попытках какого-либо расследования. В такой ситуации ни одна государственно — следственная структура этим делом заниматься не будет, а частное лицо, попытавшееся на свой страх и риск покопаться в деталях, может получить срок за недоверие к официальному заявлению: это политическая статья, чреватая тяжелыми последствиями».
Блюмкин с Леонтьевым немедленно приступили к выполнению инсценировки «самоубийства»: «Незаметно зайдя в есенинский номер, мы быстренько втащили с балкона труп и размотали ковер. На улице был сильный мороз, и тело, пролежавшее на балконе более четырех часов, сильно замерзло. Впопыхах, закатывая убитого в ковер, мы не подумали о руках, что было большой оплошностью. Одна рука Есенина была согнута в локте и прижата к животу, а у второй локоть был поднят, а кисть прижата к затылку. Как мы не пытались опустить руки, нам это никак не удавалось. Наконец меня осенило: я достал перочинный нож, закатал рубашку на той руке, которая была прижата к поясу, и перерезал локтевые сухожилия, после чего с усилием вытянул руку вдоль туловища. Потом передал нож Якову, который повторил этот прием, а плечевой сустав просто вывернул. Осмотрев комнату, мы не нашли, на чем повесить Есенина: ни на потолке, ни в стенах не было ни одного крюка. Правда, высоко под потолком проходила труба отопления, но достать ее со стула даже при моем достаточно высоком росте было проблематично, а Есенин был низкорослым. Мы порвали полотенце и перевязали локтевые раны, чтобы не запачкать сукровицей рубашку, и застирали место на груди, пропитанное кровью. Соорудив из тумбочки и стула лестницу, подняли тело к трубе и попытались сделать из есенинского ремня подобие петли, чтобы затолкать в нее голову покойника, но из этого ничего не получилось. Талия у поэта была узенькая, и, естественно, ремешок на брюках соответствовал ее размерам. Нам же нужно было завязать один конец на трубе узлом, а на другом сделать узел и петлю: длины ремня не хватало. Не придумав иного варианта, мы просунули ремень под трубу и, выведя конец на другую сторону, застегнули его на пряжку. Получился обыкновенный круг без всяких петель и удавок. Кое-как мы просунули в него голову трупа и развернули ее так, чтобы не было видно следов от подсвечника. Несмотря на то что подсвечник проломил Есенину лоб и переносицу, кровоподтеков почти не было, так как мы сразу выставили тело на мороз. Однако небольшой синяк был очень заметен, именно этим местом мы и постарались прижать голову к трубе. Трубы были раскаленные, и определить визуально неспециалисту, что это — синяк от удара или ожог — было достаточно сложно. Потом мы тихо покинули номер и гостиницу».
Рассказал Леонтьев и о том, как проходила экспертиза тела поэта и расследование обстоятельств его гибели: «Спустя некоторое время мы появились в гостинице уже официально и доложили администратору, что пришли по приглашению поэта Есенина к нему в гости. Естественно, появились любопытные. Далее всем было продемонстрировано висящее тело и объявлено, что поэт, надломленный жизнью, покончил жизнь самоубийством. Я вывел собравшихся из номера и пошел искать понятых. У Блюмкина в ЧК были свои, зависящие от него люди, на совести которых было немало грехов и которые были готовы мать родную продать, только бы остаться в живых. Вот их-то и привлек к следствию Яков. Было составлено два акта о смерти с разными результатами, два протокола обнаружения трупа и два медицинских заключения вскрытия тела. Это Блюмкин импровизировал на ходу. Один из них будет официально объявлен от имени правительства, другой как дезу можно через подставных лиц опубликовать в какой-нибудь оппозиционной газетенке. Она напечатает все это как настоящую правду: мол, странная и страшная история произошла с Есениным. После этого „расследования“ газетенку можно сразу прихлопнуть как печатный орган, враждебный пролетарскому государству.
Одна газета действительно напечатала „истинную правду“ о смерти Сергея Есенина: поэт перерезал себе вены в ванной петроградской гостиницы „Англетер“ и погиб от потери крови, оставив предсмертную прощальную записку. Этой версии некоторые люди больше поверили, чем официальной, может быть, из-за того, что газету власти тут же закрыли.
Подчиненные Якова сделали документы — комар носа не подточит, организовали подписи таких медицинских светил, что у простых смертных не должно было родиться никаких сомнений. Номер, в котором лежал мертвый Есенин, был под круглосуточной охраной. В течение дня, пока готовился гроб и все необходимое, в нем колдовал преданный Блюмкину похоронных дел мастер, убирая с тела поэта следы побоев и ран. Вечером в номер был занесен гроб со всеми атрибутами. Мы уложили в него Есенина, крышку забили, гроб вложили в обитый цинком ящик и вынесли из гостиницы. В утренних газетах было опубликовано правительственное сообщение, что большой русский поэт покончил жизнь самоубийством. Мы с Блюмкиным провожали гроб до Москвы и передали спецкоманде, занимавшейся похоронами государственных и высокопоставленных лиц». Так ли это было на самом деле, доподлинно не известно. Рассказ Леонтьева подтвердить никто не может: самого его уже давно нет в живых, а его личное дело в архивах ФСБ имеет гриф «Секретно».
В своей книге Виктор Кузнецов опубликовал немало интересных документов, среди которых — заключение эксперта Гиляревского. Во-первых, в акте нигде прямо не указывается, что Есенин покончил жизнь самоубийством. Навскидку заключение выглядит вполне корректным и профессиональным: «На основании данных вскрытия следует заключить, что смерть Есенина последовала от асфиксии, произведенной сдавливанием дыхательных путей через повешение. В давление на лбу могло произойти от давления при повешении. Темно-фиолетовый цвет нижних конечностей и точечные на них кровоподтеки указывает на то, что покойный в повешенном состоянии находился продолжительное время. Раны на верхних конечностях могли быть нанесены самим покойным и, как поверхностные, влияние на смерть не имели». Казалось, эксперт не выходит за рамки своей компетентности: есть повешение, есть смерть от асфиксии, а было ли это самоубийством или убийством, решать уже криминалистам. Гиляревский в тех обстоятельствах поступил честно настолько, насколько позволяла ситуация. Он даже сумел в акте сделать указание о том, что об этом деле следует молчать.
Как мы помним, очевидцы вспоминали, что левый глаз поэта вытек, — и то, что он более плоский в закрытом положении, заметно на фотографиях и посмертной маске. У Гиляревского же читаем: «глаза закрыты; зрачки равномерно расширены…». А на снимке правый глаз приоткрыт, закрыт только левый. Гиляревский, наперекор фотофактам, умышленно описывает несоответствующий действительности признак. Очевидно, что эксперт доступным ему способом дает понять, что ему самому пришлось «закрыть глаза» на все очевидные признаки, которые никак не вписывались в приглаженную версию о самоубийстве поэта. Читаем дальше.
Гиляревский зачем-то пишет следующее: «…рот сжат, кончик языка ущемлен между зубами…» При этом на фото, сделанном после того, как поэта вынули из петли, ясно видно, что рот приоткрыт, зубы не сжаты и языка не видно вовсе! Рот остался приоткрытым даже в гробу, так как мышцы после смерти расслабляются и окостеневают, именно поэтому, если у покойника не подвязать челюсть, его закрыть уже не удается. Снова напрашивается вывод, что Гиляревский, будучи человеком чести, умышленно, с риском для себя, вводит в документ нереальные обстоятельства в надежде на то, что невозможно на них не обратить внимания и что когда-нибудь, по прошествии смутных времен, это произойдет. Похоже, о себе самом пишет эксперт, что это он был вынужден «закрыть рот и прикусить язык».
Расследованием загадочного дела о смерти Есенина занимался и бывший старший следователь Эдуард Хлысталов. Следует оценить его мужество, он не побоялся «вынести сор из избы» и первым начать расследовать версию об убийстве Есенина. В своей публикации «Как убили Сергея Есенина» он выносит вердикт — поэт был убит: «Особым вниманием редакторов и издателей пользовались воспоминания друзей, знакомых, очевидцев, в которых те с упоением повествовали о пьяных куражах Есенина, прежних покушениях на самоубийство, об унижении им женщин, о лечении в психиатрических больницах. Упорно и методично формировали в народе убеждение, что он пьяница, дебошир, шизофреник, которому ничего не оставалось, как повеситься. Незадолго до гибели Есенин написал статью „Россияне“, которая никогда не публиковалась: „Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живем. Тяжелое за эти годы состояние государства в международной схватке за свою независимость случайными обстоятельствами выдвинуло на арену литературы революционных фельдфебелей, которые имеют заслуги перед пролетариатом, но ничуть не перед искусством…“ Желая объяснить причину его самоубийства, враги поэта пошли по простейшему пути и стали искать ответ в его собственных стихах, то есть заменили биографию житейскую биографией поэтической, которые далеко не всегда идентичны. Слова о смерти в стихах Есенина были использованы как свидетельские доказательства против него самого».
Самый знаменитый осведомитель охранки
Началась эта история в 1956 году, когда увидела свет книга знаменитого «невозвращенца» Александра Орлова (Лейбы Лазаревича Фельдбина) «Тайная история сталинских преступлений». Тогда же две скандально-сенсационные статьи опубликовал и крупный американский журнал «Лайф». Орлов утверждал, что это — «самый сенсационный <…> тщательно охраняемый секрет в чудовищной карьере Иосифа Джугашвили, вошедшего в историю под именем Сталина». Эта тайна якобы терзала душу «отца народов» и «обрекала на смерть любого, кого подозревали в проникновении в нее». Орлов попытался доказать, что Сталин являлся агентом царской охранки, профессиональным провокатором.
В 1936 году «невозвращенец» попал в автокатастрофу и больше месяца пролежал в одной из парижских клиник. Там его навещал двоюродный брат, заместитель начальника Украинского НКВД Зиновий Кацнельсон, который и рассказал родственнику эту историю. Получалось, что Сталин, готовя московские процессы, приказал Ягоде отыскать компромат на подсудимых, доказав, что они являются агентами охранки. Поначалу предполагалось, что такие документы будут попросту сфабрикованы, но Ягода действительно отправил одного из своих сотрудников в Ленинград — порыться в архиве царской охранки. То, что удалось «нарыть», передали в руки сотрудника НКВД Штейна, помощника начальника того отдела, который как раз и занимался подготовкой московских процессов. Просматривая полученные документы, Штейн наткнулся на небольшую папку. Оказалось, что она принадлежала заместителю директора Департамента полиции Виссарионову. В папке Штейн обнаружил анкету, к которой была прикреплена фотография… молодого Сталина! НКВДист решил, что это — некая реликвия, которая рассказывает о деятельности великого вождя в большевистском подполье, однако все оказалось не так просто. В папке лежали письма и рукописные докладные, адресованные Виссарионову, и написаны они были до боли знакомым Штейну почерком… Обнаруженные документы доказывали, что на самом деле Сталин являлся агентом-провокатором, сотрудником царской тайной полиции.
Перепуганный Штейн в течение нескольких дней прятал злополучную папку у себя в кабинете, а затем решил показать ее содержимое своему бывшему начальнику в НКВД, В. Балицкому, который жил в Киеве и считался очень влиятельной личностью в партии, руководил НКВД Украины.
Балицкий был потрясен. Он вызвал к себе своего заместителя, Кацнельсона, и вместе с ним старательно исследовал документы. Папка свидетельствовала, что Сталин действительно был агентом охранки на протяжении многих лет, вплоть до середины 1913 года. В эту тайну были посвящены командующий Украинским военным округом Якир и секретарь компартии Украины. Несколько позже Якир рассказал о «тайне Сталина» своему другу Тухачевскому, а тот «поделился информацией» с несколькими лицами, среди которых был заместитель наркома обороны Гамарник. Собственно, так и возник так называемый «заговор генералов» — посвященные в тайну люди в июне 1937 года были расстреляны… Документы же из скандальной папки просто пропали. Правда, Орлов предполагал, что одна из фотокопий документов попала в руки советского правительства накануне XX съезда, из-за чего Хрущев и поспешил отмежеваться от своего предшественника. Сам же Орлов стал единственным, кто знал о таинственных документов, и лишь через два десятка лет рискнул рассказать о них.
Конечно, Кацнельсон мог рассказать родственнику любой сенсационный бред. Имеет ли эта история под собой реальную почву?
Одним из самых весомых доказательств в этом деле считается некое «письмо Еремина», датированное 12 июля 1913 года. Гласности сей любопытный документ предала все в том же 1956 году дочь Льва Толстого, Александра, которая проживала в США. Письмо под регистрационным номером 2989 и грифом «совершенно секретно», адресованное начальнику Енисейского охранного отделения А. Ф. Железнякову, было написано заведующим особым отделом Департамента полиции полковником А. М. Ереминым, который курировал работу по РСДРП. В нем говорилось, что Иосиф Виссарионович Джугашвили — Сталин, арестованный в 1906 году, дал начальнику Тифлисского жандармского управления некие «ценные агентурные сведения». Спустя два года подобную же информацию получил начальник Бакинского охранного отделения, а по прибытии в Петербург Сталин стал действующим агентом городской охранки. И только после избрания Джугашвили в Центральный комитет партии (это произошло в Праге) он разорвал свои отношения с Охранным отделением. Именно копия этого письма и статья одного из биографов Сталина, И. Левина, как раз и оказались на страницах «Лайфа». Там значилось, что «Письмо Еремина» было вывезено белогвардейцами в Манчжурию, затем попало в США, к профессору М. Головачеву, который передал его русским эмигрантам. Левин, получив на руки столь скандальный документ, обратился за консультацией к бывшему жандармскому генералу А. Спиридонову. Тот, в свою очередь, подтвердил подлинность письма.
Однако этот документ вызывает ряд, мягко говоря, сомнений у людей, обладающих здравым смыслом и хоть немного знающих историю. Во-первых, автор письма почему-то называет Джугашвили, которого знал с 1906 года, его псевдонимом «Сталин», а не тем основным, под которым он был известен в партии, — «Коба». Во-вторых, в письме не выдержан ряд обязательных правил служебной переписки. Так, в нем не указан чин Железнякова, а отправитель вообще лишь поставил подпись, не указав вообще никаких своих данных. В-треть-их, скажите, зачем из Петербурга в какой-то заштатный городок Енисейск посылали письмо с такой информацией? Точнее, со скандальным утверждением, поскольку никакой полезной информации оно не несет. Тем более, что никто запроса по поводу ссыльного Джугашвили в Северную столицу не направлял: в этом случае письмо начиналось бы со слов «в ответ на ваш запрос сообщаю». В-четвертых, охранка берегла своих агентов, и даже в докладах в Министерство их имена не упоминались. Их заменяли клички и номера. И уж конечно, вся информация принималась только устно, и фотографий в личных делах подобных агентов никто не держал. Так почему же было сделано исключение для какого-то ротмистра из забытой Богом дыры? Предположим, что надобность в конспирации в данном случае отпадала, поскольку Сталин к тому моменту успел «стать в явную оппозицию правительству и совершенно прекратил связь с охранным отделением». Но тогда что же это за тайная полиция, если она не смогла заставить своего агента продолжать на себя работать?
Экспертиза странного письма дала еще более любопытную информацию. Оказалось, что Еремин возглавлял особый отдел департамента полиции с 1910-го по июнь 1913 года, а с 11 июня работал уже начальником финляндского жандармского управления. Тогда почему письмо датировано июлем? К тому же в журнале исходящей корреспонденции особого отдела департамента полиции за 12 июня 1913 года такой документ вообще не значится. Стоит заметить также, что все номера исходящей корреспонденции за этот период носят не четырех-, а пяти— и шестизначные номера (они начинались с № 930010.
Идем дальше. Порывшись в архиве Красноярска, эксперты обнаружили, что ротмистр Железняков в списке общего состава чиновников отдельного корпуса жандармов за 1913 год действительно значился. Вот только звали его не Алексеем, как указано в письме, а Владимиром. И он на деле вовсе не являлся начальником Енисейского охранного отделения. Железняков вообще не имел в жандармском управлении штатной должности! А начальником отделения был М. А. Байкалов. Почему же Еремин в письме «повысил» Железнякова в должности и к тому же обратился к нему «милостивый государь»? Чего ради полковник, заведующий особым отделом департамента полиции такого города, как Петербург, вдруг решил прогнуться перед обычным ротмистром из далекого уездного городка?
Следует сказать, что экспертиза скандального письма проводилась в 1956 году, когда обелять Сталина необходимости уже не было. Скорее, «отцы государства» обрадовались бы обратному, тем более, что и доклад-то о результатах экспертизы был закрытым и для чужих глаз не предназначался.
В июне того же 1956 года еще один американский журнал, «Est&Quest», опубликовал на своих страницах сообщение исследователя Ришара, посвященное истории «Письма Еремина». Оказалось, сей любопытный документ «всплыл» еще в 1934 году, а уже спустя три года владевшая им группа эмигрантов попыталась всучить его одновременно германской и японской разведкам, причем за весьма кругленькую сумму. Но японцы особой доверчивостью не отличались, поэтому провели свою экспертизу документа при помощи спецслужб и установили, что это — чистейшей воды фальшивка. Немцы, кстати, пришли к тому же выводу. Тогда эмигранты попытались продать письмо в 1938 году в Вене, а затем в Париже сделали попытку всучить его румынской разведке. Однако подобная макулатура никого не заинтересовала. Известный эмигрантский историк Б. И. Николаевский в 1945 году тоже имел дело с этим документом, признал в нем подделку и отказался его печатать. Попытка опубликовать «Письмо Еремина» во Франции в 1949–1950 годах также провалилась, поскольку издание сначала проконсультировалось со специалистами и брать фальшивку отказалось. Ни одна серьезная разведка на такой «сюрприз» не клюнула. Лишь в 1956 году «документом» заинтересовались американцы. Хотя тот же Николаевский и еще один историк, М. Вейнбаум, тогда предупреждали: письмо было сфабриковано. Кстати, Николаевский указывал, что Сталин никак не мог быть агентом Петербургской охранки хотя бы потому, что в 1909–1913 годах он не жил в этом городе дольше нескольких дней. Затем его арестовывали, а со своим сотрудником жандармы так не поступали бы. Самое большое, что допускает историк, это то, что Сталин сотрудничал с Охранным отделением в ранней молодости, на Кавказе, и что Еремину во время работы в Тифлисе стало об этом известно.
В июне 1956 года по поводу «Письма Еремина» высказался также один из бывших чиновников департамента полиции Николай Веселаго. Он также заявил, что подлинность письма вызывает у него большие сомнения.
Полковника Еремина он описывает как человека строгого, требовательного, формалиста. А значит, он просто не мог выпустить из Особого отдела «нестандартное» письмо со странной стилистикой.
Здесь следует упомянуть и мнение двух наиболее авторитетных американских советологов того времени — Дж. Ф. Кеннана и Э. Э. Смита. В 1966 году в своих письмах они утверждали, что подпись Еремина, которую «узнал» генерал Спиридович, на самом деле подделана. А письмо сфабриковано человеком, имеющим некоторое представление о существовавшей документации, располагавшим марками, бланками и печатями Енисейского ведомства и имевшем приблизительное представление о делопроизводстве. Правда, позднее Смит издал книгу «Молодой Сталин: ранние годы жизни окутанного тайной революционера» (1968), где уже называл «великого вождя» не просто информатором, а активным агентом охранки… Что ж, американская публика хотела скандальных сообщений, и советолог их ей предоставил… А вот Кеннан по этому поводу высказал искреннее сожаление.
Кстати, выяснилось, что подтверждение подлинности письма, сделанное бывшим генералом Спиридовичем, было очень своеобразным. Спиридович, которому на тот момент уже было без малого 80, просто написал, что данная бумага пропитана специальным розыскным «агентурным духом», что кавказцы подозревали, что в молодости Сталин выдавал своих сотоварищей охранке… И тут же отмахивается: мол, у них там, на Кавказе, из 10 человек девять — предатели, так чему удивляться. А опираться на шрифт тут вообще не приходится. «Верить надо содержанию письма, его внутреннему духу… Сталин предавал своих». Как говорится, комментарии излишни. Кроме того, Спиридович утверждал, что лично знал Еремина и потому опознал его подпись на письме. Общался бравый генерал и с офицером охранки по прозвищу Золотые Очки, который мог заниматься проблемой отношений Сталина и охранки и знать Кобу лично. Считалось, что Золотые Очки погиб во время революции, однако на самом деле он сумел бежать в Германию, обосновался в Берлине, взял фамилию Добролюбов и стал… пономарем в греческой церкви. Спиридович дал Левину, пытавшемуся доказать подлинность «Письма Еремина», рекомендательную записку к Добролюбову. Кроме того, генерал написал письмо своему другу В. С. Макарову, проживавшему в Нью-Йорке, в котором рассказал о визите И. Левина и о своем отношении к «Письму Еремина». По словам Спиридовича, выходило, что Еремин некоторое время работал начальником Тифлисского жандармского управления, завел собственную широкую агентуру среди социал-демократов, и в число его «сотрудников» вполне мог входить и Сталин. Мол, только о своем подчиненном Еремин мог так высказываться в письме. Кстати, Спиридович указывал, что летом 1913 года отмечалось трехсотлетие дома Романовых, царская семья путешествовала в сопровождении высших жандармских чинов, так что Еремин на самом деле, уже получив назначение в Финляндию, на несколько недель мог задержаться на своем прежнем посту. На деле же в письме четко прослеживалась мысль, что ему очень хотелось, чтобы «Письмо Еремина» оказалось подлинником, и потому он в это верил. И еще одно. Генерал не просто так согласился беседовать с Левиным. Фактически, это была услуга за услугу. Дело в том, что у жены Спиридовича были родственники в Америке, и потому чета хотела переехать туда. Но американские власти разрешения на въезд не дали. У них имелись сведения о том, что во время войны генерал посещал нацистскую Германию, тогда как сам Спиридович утверждал, будто в жизни никогда в этой стране не был. Левин поговорил с сотрудниками посольства и убедил их в том, что генерал говорит правду. В итоге, Спиридовичу и его жене были выданы вожделенные визы…
Левин предпринял попытку отыскать Золотые Очки, но оказалось, что человек по фамилии Добролюбов во время войны переехал в Висбаден. Левин отправился в этот город — и снова неудача. Настоятель Русской православной церкви в Висбадене сообщил ему, что никакого Добролюбова не знает и надгробия с такой фамилией на местном кладбище нет. Зато есть могила полковника запаса И. В. Добровольского, умершего в возрасте 65 лет в 1947 году. Этот человек действительно появился в Висбадене после Второй мировой войны и некоторое время исполнял обязанности пономаря в церкви. Таким образом, живого свидетеля связей Сталина с царской охранкой Левин так и не нашел. Кстати, как позже стало известно, Золотые Очки звали Иваном Васильевичем Доброскоком, родился он в 1882 году, позже сменил фамилию на Добровольского. В начале XX века Доброскок принадлежал к небольшой и очень влиятельной группе чиновников высшего и среднего звена департамента полиции. Члены этой группы принимали участие в революционной борьбе на стороне антиправительственных организаций и партий. Затем они были привлечены к сотрудничеству с полицией и стали секретными агентами. Наконец, все они порвали с революционной средой и перешли на официальную службу в департамент полиции.
Интересно, что в России о «Письме Еремина» открыто заговорили только в конце 80-х годов XX века. 30 марта 1989 года в «Московской правде» появилась статья «Перед судом истории», написанная профессором МГИМО, доктором исторических наук А. Арутюновым. Тот утверждал, что еще в 1961 году, работая в Центральном государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства, держал в руках документы, якобы свидетельствовавшие о связи Сталина с царской охранкой. Причем подлинник этого документа якобы находился в фонде департамента полиции Енисейского жандармского управления. На деле оказалось, что речь идет все о том же «Письме Еремина». Архивариусы быстро составили свой ответ по поводу этого сногсшибательного «открытия». Честно сказать, его язвительный, а местами издевательский тон был вполне оправдан. Оказалось, что никакого архивного «фонда департамента полиции Енисейского губернского жандармского управления» не существует не только в ЦГАОР СССР, но и вообще в природе. Соответственно, найти «Письмо Еремина» Арутюнов там никак не мог. В архивах фонда департамента полиции, которым некогда управлял полковник Еремин, такого письма не существовало. При этом каких-либо изъятий в листах дел тоже не обнаружено. К тому же в июле 1913 года Енисейского Охранного отделения… уже не существовало! Месяцем раньше в системе политического сыска была проведена реорганизация, в ходе чего был образован Енисейский розыскной пункт. Далее архивариусы приводили и прочие аргументы, свидетельствующие о том, что этот документ фальшивка. В конце письма его авторы подытожили: «…в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, высших органов власти и органов государственного управления СССР архивных документов, подтверждающих, что Джугашвили-Сталин являлся агентом царской охранки, не имелось и не имеется».
Казалось бы, в этом деле пора ставить точку. Однако ряд историков пытаются продолжить изыскания в этом направлении и старательно препарируют рассказ «невозвращенца» Орлова, хотя серьезные профессионалы его никогда не считали достоверным. Тем не менее, некоторые люди всерьез считают, что сотрудник ОГПУ, сбежав за границу, передал компрометирующие Сталина документы тогдашнему лидеру социал-демократов Гюисмансу. А тот, в свою очередь, «поделился» информацией с Хрущевым. Вот только почему он не известил о «темных страницах» в биографии «отца народов» всех членов партии?
Здесь следует отдельно упомянуть о самом Владимире Григорьевиче Орлове. Этот бывший военный следователь по особо важным делам при штабе Верховного главнокомандующего и член специальной оперативно-следственной комиссии («комиссии Батюшина») 1916 года, бывший начальник контрразведки Добровольческой армии в Одессе (1919) и разведывательной части Генерального штаба Добровольческой армии в 1919–1920 годах, действительный статский советник (это звание IV класса Табели о рангах, соответствующее воинскому званию генерал-майора, было пожаловано ему главнокомандующим Добровольческой армией генералом А. И. Деникиным) в 1929 году оказался замешанным в грандиозном международном скандале, разразившемся в Германии. Вскоре этого действительно крупного специалиста в области контрразведки и разведки Белого движения стали называть «королем фальшивок» и усадили на скамью подсудимых. Следует сказать, что одиночными фальсификациями он не занимался, а создал настоящую «фабрику фальшивок». Еще в 1920 году командование Добровольческой армии направило его за границу в качестве главы берлинской резидентуры. Однако средств на ведение агентурно-оперативной работы постоянно не хватало. В 1924 году штаб Врангеля и Русский общевоинский союз сократили и без того скромные выплаты Орлову вдвое, а спустя еще год финансирование вообще было прекращено. И тогда Орлов, не желавший сворачивать работу против большевиков, нашел выход. Он стал заниматься продажей и обменом агентурной информации на рынке западных спецслужб. И вскоре понял: сфабриковать пользующиеся повышенным спросом антисоветские фальшивки намного проще, чем добывать реальные сведения. Так берлинская квартира Орлова вскоре превратилась в «фабрику фальшивок», где массово изготавливались материалы, «подрывающие деятельность большевиков». У него были специальная картотека, штампы, печати и дубликаты самых громких фальшивок, среди которых оказались «Письмо Коминтерна» и директива о взрыве собора в Софии.
После громкого судебного процесса «идейный борец с большевиками» был приговорен всего к четырем месяцам заключения. Его даже из Германии (как лицо без гражданства) не выдворили. Правда, в итоге Орлову все же пришлось отойти от активной деятельности (репутация его все равно была загублена) и перебраться в Бельгию. А с началом оккупации «короля фальшивок» снова депортировали в Германию, где в 1941 году он был убит при невыясненных обстоятельствах. Стоит ли говорить о том, что все «документы», подтверждавшие работу Сталина на царскую охранку, прошли через руки ушлого «невозвращенца»? И пускай сделаны они были довольно топорно (что подтвердили данные целого ряда экспертиз), но шумиху вокруг имени и без того не пользовавшегося доброй славой «вождя народов» обеспечили. И она, кстати, не утихает и по сей день.
В 1992 году старая история получила продолжение — теперь уже стараниями автора книги «Взлет и падение Сталина» Волкова. Он упоминал о том, что однажды в разговоре с писателем И. Стаднюком Молотов упомянул: Сталин в свое время действительно был внедрен в охранку по заданию партии. И состоялась сия беседа в 1989 году. Все бы ничего, да вот только к тому моменту Молотов был покойником уже три года, а Стаднюк вряд ли подрабатывал экстрасенсом и брал интервью у загробных обитателей.
В общем, выходит, что и история, рассказанная Орловым, и «Письмо Еремеева» — обычная «утка», попытка заработать на сенсации, и не больше. Так что пора перестать искать черную кошку в темной комнате и не приписывать Сталину лишних грехов. Ему и так есть за что отвечать…
Заговор против «азиата в тапках»
Еще в июле 1936 года всем парторганизациям СССР было разослано закрытое письмо ЦК ВКП(б), в котором И. Сталин критиковал членов партии за отсутствие бдительности и заявлял, что нынешними врагами государства являются «троцкистские агенты японской и германской разведок». Это был очередной сигнал главе НКВД Николаю Ежову, ласково прозванного вождем Ежевичкой. И тот не заставил себя ждать: маховик репрессий раскрутился на полную мощь. Именно при Ежове появились так называемые разнарядки, где указывалось число людей, которых необходимо было арестовать, а потом либо расстрелять, либо отправить в лагерь. При нем же, чтобы ускорить «судебный процесс», начали действовать и пресловутые «тройки». Об особой старательности этого главы НКВД свидетельствовали такие факты: если в 1934–1935 годах при его предшественнике Г. Ягоде арестовали 260 тысяч человек, то Ежевичка за 1936–1937 годы бросил в тюремные застенки 1,5 миллиона, половину из которых расстреляли. Началась подлинная вакханалия арестов, которая серьезно коснулась и Красной армии. Погибли маршалы, командующие военными округами и корпусами, командиры дивизий, полков, батальонов.
Удар, нанесенный по командному составу армии, был не случаен. Внутриполитическая обстановка в стране во второй половине 1930-х годов вызывала у Сталина определенные опасения в отношении позиции крупных военачальников. А ведь они еще со времен Гражданской войны имели высокий авторитет в народе и армии. Их отличали высокий профессионализм и независимость суждений. К примеру, они открыто критиковали выдвиженцев Сталина — К. Е. Ворошилова, С. М. Буденного, Е. А. Щаденко, Г. И. Кулика и других, которые не понимали необходимости реформирования и создания современной боеспособной армии. Нелестно отзывались они и о самом «вожде народов». В частности, М. Тухачевский называл Сталина не иначе как «азиатом в тапках».
«Вольнодумство», которое позволяли себе высшие военные чины, вызывало у генсека раздражение, подозрительность и опасения, что армия может проявить колебания в поддержке проводимого им курса. Отсюда и стремление убрать из нее всех тех, кто вызывал у вождя и его ближайшего окружения хоть малейшие подозрения. Сталин вообще всегда опасался образованных, самостоятельно мыслящих людей. К числу таких относился и блестящий полководец маршал М. Тухачевский, которого партийная верхушка за глаза называла «советским Бонапартом» и «умником».
Первыми были арестованы комкоры Примаков и Пут-на. Им было предъявлено обвинение в принадлежности к боевой группе троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации. Сначала Путна заявил, что не является членом этой организации и ничего о ней не знает. Однако уже через пять дней, на допросе 31 августа, и на очной ставке с Радеком 23 сентября он признается, что состоял в ней с 1926 года. Из дела Примакова видно, что тот держался в течение 9 месяцев и категорически отрицал свою причастность к заговору. Комкор признавал лишь то, что велись разговоры о непригодности Ворошилова. Но уже 21 мая 1937 года он, отвечая на вопрос следователя, кто возглавлял заговор, сказал: «Якир и Тухачевский… Осенью 1934 года я лично наблюдал прямую прочную связь Тухачевского с участниками заговора Фельдманом, Ефимовым, Корком, Геккером, Гарькавым, Аппогой, Розынко, Казанским, Ольшанским, Туровским. Эта группа и есть основной состав заговора».
В течение второй половины мая 1937 года были арестованы все остальные обвиняемые из этой группы. По данным следствия, Корк и Фельдман дали признательные показания уже на первых допросах. Некоторое время сопротивлялись Якир и Уборевич. Последний очень неохотно отвечал на вопросы следствия.
Переворот якобы был назначен на первомайские праздники, потому что перемещения войск, в том числе и в столице, в эти дни не могли вызвать подозрений. В Кремле было принято решение отправить Тухачевского во главе делегации в Лондон на коронацию Георга VI. Это вроде бы усыпило бдительность маршала и стало причиной переноса сроков выступления заговорщиков. Есть сведения, что последний раз Тухачевский появился на людях 28 апреля 1937 года на приеме в американском посольстве. По другим данным, маршал был 1 мая на Красной площади на трибуне для высшего командования Красной армии. Его окружала глухая стена молчания, и даже маршал Егоров не поприветствовал Тухачевского. Видимо, в этот момент он все понял и покинул трибуну…
11 мая 1937 года советские газеты поместили официальное сообщение о новых назначениях в Наркомате обороны СССР. М. Н. Тухачевский был снят с должности первого заместителя Наркома и назначен командующим войсками Приволжского военного округа. Когда же ему стало известно об арестах Корка и Фельдмана, по свидетельству очевидца, он тихо произнес: «Какая-то грандиозная провокация». Некоторые исследователи утверждают, что маршал даже писал по этому поводу Сталину, но тот не ответил.
Тухачевский отправился к новому месту службы и 22 мая 1937 года прибыл в Куйбышев, где располагался штаб Приволжского военного округа. В этот же день его пригласили в обком партии. Там, в кабинете первого секретаря, Тухачевский был арестован. При обыске у него изъяли ордена, маузер, ружье, семь шашек, бинокль и стереотрубу. 24 мая бывший маршал под конвоем был доставлен в Москву. На допросах 25 и 26 мая он заявил: «…признаю наличие антисоветского заговора и то, что я был во главе его. Участие в нем принимали: Фельдман, Алуфузо, Примаков, Путна и др., о чем я подробно покажу дополнительно». В своих дальнейших показаниях
Тухачевский пишет, что он был не доволен своим положением в Наркомате обороны. Тогда и появилась мысль с помощью давнего своего сослуживца Фельдмана, возглавлявшего кадровую работу, отобрать группу лиц высшего комсостава, которая могла бы обеспечить большее его влияние в армии. Цель заговора — захват власти в армии, а вдохновителем его был Енукидзе.
Существовали ли на самом деде такие показания, утверждать трудно, поскольку многие факты и документы в деле маршала Тухачевского отсутствуют. Сейчас утверждают, что к подследственным применялись методы физического воздействия, с помощью которых у них «выбили показания, заставили писать под диктовку». Но нет никаких сведений, что их пытали или били. Да и не стоит забывать, что все арестованные военачальники были людьми отнюдь не робкого десятка, прошли не одну военную кампанию, были награждены боевыми орденами. А вот методы морального воздействия (угроза, шантаж, унижение) использовались. Сохранилось свидетельство очевидца, который утверждал: «Лично я видел Тухачевского в коридоре дома № 2, когда его вели на допрос к Леплевскому. Одет он был в прекрасный серый штатский костюм, а поверх него был надет арестантский армяк из шинельного сукна, а на ногах лапти. Как я понял, такой костюм на Тухачевского был надет, чтобы унизить его».
Арестованные, безусловно, хорошо понимали, с кем имеют дело. 18 февраля 1937 года застрелился Серго Орджоникидзе, а 31 мая того же года — Ян Гамарник. Накануне этому видному государственному и военному деятелю передали слова Сталина: «Пусть выбирает — либо ему самому быть судимому вместе с другими заговорщиками, либо судить их!». Гамарник свой выбор сделал.
Несмотря на признание в организации заговора, Тухачевский всячески отрицал обвинения в шпионаже. Неужели костоломы из НКВД не смогли выбить из него таких показаний? А может быть, таким образом он хотел сохранить себе жизнь? Вряд ли… В то время не только в СССР, но и в других странах за попытку государственного переворота полагалось лишь одно наказание — смертная казнь. Видимо, маршал признал только то, что действительно планировал сделать в Красной армии. Почему же тогда официально было объявлено, что заговорщики работали на иностранные разведки? Ответ лежит на поверхности. Красная армия для советского человека всегда была символом, олицетворением могущества страны. А тут выходило, что армия, призванная защищать свое государство, участвует в заговоре против того же государства. Сталин и его приближенные не могли этого допустить. Куда проще, посчитали они, объявить народу произошедшее банальной изменой и предательством.
Сегодня историки говорят о том, что компромат о сотрудничестве М. Тухачевского с Германией был сфабрикован гитлеровскими спецслужбами, как об установленном факте. В 1956 году об этом поведал и Н. С. Хрущев. А было это организовано следующим образом. В декабре 1936 года шеф германской секретной службы безопасности (СС) Р. Гейдрих был вызван к Гитлеру с очередной разведывательной сводкой по Советскому Союзу. Перед этим он обсуждал очень интересный вопрос с начальником военной разведки (СД) Канарисом. Дело касалось возможности попытаться «обезглавить Красную армию», скомпрометировав группу ее высших офицеров и прежде всего маршала Тухачевского. Сведения о якобы зреющей измене в Красной армии были получены СД от бывшего генерала русской царской армии Н. Скоблина, активного врага советской власти, проживавшего во Франции.
В штаб-квартире гестапо Гейдрих потребовал к себе А. Науйокка, руководителя подразделения, занимавшегося изготовлением фальшивых документов. Суть замысла состояла в изготовлении письма за подписью Тухачевского. Текст его с определенностью должен был указать на то, что сам маршал и кое-кто из его коллег состоят в тайной связи с некоей группой немецких генералов — противников фашистского режима. Якобы те и другие замышляли захват власти в своих странах. Досье с фотокопиями документов, будто бы похищенных из архивов СД, собирались передать русским. В нем должны содержаться несколько писем, донесений и служебных записок немецкого сотрудника разведки, который занимался расследованием связей представителей немецкого штаба Верховного главнокомандования и Красной армии. По замыслу немцев, это должно было скомпрометировать не только Тухачевского, но и его соратников, чьи имена фигурировали в досье. К нему же должны были быть приложены и записи якобы тайно подслушанных телефонных разговоров. Так началась подготовка грандиозного политического подлога. Все делалось в строжайшей тайне специально организованной оперативной группой.
В дальнейшем эта информация через чехословацкого посланника в Берлине Маетны была доведена до тогдашнего президента Чехословацкой республики Эдуарда Бенеша. Аналогичная информация, стараниями немецкой разведки, дошла и до военного министра Франции Э. Даладье. Последний обратился за разъяснением к руководителю советского посольства в Париже. Франция была очень обеспокоена подозрительными связями между немецким вермахтом и командованием Красной армии. Начался завершающий этап операции. В Прагу был направлен ответственный сотрудник СД. Он вошел в контакт с лицом, приближенным к Бенешу, которому сообщили, что существуют документы, обличающие маршала Тухачевского в его причастности к заговору. По воспоминаниям У. Черчилля, президент Чехословакии Бенеш немедленно информировал обо всем, что ему стало известно, И. Сталина. Специальный курьер из Москвы приобрел «секретное досье» за сумму в 500 тысяч марок. Оно срочно было доставлено в Москву.
Видимо, сфабрикованные немецкими спецслужбами материалы послужили еще одним удобным «основанием» для обвинения в заговоре и измене высшего командного состава Красной армии, хотя нет точных данных, что именно эта авантюра сыграла решающую роль в судьбе маршала Тухачевского и его сподвижников. Скорее всего, она лишь ускорила трагическую развязку. Правда есть одно существенное «но»: следов так называемой «красной папки» никак найти не удается. Не фигурировала она и на процессе 1937 года. Асс советской разведки П. Судоплатов в своих мемуарах об этом пишет так: «Если бы такие документы существовали, то я, как заместитель начальника разведки, курировавший накануне войны немецкое направление, наверняка видел бы их или знал об их существовании». Не всплыли эти документы и во время реабилитации Тухачевского при Хрущеве.
Что касается заговора, то и без всяких чешских посредников по каналам советской разведки регулярно поступали донесения о готовящемся перевороте в Красной армии. Еще после окончания Гражданской войны разведка Врангеля подготовила аналитическую записку, где Тухачевского называли российским Наполеоном, который может возглавить заговор по свержению советской власти.
Существует интересная версия ветерана германской дипломатии, бывшего сотрудника рейхминистерства иностранных дел Пауля Шмидта-Карелла, опубликовавшего ряд книг по истории Второй мировой войны и очень хорошо осведомленного о тесном закулисном сотрудничестве Германии и Советской России в предвоенные годы. Он утверждает, что М. Тухачевский мог бы претворить свой замысел в жизнь еще в начале 1930-х годов. В 1932 году заместитель наркомвоенмора Я. Гамарник предложил создать на Дальнем Востоке коллективные хозяйства, укомплектованные военнослужащими. Шмидт писал: «К 1936 году это была боевая сила из десяти дивизий со своей структурой, практически независимая от системы управления Красной армии… Это было идеальным орудием в руках генерала, имеющего политические амбиции». Этим «генералом» и стал умный и честолюбивый Тухачевский. Действия молодого маршала немецкий историк объясняет не только личными амбициями, считая, что решающим мотивом для военной оппозиции была внешняя политика Сталина. Тухачевский и его единомышленники якобы пришли к убеждению, что политический и военный союз Германии и Советского Союза неизбежен и предопределен историей. Известно, что маршал заявлял: «Я уверен, что Гитлер — спасение для нас всех». Он, как и его товарищи, считал, что, объединив свои усилия, две сильные державы могли развернуть успешную борьбу против «загнивающего Запада». В немецких архивах есть сведения о том, что в Германии тоже были сторонники этой идеи…
Отправившись весной 1936 года в Лондон на коронацию короля Георга VI, Тухачевский сделал остановку в Берлине. По версии некоторых историков, здесь он провел переговоры с генералами рейхсвера. Маршал пытался получить от них гарантии того, что Германия не начнет «поход на Восток» в случае выступления советских военных против Сталина. Очевидно, и переговоры, и неординарные высказывания Тухачевского в адрес вождя, которого он образно называл «азиатом в тапках», не прошли незамеченными германской разведкой. Но у Гитлера, как известно, были совсем другие планы в отношении СССР. Фюрер и к собственному генералитету испытывал недоверие. (Как известно, первый заговор против него сложился еще в 1938 году, но устранить Гитлера не удалось.)
Некоторые современные исследователи утверждают, что причиной ареста «красных маршалов» стала осведомленность И. Уборевича и М. Тухачевского о содержании секретной папки И. Сталина, обнаруженной в личном архиве Менжинского. Она раскрывала тайну биографии генсека, т. е. его работу в качестве агента царской охранки. Существует гипотеза, что Уборевич, командующий Киевским военным округом Якир и начальник Главного управления Красной армии Фельдман опрометчиво сделали несколько фотокопий «Письма Еремина», в котором описывалась вся карьера Джугашвили в охранке. Однако документальных подтверждений тому нет.
Заседание Специального судебного Присутствия Верховного Суда СССР состоялось 11 июня 1937 года. На нем председательствовал армейский военный юрист В. В. Ульрих. В состав суда входили восемь крупных советских военачальников: маршалы Буденный и Блюхер, командармы Алкснис, Шапошников, Дыбенко, Белов и Каширин, комиссар Горячев. На скамье подсудимых сидело тоже восемь не менее известных в стране и армии людей: маршал Тухачевский, командармы Уборевич, Якир, Корк, комкоры Эйдеман, Фельдман, Примаков и Путна. Подсудимым в деле о «заговоре в РККА» разъяснили, что дело слушается в закрытом порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 года. Это означало, что участие защитника в судебном процессе исключается, а приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
Сохранилось свидетельство командарма И. Белова, расстрелянного год спустя: «Такого ужаса в истории цивилизации не было. Они все сидели как мертвые. Я даже усомнился — они ли это? Они вот так сидели — напротив нас: Уборевич смотрел мне в глаза… А Ежов бегал за кулисами, все время подгонял: „Все и так ясно, скорее кончайте, чего тянете…“»
Стенограмма процесса содержала всего несколько страниц, свидетельствовавших о примитивности разбирательства, хотя обвинения были многочисленными и тяжкими. В своих показаниях подсудимые заявили о своей горячей любви к Красной армии и Отечеству. Обвинения в шпионаже, вредительстве, принадлежности к антисоветскому правотроцкистскому центру военные командиры не признали. Когда они пытались что-то разъяснить, Ульрих обрывал: «Вы не читайте лекций, а давайте показания». Однако подсудимые продолжали утверждать, что они правы: армия требует реформ, будущее принадлежит крупным танковым формированиям, ударной авиации и массированным десантам. Они признавались лишь в том, что вели разговоры об отстранении К. Е. Ворошилова от армейских дел. В тот же день вечером 11 июня 1937 года Ульрих огласил приговор: признать всех подсудимых виновными в нарушении воинского долга и присяги, в измене Родине и Рабоче-крестьянской Красной армии. Суд постановил: всех подсудимых лишить воинских званий и наград и приговорить к расстрелу.
Приводили приговор в исполнение во внутреннем дворе здания НКВД. По некоторым данным, командовал расстрелом маршал Блюхер. Он был бледен и выглядел растерянным. Привычная для него уверенность в себе исчезла без следа. Взревели моторы мощных грузовиков, которые своим ревом должны были заглушить звуки выстрелов. Обреченных выводили по одному. Они умирали молча. И лишь Иона Якир за мгновение до расстрела воскликнул: «Да здравствует партия! Да здравствует Сталин!» (Возможно, это была попытка спасти свою семью. Но она оказалась тщетной: после расстрела военачальников начались аресты их родственников.) И если где-то существует тайное захоронение расстрелянных, то его по праву можно назвать братским. Только вот беда — ни могилы, ни надгробья нет. В один день, а может, и в один час, был уничтожен цвет Красной армии без следа.
К участию в процессе не были допущены не только адвокат, но и прокурор, и свидетели. Для чего же было затеяно это жестокое и циничное судилище, ведь приговор был известен заранее?
«Этим дуракам казалось, что мы такие слепые, что ничего не видим. Они, видите ли, хотят арестовать правительство в Кремле. Они хотят в Московском гарнизоне иметь своих людей и вообще поднять войска. Они полагали, что никто ничего не заметит, что у нас пустыня Сахара. Оказалось, что мы кое-что видели. И вот эти невольники германского рейхсвера сидят теперь в тюрьме и плачут… Политики! Руководители!» — ликовал Сталин.
Существовал ли на самом деле «заговор военных» или это досужие домыслы и провокация? В многострадальной и героической истории СССР накопилось за последнее столетие много тайн и загадок. Элементарная логика подсказывает, что такая версия имеет полное право на существование.
31 января 1957 года Военная коллегия Верховного Суда СССР определила: приговор Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР от 11 июня 1937 года в отношении Тухачевского, Корка, Якира, Уборевича, Путны, Примакова, Фельдмана и Эйдемана отменить и настоящее дело за отсутствием в их действиях состава преступления прекратить. Все советские военачальники были полностью реабилитированы — к сожалению, посмертно.
Странные события на сталинской даче
Смерть вождя СССР до сих пор не дает покоя исследователям. И это не удивительно: уж слишком много обнаружилось несоответствий в свидетельствах очевидцев тех событий.
В 2002 году газета «АиФ» опубликовала рассказ Геннадия Коломейцева, одного из сотрудников Ближней дачи, который работал там вплоть до кончины вождя. Если верить его словам, Сталина обнаружили уже мертвым. Но внезапная смерть «отца народов» была очень неудобна тем, кто сам планировал стать у руля государства, так что в течение следующих четырех дней на даче под контролем врачей находился один из двойников Иосифа Виссарионовича.
Воспоминания еще одного человека — Павла Ивановича Егорова — тоже никак не совпадают с данными официальных документов. И к его словам как раз стоит прислушаться, поскольку Егоров работал в охране Сталина с весны 1951 года, а с осени 1952-го по март 1953-го вообще входил в число 24 ближайших «выездных охранников» вождя.
Согласно рассказу Егорова, 1 марта 1953 года он заступил на пост № 6 на даче в Волынском в 12.00. Охранники вне дома менялись каждые два часа, т. е. Егоров дежурил с 12.00 до 14.00, с 16.00 до 18.00, с 20.00 до
22.00 и с 24.00 до двух часов ночи 2 марта и был непосредственным свидетелем трагедии, произошедшей на правительственной даче. Пост охранника находился как раз напротив Большой столовой, где, по официальной версии, Сталина и хватил удар. С поста помещение прекрасно просматривалось, поскольку в столовой никогда не зашторивали окна и свет в ней горел почти постоянно. Между 01.00 и 02.00 2 марта к Егорову подошел первый заместитель «выездной охраны» Старостин и поинтересовался, не видел ли тот движения в Большой столовой. Егоров сказал, что нет. Тогда Старостин приказал сразу же сообщить ему, если Сталин появится в помещении. Еще минут через 2 °Cтаростин снова появился и посетовал, что не знает, как поступить: в это время вождю обычно подавали чай с лимоном, но в тот день хозяин дачи никого не звал. А заявиться к Сталину без его личного распоряжения никто не рисковал.
Егоров сменился утром 2 марта, а затем отдежурил еще сутки с 3-го на 4 марта. И только снова сменившись, дома по радио услышал, что у Сталина в ночь с 1-го на 2 марта был удар и его состояние оценивается медиками как крайне тяжелое.
5 марта Егоров был назначен в состав почетного караула у тела якобы только что умершего Сталина. Охранникам и их непосредственному начальнику И. В. Хрусталеву предстояло отвезти покойного на вскрытие и бальзамирование в специнститут. В институте тело на носилках подняли на второй этаж и передали медикам.
Пока охранники ожидали в вестибюле, Хрусталев упомянул, что в последнее время у Сталина начала нарастать какая-то нервозность. Он даже двери начал запирать на замок, чего раньше не делал.
Поделиться книгой: