Счастливец

Счастливецъ

(Разсказъ)

I.

На краю села Ветелки стоялъ маленькій старый домикъ съ желѣзной, давно некрашенной, крышей. Домикъ покосился, одно крыльцо развалилось, и ступени его замѣняли большіе, проросшіе травой камни. Здѣсь жила мелкопомѣстная дворянка, вдова капитана, Татьяна Алексѣевна Шишкина. У нея были сынъ и дочь; дочь Ольга, жила съ матерью въ Ветелкахъ, сынъ, Платонъ, кончалъ свое образованіе въ московскомъ университетѣ, часто писалъ матери и сестрѣ, но не видался съ ними даже во время лѣтнихъ вакацій: онъ уѣзжалъ на урокъ, стараясь заработать лишнюю копѣйку. Когда Платонъ кончилъ курсъ гимназіи — отецъ его былъ еще живъ; старикъ сочувственно отнесся къ желанію сына поступитъ на медицинскій факультетъ, помогалъ ему, какъ могъ, высылая кое-какія крохи, но когда старикъ умеръ, Татьяна Алексѣевна не только перестала высылать Платону денегъ, но начала настойчиво звать его къ себѣ и просить, чтобы онъ бросилъ ученіе и помогъ ей управляться съ ея маленькимъ имѣніемъ. Она писала ему жалобныя письма и Платонъ жалѣлъ мать; онъ отвѣчалъ длинными посланіями, выяснялъ ей причины своего отказа, умолялъ обождать и дать ему возможность окончить курсъ; онъ писалъ много и убѣдительно, а Татьяна Алексѣевна сердилась. Пробѣгая глазами горячія строки письма, она негодовала на упорство сына и за отказомъ его не хотела видѣть ничего, кромѣ упрямства и своеволія. Письма Платона становились все длиннѣе, но самъ онъ не высказывалъ ни малѣйшаго колебанія въ своемъ рѣшеніи продолжать курсъ, Татьяна Алексѣевна поневолѣ свыклась съ своимъ новымъ положеніемъ и даже нашла въ немъ свои выгоды. Она стала утѣшаться тѣмъ, что Платонъ непремѣнно будетъ хорошимъ докторомъ, что съ его упрямствомъ и силой воли ему легко будетъ пробить себѣ дорогу, и тогда положеніе ихъ, Татьяны Алексѣенны и Ольги, сразу измѣнится: Платонъ будетъ зарабатывать большія деньги и всѣ они будутъ жить въ довольствѣ, если не въ роскоши. Мысль о возможности такой перемѣны такъ по нравилась Татьянѣ Алексѣевнѣ, что она все чаще и чаще стала останавливаться на ней; мечты и предположенія незамѣтно перешли въ увѣренность и вся жизнь обитательницъ маленькаго домика перешла въ тревожное и нетерпѣливое ожиданіе. Мать не скрывала своихъ надеждъ, она подробно повѣряла ихъ дочери, а та жадно ловила каждое ея слово, докторская карьера Платона, его успѣхи и денежныя выгоды ихъ являлись чуть не единственной темой разговора двухъ женщинъ. Обѣ онѣ часто сидѣли въ маленькомъ зальцѣ, за неопрятнымъ, нечищеннымъ самоваромъ и лѣниво пили одну чашку чаю за другой. Ольгѣ было уже за двадцать лѣтъ; у нея было очень полное, безцвѣтное лицо, щеки ея преждевременно обрюзгли, а глаза глядѣли вяло и сонно. Она такъ не любила какое бы то ни было дѣло, что часто цѣлыми днями ходила непричесанная и неодѣгая, въ одной юбкѣ и грязной бѣлой кофточкѣ съ оборванными пуговицами.

— Ты бы хотя кофту чистую надѣла, — говорила ей иногда Татьяна Алексѣевна.

Ольга лѣниво оглядывалась.

— Нѣтъ у меня чистой, — отвѣчала она. — Наша Матрена такая лѣнивая! никогда ничего не приготовитъ вовремя. Вотъ не могу добиться, чтобы она мнѣ пуговицу пришила.

— Я тебѣ дамъ пуговицу, пришей сама, — говорила мать.

— Стану я сама! — сердилась Ольга и надувала губы.

Татьяна Алексѣевна смотрѣла на дочь; она вспоминала свою собственную молодость, сравнивала свое, когда-то красивое, лицо съ пухлымъ безжизненнымъ лицомъ дочери, мысленно высчитывала число ея лѣтъ и вздыхала. Ей становилось жаль Ольги и она ласково заговаривала съ ней.

— Вотъ подожди, Оленька, вернется братъ, — заживемъ по другому. Матрену прогонимъ; будутъ у насъ и кухарка, и горничная, не Матренѣ чета.

Ольга оживала и поднимала свои маленькіе заспанные глаза.

— Да неужели же мы здѣсь жить останемся? — съ безпокойствомъ спрашивала она.

— Ну, зачѣмъ же здѣсь? — улыбалась мать. — Развѣ съ Платошинымъ образованіемъ сидятъ въ такой глуши? Да здѣсь и заработокъ-то на грошъ: кругомъ голь одна, мужичье.

— Прежде всего попрошу Платошу купить мнѣ такое пальто, какъ на городской попадьѣ было: съ отворотами, знаешь?

— Много енужно, многое, — грустно улыбалась Татьяна Алексѣевна:- и платья, и бѣлья… Намъ съ тобой и въ люди показаться не въ чемъ, не въ ситчикѣ же щеголять!

И мать съ дочерью вновь принимались мечтать о томъ, какъ и на что употребятъ онѣ деньги, заработанныя Платономъ. Когда самоваръ остывалъ, а чай уже не шелъ въ горло, Татьяна Алексѣевна звала Матрену.

— Возьми самоваръ, — говорила она, — да если ты еще посмѣешь подать его такимъ грязнымъ, — я его со стола швырну.

— Когда же мнѣ самоваръ чистить? — визгливо завопила Матрена, — Я и комнаты прибери, я и обѣдъ сготовь, я и бѣлье выстирай, и за коровой уходи. Я себѣ минуты спокою не вижу!

— Молчи, дармоѣдка! — кричала Ольга. — Думаешь, лучше тебя не найдется? Вотъ, подожди, пріѣдетъ Платонъ Михайловичъ, увидишь тогда! увидишь, какъ лѣниться!..

— Каторжная я! чисто каторжная! — взвизгивала Матрена.

Она сморкалась въ фартукъ, брала самоваръ и уходила съ нимъ въ кухню. Татьяна Алексѣевна и Ольга оставались съ глазу на глазъ. Мать принималась за вязаніе, а дочь, зѣвая, раскрывала книгу. Если ей случалось напасть на интересную страницу, гдѣ разсказывалась любовная исторія, она читала съ удовольствіемъ; въ большинствѣ же случаевъ книга не занимала ее, она потягивалась, зѣвала и, наконецъ, тоже уходила въ кухню, привязывалась изъ-за чего-нибудь къ Матренѣ, обѣ поднимали такой крикъ и гвалтъ, что Татьяна Алексѣевна должна была отложить свое вязаніе и идти разбирать ссору.

По праздникамъ и воскресеньямъ мать и дочь надѣвали свои лучшія платья и ѣхали въ церковь. Эти поѣздки служили имъ развлеченіемъ; но веселѣе всего проводили онѣ время тогда, когда въ гости къ нимъ приходила сестра дьяконицы, извѣстная за свой злой языкъ и любовь къ сплетнямъ. Тотчасъ же отдавалось приказаніе Матренѣ ставить самоваръ, Ольга доставала банку варенья, и бесѣда завязывалась горячо и велась неумолкаемо. Говорили про сосѣднихъ помѣщиковъ, о семьѣ священника, перемывали косточки всѣмъ, кто только подвертывался подъ языкъ. Ольга оживлялась; глазки ея разгорались, она громко смѣялась разсказамъ гостьи. По временамъ Татьяна Алексѣевна или Ольга пользовались случаемъ повернуть разговоръ на излюбленную тему.

— Когда кончитъ Платонъ, — говорила мать, — онъ, конечно, будетъ получать не меньше какого-нибудь Крымова (фамилія сосѣда) и тогда увидимъ, кто передъ кѣмъ задеретъ носъ.

— Когда братъ будетъ докторомъ, — говорила Ольга, — онъ ужъ, конечно, не пожалѣетъ денегъ на мой туалетъ и тогда я еще покажу этой противной исправничихѣ, какъ надо одѣваться. Нарядилась въ какія-то пестрыя лохмотья и важничаетъ! Вы знаете, Глафира Осиповна, доктора могутъ зарабатывать такъ много, такъ много, что не исправнику какому-нибудь чета.

Татьяна Алексѣевна мечтательно улыбалась, а Глафира Осиповна дѣлала видъ, что нисколько не сомнѣвается въ будущихъ богатствахъ семьи Шишкиныхъ. Она сочувственно вздыхала и выпытывала у разболтавшихся женщинъ всѣ ихъ предположенія и планы на близкое счастливое будущее.

II.

Наконецъ настало время, когда мечты должны были стать дѣйствительностью: Платонъ кончилъ курсъ и написалъ матери, что ѣдетъ въ Ветелки. Разомъ оживился домикъ Татьяны Алексѣевны; испуганная Матрена металась изъ угла въ уголъ, стараясь угодить господамъ, а тѣ на перебой давали ей одно приказаніе за другимъ: надо было вымыть полы, перетереть окна, починить, погладить… Татьяна Алексѣевна и Ольга, обѣ принаряженныя, какъ въ праздникъ, только ходили по комнатамъ, отрывали Матрену отъ одного дѣла, чтобы дать ей другое и поминутно подбѣгали къ окну, прислушиваясь къ шуму всякой проѣзжающей телѣги. Платонъ не назначилъ дня своего пріѣзда, его можно было ждать всякую минуту, и Глафира Осиповна цѣлыми днями не выходила изъ дома Шишкиныхъ: ей хотѣлось первой увидать пріѣзжаго, чтобы потомъ разсказывать свои впечатлѣнія по селу.

— А что, Глафира Осиповна, — безпокоилась Татьяна Алексѣевна, — какъ вы думаете, достанетъ ли Платоша на станціи какой-нибудь экипажъ? Не въ телѣгѣ же ему трястись пятнадцать верстъ!

— Боже упаси! — махала руками Глафира Осиповна. — Тамъ у Чиркина тарантасикъ есть; тарантасикъ возьметъ. Какъ можно въ телѣгѣ!

— Не простой какой-нибудь! — самодовольно замѣчала Татьяна Алексѣевна. — Вы думаете, какъ? У него противъ всѣхъ товарищей отличіе, — съ отличіемъ кончилъ.

Ольга прихорашивалась передъ зеркаломъ и думала только объ одномъ: скоро ли Платоша увезетъ ихъ въ городъ. Она боялась, что братъ пожелаетъ отдохнуть и первый годъ заживется въ деревнѣ.

Цѣлыхъ три дня длились ожиданія, а Платона все еще не было; наконецъ, въ одинъ вечеръ, когда всѣ три женщины пили чай въ зальцѣ, Ольгѣ послышалось будто кто-то быстро вбѣжалъ на крыльцо и вошелъ въ прихожую: она лѣниво поднялась съ мѣста, чтобы посмотрѣть, кто вошелъ, но дверь зальца отворилась и на порогѣ ея показался Платонъ. Татьяна Алексѣевна и Ольга сразу узнали его: средняго роста, худошавый, съ блѣднымъ лицомъ и маленькой бородкой клиномъ, онъ глядѣлъ на нихъ близорукими, немного прищуренными глазами, а губы его улыбались и придавали лицу выраженіе нѣжной, сосредоточенной радости.

— Платоша! — закричала Татьяна Алексѣевна и бросилась къ сыну; но прежде, чѣмъ она успѣла обнять его, она уже замѣтила, что одѣтъ онъ былъ въ поношенное и некрасивое платье и что вмѣсто багажа, онъ бросилъ въ прихожей простой холщевый мѣшокъ. Ольга тоже поцѣловала брата.

— Но какъ же ты подъѣхалъ, Платоша? Гдѣ твой экипажъ? — спросила она.

— Экипажъ? — смѣясь, переспросилъ братъ. — Я пѣшкомъ.

— Пѣшкомъ? Ты?! — въ одинъ голосъ закричали мать и сестра.

Платонъ весело успокоилъ ихъ, увѣряя, что такая прогулка нисколько не утомила его. Онъ узналъ Глафиру Осиповну и привѣтливо пожалъ ей руку. Когда мать стала усаживать его пить чай, онъ попросилъ позволенія сперва умыться и, умывшись, весело принялся за свой стаканъ.

Разговоръ пошелъ вяло. Говорилъ и смѣялся одинъ Платонъ. Глафира Осиповна не спускала съ него глазъ, какъ бы стараясь запечатлѣть въ своей памяти малѣйшія подробности его наружности и одежды; Ольга безпокойно вертѣлась на стулѣ, сгорая нетерпѣніемъ узнать что-нибудь о планахъ брата; Татьяна Алексѣевна чувствовала себя почему-то очень неловко: она старалась улыбаться, глядя на счастливое лицо Платона, но въ душу ея невольно вкрадывались сомнѣнія и ее не на шутку сердили и пристальный взглядъ Глафиры Осиповны, и небрежность костюма, и скромная простота обращенія ея сына. Какъ бы поддаваясь общему настроенію, Платонъ вдругъ притихъ и лицо его стало серьезно и печально.

— Каковъ годикъ-то выпалъ, мама! — началъ онъ дрогнувшимъ голосомъ:- вы съ сестрой мало писали мнѣ о томъ, какъ обстоитъ дѣло у васъ, но и здѣсь, поди, круто пришлось: недородъ, болѣзни. — Татьяна Алексѣевна вяло усмѣхнулась.

— У насъ, благодаря Богу, ни болѣзней, ни недороду. Напротивъ, по высокимъ цѣнамъ годъ вышелъ удачнѣй другихъ,

— Ты это про себя, мама, — перебилъ ее Платонъ и чуть-чуть покраснѣлъ;- а я спрашиваю про село, про мужиковъ.

— Другъ мой! — замѣтила Татьяна Алексѣевна:- тебѣ должно бы быть извѣстно, что съ мужиками у меня ничего общаго нѣтъ; никакихъ сношеній.

Платонъ быстро взглянулъ на мать, покраснѣлъ еще больше и замолчалъ.

— Про мужиковъ вы изволите интересоваться, — вмѣшалась Глафира Осиповна, — такъ я хотя съ ними компаніи не вожу, а все по сосѣдству знаю. Тяжело было, очень тяжело! Хлѣбъ такой ѣли, что я однова взглянула, да сплюнула. Нужда вотъ какая! крайняя нужда! Еслибы не помощь отъ земства, — не прожить бы, куда! А только, Платонъ Михайловичъ, я вамъ скажу: отчего нужда? Все оттого же: грубость, лѣнь, пьянство. Ему бы работать, а онъ въ кабакѣ валандается; ему бы копѣйку беречь, а онъ ее цѣловальнику тащитъ. Вотъ и нужда откуда; вѣрьте мнѣ, Платонъ Михайловичъ.

Платонъ пересталъ пить чай и разсѣянно мѣшалъ ложечкой въ своемъ стаканѣ.

— Та-акъ, — протянулъ онъ, какъ бы въ отвѣтъ на слова Глафиры Осиповны. — А нужда, говорите вы, велика?

— Велика! Это что и говорить. Опять же и этотъ годъ плохой. Кто будетъ счастливъ, а у кого и послѣднее прахомъ пойдетъ, ничего не удержитъ.

— И эпидемія?

— Это что-же — эпидемія? — переспросила Глафира Осиповна.

— Болѣзни, значитъ. Болѣзни у нихъ ходятъ? Много больныхъ?

— Больныхъ-то? У насъ, слава Богу, въ селѣ тихо, а вотъ въ трехъ верстахъ, въ Шаховѣ, изволите помнить? Тамъ валится народъ, валится… Сперва въ жаръ человѣка кинетъ и станетъ онъ что твоя плеть…

— Въ Шаховѣ? — задумчиво переспросилъ Платонъ. — Знаю, помню.

Татьяна Алексѣевна тревожно слѣдила за сыномъ.

— Полно вамъ! Что это за разговоры для первой встрѣчи, — наконецъ, забормотала она. — Разскажи ка, Платоша, про себя; а отъ здѣшнихъ новостей, заботъ, да печалей чѣмъ дальше, тѣмъ лучше. Мужикъ вездѣ и всегда одинъ и тотъ же: ноетъ, жалуется, а когда ему протянутъ руку, — онъ сейчась же зазнается, избалуется и запьянсгвуетъ хуже прежняго,

— Не хуже Митюхина, — замѣтила Ольга и на ея губы набѣжала брезгливая гримаса.

— А что такое про Митюхина? — освѣдомился Платонъ.

— Да вотъ такъ же все жаловался, въ ногахъ у мамы валялся, а когда мама сдалась и дала ему денегъ подъ будущій урожай, онъ сейчясъ же напился, сталъ кричать, что мама обобрала его, послѣднюю рубашку сняла, да такъ, съ горя дескать, пропилъ все, до послѣдней копѣечки.

Ольга презрительно пожала плечами, а Платонъ опять покраснѣлъ и опустилъ глаза.

— Комедія! — вставила свое слово Глафира Осиповна.

— Отчего же комедія? — вступился Платонъ, но Татьяна Алексѣевна перебила его.

— Ахъ, полно, Платоша! — заговорила она съ явной досадой въ голосѣ. — Ты давно не жилъ въ деревнѣ, забылъ. А я теперь благодарю Бога за то, что онъ внушилъ тебѣ желаніе учиться и теперь у тебя полная возможность вырваться отсуда какъ можно скорѣй и какъ можно дальше.

Платонъ удивленно взглянулъ на мать.

— Но я нисколько не желаю вырваться отсюда, мама, — замѣтилъ онъ. — Здѣсь болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, пригодятся мои знанія. Моя мечта жить въ деревнѣ и служить народу.

Ольга съ шумомъ уронила ложку и отодвинула стулъ.

— Что? Ты не уѣдешь отсюда? Ты не будешь жить въ городѣ? — закричала она.

Платонъ взглянулъ на нее и смутился.

— Что же такъ поразило тебя? — тихо спросилъ онъ.

— Ты не уѣдешь отсюда? — чуть не плакала Ольга. — Но что же ты заработаешь здѣсь? Стоило ли учиться, чтобы работать потомъ за мѣдныя деньги?

— Не въ деньгахъ и дѣло, — еще тише отвѣтилъ Платонъ. — Я не гонюсь за заработкомъ. Лучшая награда за трудъ, — это та польза, которую онъ приноситъ. Ты согласна со мной?

Онъ взглянулъ на мать, но та сидѣла съ холоднымъ, недовольнымъ видомъ.

— Мы поговоримъ объ этомъ въ другой разъ, — сухо отвѣтила она на вопросъ сына.

Глафира Осиповна встала. Она съ слащавой улыбкой поцѣловала Татьяну Алексѣевну и Ольгу, пожала руку Платону и вышла. Не успѣла закрыться за ней дверь, какъ Ольга вскочила съ своего мѣста и съ силой бросила ей вслѣдъ чайное полотенце.

— Иди, иди теперь околачивать языкъ-то. Такъ и подергивало ее, всю подергивало отъ радости; видѣла я! Все село надъ нами теперь потѣшаться станетъ. — Ольга взмахнула руками, бросилась на стулъ и громко заплакала.

— Оленька! — строго окликнула ее Татьяна Алексѣевна. — Оленька! нехорошо!

Платонъ удивленно глядѣлъ, то на мать, то на сестру.

— Въ чемъ-же дѣло? въ чемъ дѣло? — допытывался онъ.

— Не слѣдовало тебѣ говорить при ней, при этой сплетницѣ,- отвѣтила ему Татьяна Алексѣевна, подняла съ пола полотенце и глубоко вздохнула.

III.

Платонъ Михайловичъ на другой же день отправился въ Шахово, обошелъ избы, осмотрѣлъ больныхъ и сильно призадумался. Нужна была дѣятельная помощь, нужны были лѣкарства, но прежде всего нужны были деньги. Онъ вернулся домой задумчивый и печальный.

— Мама, — сказалъ онъ, присаживаясь противъ матери, когда та, по обыкновенію, сидѣла у окна зальца и вязала. — Мама, въ Шаховѣ плохо, помощь нужна немедленная. Я надѣюсь, что выхлопочу всѣ нужныя средства, но медлить нельзя. Не можешь ли пока ссудить мнѣ хотя сколько нибудь? Своихъ денегъ мнѣ врядъ-ли хватитъ.

Татьяна Алексѣевна удивилась.

— Что это ты говоришь, Платоша? Я ничего не понимаю.

Платоша повторилъ свою просьбу и еще разъ объяснилъ причины ея. Но чѣмъ дольше онъ говорилъ, тѣмъ гуще краснѣло лицо Татьяны Алексѣевны, а выраженіе его становилось раздраженнымъ, почти непріязненнымъ.

— Ты что же это, Платоша, смѣяться, что-ли, вздумалъ надъ матерью? — спросила она, видимо сдерживаясь.

— Отчего смѣяться? Я говорю серьезно.

— А если не смѣешься, то я и ровно ничего не понимаю. У меня ты денегъ просишь? На свои мужичьи причуды у меня денегъ просишь? Да что-же, лопатами я, что-ли, деньги-то загребаю, что буду ихъ въ окно швырять? Кладъ я нашла? Отъ тебя я ждала помощи и поддержки, а не тебѣ на разныя причуды готовила.

— Зачѣмъ ты сердишься, мама? — тихо упрекнулъ Платонъ. — Денегъ я у тебя прошу не на причуды: еслибы ты видѣла то, что я видѣлъ сегодня! Наконецъ, деньги я верну, я прошу ихъ у тебя только на время.

— Ни на одинъ дены, ни на одну минуту! — неожиданно вскрикнула Татьяна Алексѣевна. — Платоша! — уже мягче продолжала она:- разскажи ты мнѣ толкомъ, что же у насъ будетъ теперь? Не серьезно же ты говорилъ, что хочешь остаться здѣсь лѣчить мужиковъ? Ты шутилъ, Платоша? Къ чему же ты учился? Къ чему я радовалась твоимъ успѣхамъ, гордилась тобой, полагала на тебя всѣ мои надежды? — Татьяна Алексѣевна достала платокъ и вытерла имъ покраснѣвшіе глаза. — Ты не долженъ забывать: у тебя сестра, Платоша; у тебя есть обязанности относительно твоей семьи.

— Но развѣ сестра и ты въ чемъ-нибудь нуждаетесь, мама?

Платонъ Михайловичъ поднялъ на мать вопрошающіе глаза, но та такъ мало ожидала подобнаго вопроса, что сразу растерялась и только развела руками.

— Да что-же ты не видишь? слѣпъ? — наконецъ заговорила она. — Нуждаетесь ли, спрашиваешь? Или ужъ очень хороши показались тебѣ наши палаты? Не въ лохмотьяхъ еще ходимъ? Сладко, весело живемъ?

— Да ничего, кажется… Я не думалъ, — смутился Платонъ.

— Не думалъ? чего же ты не думалъ? — сердилась Татьяна Алексѣевна; — суму еще на насъ надѣть хотѣлъ бы? въ курную избу запрятать? Хороша, вишь, ему наша жизнь показалась!

— Не волнуйся, мама! — попросилъ Платонъ Михайловичъ. — Ничего такого я, конечно, не хотѣлъ бы; чѣмъ лучше вамъ, тѣмъ пріятнѣй для меня, повѣрьте. Но чего вы отъ меня ожидали? чего вы требуете?

Въ залу тихо вошла Ольга.

— Богъ ты мой! — всилеснула руками Татьяна Алексѣевна, — кажется, требованія не велики! Слышишь, Оленька, онъ спрашиваетъ, чего отъ него требуютъ? Я, Платоша, не могу зарабатывать денегъ, а ты можешь. Тебя учили, за тебя изъ послѣднихъ грошей платили, не одно лишеніе, можетъ быть, изъ-за тебя терпѣть приходилось; такъ вѣдь думала я, что ты вспомнишь, почувствуешь…

— Я ничего не отрицаю… — тихо сказалъ Платонъ.

— Такъ какъ же спрашиваешь ты, чего отъ тебя требуютъ? Оленькѣ за двадцать лѣтъ. Въ этой глуши-то кто ее видитъ? Подумалъ ты о ней? Обносились всѣ: ни платьевъ, ни бѣлья… Домъ чуть стоитъ… Да Богъ съ нимъ, съ домомъ! Думала я, кончишь ты, — все въ аренду сдадимъ, домъ на свозъ, пока не совсѣмъ сгнилъ, и переѣдемъ въ городъ.

Она испытующимъ взглядомъ уставилась на сына; Оленька стояла у окна и жадно ждала отвѣта брата. Платонъ сидѣлъ съ опущенной головой и медленно, задумчиво гладилъ рукой свою бородку.

— Вотъ чего ты ждала отъ меня! — тихо сказалъ онъ. — А ты, Ольга?