Мы-курги

— Предки? — удивилась я. — В таком небольшом отверстии? Как же они там все помещаются?

— Там их всего три, — улыбнулся Соманна.

— Как три? А остальные где?

— Да нет же, — махнул рукой Соманна. — Это только три изображения предков. Как в индусском храме идолы богов

Я заглянула в окошко, но там было темно, и я ничего не увидела.

— Мы сейчас оттуда их достанем, — сказал Соманна.

Соманна взобрался на выступ алтаря и запустил руку в окошко. Он шарил в отверстии, чихал от пыли, шляпа слетела с его головы, а отглаженный костюм оказался весь в пыли. Но Соманна был настойчив.

— Где же третий? — спросил он, оглушительно чихнув в очередной раз.

— Кто третий? — не поняла я.

— Да предок.

Соманна сунул голову в окошко, но третий предок, видимо, не давался.

— Куда же он делся? Наверно, завалился в щель, — приговаривал Соманна.

— Да оставьте вы этого третьего предка в покое, — посоветовала я, — обойдемся без него.

— Вы обойдетесь, — обиженно произнес Соманна. — А мы нет. Его надо найти.

И снова стал обшаривать темное отверстие.

В это время раздалось тонкое блеяние козленка. Соманна вздрогнул и замер. Глаза его расширились, и в них появился испуг.

— Слышали? — шепотом спросил он меня.

— Слышала, а что?

Козленок заблеял во второй раз. И это кончилось для Соманны самым роковым образом. Нога его соскользнула с выступа и он, зажав двух предков в руке, шлепнулся на грязный пол, устланный пометом. Некоторое время он сидел неподвижно, закрыв глаза.

— Мистер Соманна, — забеспокоилась я, — вы живы?

— Пока жив. — Соманна приоткрыл один глаз, второй ему почему-то не хотелось открывать.

— Они часто так звучат, — сказал он.

— Кто? — не поняла я.

— Предки, — печально и обреченно произнес он.

— Но почему вашим предкам вдруг вздумалось блеять? Что за фантазия? — удивилась я.

— О, фантазия у них работает, — в голосе Соманны была безнадежность.

— Кстати, — сказала я, — источник таинственного звука пасется на краю поля. Совсем недалеко отсюда.

— Где? — Соманна живо вскочил на ноги.

— Вон там, — показала я.

Соманна опасливо выглянул из-за алтаря, увидел козленка и рассмеялся.

— Бывает же такое, — оправдывался он, — И в самый подходящий момент.

Мы не стали искать третьего предка. Мне хватило, двух. Они были изображены на тонких металлических пластинках. Мужчина и женщина. Кого конкретно они представляли, Соманна не знал. Да это, видимо, было для него не существенно. Все равно, они были его предками, духам которых он молился у этого странного алтаря.

Но духи бывают не только у предков. Они бывают и у других. Как и везде, они могут быть хорошими и плохими. Добрыми и злыми. По свидетельству кургов, горы, леса и плантации заселены ими довольно густо. Об этих духах расскажут вам в любой семье. И сейчас же найдутся очевидцы, видевшие их. Особенно часто встречал их Мутанна, о котором вы уже слышали. Последнее явление духа Мутанне выглядело следующим образом. Мутанна шел по дорожке через свою плантацию. Он был в очень задумчивом состоянии. За весь день ему не удалось ни с кем поговорить, и поэтому ему ничего не оставалось, кроме этой задумчивости. Опустились сумерки, и в их неверном свете Мутанна почувствовал себя очень одиноким. Задумчивость перешла в грусть. Грусть в печаль. Но эта печаль не была светлой. Она угнетала Мутанну. И вдруг он увидел старую леди. Так он и называл ее, когда обо всем этом рассказывал, — «старая леди». Старая леди сидела на пне, где тропинка сворачивала в лесную чащу. Она была тоже очень задумчивой и грустной. Она была очень симпатичной, эта старая леди, чуть моложе самого Мутанны. Мутанна воспрял духом. Наконец нашелся собеседник. И какой! Старая леди весьма благородной и респектабельной внешности. Он никогда не встречал ее раньше, и это усилило его интерес к ней. Мутанна заторопился, боясь, что старая леди его не дождется. И не ошибся. Как только он подошел к пню, старая леди исчезла. Как будто растворилась в сумеречном свете. Мутанна протер глаза, но леди так и не появилась. Сначала он очень огорчился. Уж очень пришлась ему по душе старая леди. Потом удивился. Как это она могла так сразу исчезнуть? И наконец сообразил, что старая леди была духом. Очень симпатичным, но тем не менее духом. И Мутанна поступил так, как сделал бы на его месте любой кург. Он положил около пня кофейные листья. Это значило, что место это и пень охраняются духом. Мутанна очень гордился тем, что именно эта привлекательная леди взяла шефство над его плантацией. Он регулярно приносил кофейные листья на место их неожиданной встречи и втайне надеялся увидеть ее еще раз.

Говорят, недели две после встречи с духом старой леди Мутанна продолжал находиться в задумчивом состоянии и был крайне неразговорчив. Последнее обстоятельство весьма напугало его родственников, которые решили, что Мутанна серьезно заболел. И теперь, когда Мутанна мечтательно рассказывает о «старой леди на пне», никто его не перебивает и не сомневается в его правдивости. Духи — дело серьезное, и даже Мутанна не может здесь ничего выдумать…

Старая леди по благородству своей натуры довольствовалась кофейными листьями. Кроме того, она была добрым духом, иначе бы не появилась на плантации одинокого Мутанны. Но есть духи со скверным характером, и на кофейных листьях их не проведешь. Такие характеры чаще всего бывают у воинственных людей, убитых в справедливых или же несправедливых сражениях. Их называют «бира». Рассказывают, что дух бира долго буйствовал в деревне Беллумуде в Южном Курге. При жизни его звали Кутаппа, и он еще тогда имел тяжелый характер. Но вне всякого был храбрым человеком и хорошим воином.

Он часто ссорился с соседями и был убит во время такой ссоры. У него не было почему-то родственников, не было даже жены и детей. После его смерти по деревне пошли слухи, что кто-то озорничает в округе. И тогда всем стало ясно, что это дух Кутаппы. Другому такое в голову не придет. Проделки, на которые пускался беспризорный дух, явно были Кутаппиного свойства. Он, например, сталкивал людей в колодцы. В основном почему-то пьяных. Или топил в реке тех, кто был в том же состоянии, а иногда вселялся в человека. И человек становился задирой и грубияном. И тогда в деревне решили, что духу бира надо подыскать жилье и поселить его там. Самым подходящим жильем был алтарь-домик, такой, какой сооружают для духов предков. Алтарь был построен неподалеку от деревни, и там была воздвигнута фигура воина-бира, У него суровые черты лица, тяжелый меч в ножнах. Один раз в год люди Беллумуде приходят сюда, зажигают масляный светильник, приносят кокосы и бетель и режут в честь бира петуха. Ведь Кутаппа не признает других жертв, ему нравятся только петухи.

Алтари с бира стоят по всему Кургу. За время беспокойной истории этой маленькой страны бира, достойных поклонения и жертв, набралось немало. Их духи нашли покой и пристанище в храмах-алтарях с побеленными стенами.

Но есть духи, которые особого поклонения не заслуживают. Это совсем злые духи. Не духи, а просто демоны. Откуда они появились и как возникли — никто в теперешнем Курге не помнит. Но все знают, что они есть. По ряду сведений, которые мне удалось получить путем опроса и собственных наблюдений, таких демонов, или «кули», в Курге пять. Это Бхамунди, Каллугутти, Панджурли, Гулика, Горака. Они занимаются нечестным промыслом. Попросту говоря это тесная воровская компания. На собственность кургов они не покушаются. Они воруют духов предков, то есть самое дорогое, что есть в доме кургов. Но делают они это неумело. Почему — трудно сказать. За многовековую воровскую практику они могли бы научиться действовать искусно. Так нет же! Воруют они шумно и сразу раскрывают себя. Как только в доме (неважно кому он принадлежит: плантатору, генералу, адвокату или простому крестьянину) поднимается подозрительная возня и раздаются возмущенные голоса, знайте ― воры явились в дом. Тогда обитатели дома бросаются на защиту своих предков. И хотя воры шумные, у них есть преимущество перед людьми, — они невидимы. И очень трудно определить, кто из пятерки занялся разбоем. Но для этого есть все те же вездесущие астрологи. Они приходят с Малабара и подолгу живут в Курге. Немедленно вызывается такой астролог, который успешно выполняет функции полицейского и детектива. Он определяет одного из пяти воров. Иногда демоны идут на «дело» вдвоем. Но астролог все равно их обоих опознает.

Когда вор конкретно выяснен, на сцене появляется волшебник. Обычный волшебник с Малабара. Своих в Курге давно уже не хватает. Когда столько духов, то приходится просить помощи со стороны. С духами могут сладить только волшебники. Волшебник просит и заклинает демона-вора отпустить похищенный дух предка. Если демон упрямится, волшебник надевает маску и начинает устрашающий танец. Курги говорят, что демон не выносит зрелища грозной маски, пугается и отпускает незаконно присвоенного духа. И дух, всхлипывая и дрожа, устремляется в канникомбре н занимает там свое место. А демон вразвалку, бросая небрежно-презрительные взгляды на собравшихся, отправляется в свое убежище. Всем своим видом он старается показать, что ему не больно-то и хотелось воровать этого жалкого духа, из-за которого поднято столько шума и возни.

Демоново убежище всегда находится где-нибудь поблизости — рядом с самим домом или около деревни. Но это место знает только волшебник. Он указывает его, и пострадавшая семья приносит там жертву. Демону вместо духа предлагают петуха или свинью. Если этого не сделать, то где гарантия, что вор второй раз не покусится на семейные реликвии? Известно, что среди демонов есть неисправимые рецидивисты, и жертвоприношение — эффективная мера борьбы с преступностью демонов и необходимая профилактика против рецидивизма. У самих людей все гораздо сложнее. Некоторым из них ни волшебники, ни жертвоприношения уже помочь не могут.

Среди демонов есть особи мужского и женского пола. Последние крайне зловредны. Выдающаяся личность среди них — Гулика. За Гуликой стоят таинственные космические силы, ей покровительствует невидимая звезда — Гулика. Ни один человек не видел эту звезду. Возможно, астрономам предстоит ее еще открыть. Но пока этого не случилось, силу ее воздействия и место ее расположения знают только астрологи. Гулика земная ворует не только духов предков, но и похищает души живых. Поэтому ее имя связано со смертью. Когда дело касается живых, то надо быть всегда предусмотрительным. Гулику не стоит забывать надолго и оставлять ее голодной. Но Кург большой, а Гулика одна. И каждому хочется оказать ей внимание и почтение хоть раз в год. Выход из этой противоречивой ситуации найден. Во многих деревнях под священными деревьями воздвигли вертикальный камень. Камень символизирует зловещую Гулику. Каждый год около этого камня задабривают Гулику кокосами, жертвенным петухом и… коньяком. Изменяется не только Кург, но и его демоны. Гулика пристрастилась к иностранным напиткам и не может жить без коньяка. Пока действует коньяк, Гулика находится в прекрасном настроении и не обращает внимания на духов и души. Но как только протрезвеет, вновь берется за воровское дело. Значит, снова надо бежать законьяком…

Кроме духов и демонов, есть, конечно, и боги. В Курге их, на мой взгляд, более чем достаточно. В течение многих веков Кург подвергался нашествию богов. Туда шли боги из Кералы, из Майсура, с Гималаев. Были в Курге и свои боги, которые существовали там еще до прихода самих кургов. Да и курги кое-кого с собой привели. Короче говоря, сейчас все так перемешалось, что трудно разобраться, какие боги откуда. Но боги знали, куда они шли. Кург всегда славился гостеприимством. Богов принимали там радушно, кормили их, поили и поклонялись им. Так они там все и остались. Поэтому не удивляйтесь, если я назову кургским бога, который встречается в других индийских племенах и у других народов. Так уж получилось. Боги приходили в Кург, приносили свои взгляды, требовали своих ритуалов и насаждали свои культы. И Кург принимал все. Такая широта взглядов и терпимость заставляла даже тантрических браминов забывать кое-какие ортодоксальные каноны и приспосабливаться к разношерстному пантеону богов Курга.

Прибытие тех или иных богов в Кург не оставалось незамеченным. Люди передавали сообщения об этом событии друг другу. Сообщение шло из деревни в деревню, из округа в округ. Оно шло так долго, что из простого сведения превращалось в легенду. В Курге много таких легенд. Я хочу привести некоторые из них. Это даст представление о том, какое оживление царило на дорогах, ведущих в эту благодатную землю.

* * *

Кое-какие боги пришли в Кург издалека. Как поется в народной песне, они родились «за семью морями, на берегу молочного моря». Установить точно это место не представляется возможным. Можно одно сказать, что оно не в Индии. Боги прибыли сначала на Малабар, а потом отправились в глубь страны искать приюта.

Два божества, брат и сестра, Аччайя и Аккавва долго бродяжничали по Малабару. Малабар им почему-то не подходил, и знакомые боги рассказали им о Курге. Они пришли в Кург, где их приняли за Вишну и его жену Лакшми. Многие и до сих пор остаются в этом заблуждении.

Боги шли в одиночку, вдвоем и целыми группами. Так семь богов — шесть братьев и одна сестра сначала тоже долго слонялись по Малабару. Трое из них, Каньяратаппа, Тирчембараппа и Бендруколашта, осели в малабарских деревнях. Остальные же отправились в Кург через Падиторский перевал. С перевала они увидели эту прекрасную горную страну, и она им пришлась по душе. Повсюду, куда ни глянь, тянулись горы, перемежавшиеся плодородными долинами. И такой был простор, что все четыре бога решили порезвиться. Они затеяли стрельбу из лука. И стрела богини, их сестры, упала дальше всех. А потом она побила своих братьев еще в двух соревнованиях. Мужское достоинство богов было унижено. И они устроили так, что богиня потеряла свою божескую касту. А потеряв ее, она уже не могла надеяться на поклонение кургов. Ибo курги причисляли себя к высшей касте кшатриев. Она осталась в Паннангале и стала богиней племени полея. Называют ее Паннангалатамма. После того, как боги-братья отделались от сестры и вновь обрели в себе уверенность, они расселились в разных местах Курга. Старший стал жить около Падиторского перевала на горе, которая называется его именем — Иггутаппа. Второй поселился в Палуре и стал его богом Палураппа. Последний же живет в Тирнели, называется Пеммайя и стережет границу от вторжения воров, а также эпидемий. Несчастная Паннангалатамма — не единственная из богов, потерявшая свою касту по пути в Кург. Ее лишились по разным причинам бог Кетраппа и богиня Повведи. Последняя властвует в Бенгуре. Но этим двоим повезло больше, чем Паинангалатамме. Курги не обратили внимания на потерю ими касты и приняли их приветливо и дружелюбно.

Вот таким странным и неожиданным образом складывался пантеон богов у кургов. Но в этом разномастном пантеоне существует своя внутренняя закономерность, которая позволяет провести классификацию богов. На мой взгляд, эта классификация должна выглядеть следующим образом. Первую группу составляют деревенские боги или, вернее, богини. Наиболее выдающимися среди них считаются Мариамма, Бхадракали и Дурга. Имя последней указывает на ее связь с ортодоксальным индуизмом (но это случилось с ней позже). Местожительство богинь отмечается вертикальным камнем, но иногда в их честь воздвигают небольшие храмы-алтари. При таких храмах существовали и существуют оракулы — те, чьими устами глаголят вышеперечисленные богини. Оракулы по праздникам в честь богинь танцуют в масках, впадают в транс и возвещают собравшимся волю богинь.

В далекие времена, когда в Курге еще не появились индуистские жрецы-брамины, в храмах довольствовались оракулами. Позже брамины в качестве новоявленных жрецов стали обосновываться в кургских храмах, приносили с собой свой ритуал и давали деревенским богиням индусские имена. Но как бы прочно не обосновывались брамины в жилищах кургских богинь, они не могли отучить кургов от древнего ритуала. И этим ритуалом было жертвоприношение. Курги утверждают, что каждая богиня требует свою жертву. И не какие-нибудь цветы или кокосовые орехи — такое могли придумать только брамины-вегетарианцы, — а полнокровную трепещущую жертву. Когда-то этими жертвами были сами люди. В основном мужчины. И это естественно, ибо богини были женщинами. В те далекие времена и годовой праздник в честь богини назначался очередной дом, который должен был поставить жертву. Жертву вели в храм и там отрубали ей голову. Мужчины были храбры и мужественны. Они без колебания клали свои головы на алтари богинь. Ибо знали, что этим обеспечивают своему клану и своей деревне божеское благословение. Более того, когда кургу очень хотелось, чтобы сбылось чье-то или его собственное желание, он приносил себя в жертву сам. В этом случае действовал принцип самообслуживания: хочешь чего-то — руби себе голову сам. И это не легенда, и не сказание. В Курге сохранились гранитные камни, поставленные в честь таких жертв. На камнях надписи: «Пусть будет так, — гласит одна из них. — В год 944-й, отрубив себе голову, умер. Мать Бучаги в память сына воздвигла этот камень». И еще «Год 1080. Уттама-Чола-Сетти… мечом отрубив себе голову, умер». Надписи относятся к далекому прошлому, к X и XI векам. Но человеческие жертвоприношения продолжались еще долго после этого… Прошло не менее восьми веков, пока курги нашли выход из положения. Видно, был кто-то первый, кто придумал этот выход. Но история не сохранила его имени. После него все пошло по-другому. Намеченная жертва сбегала в лес. Жители деревни бросались ее искать. И конечно, не находили. Все возвращались в храм грустные. Особенно сокрушались родственники жертвы. А его мать просто не находила себе места от горя. Оракулу-жрецу долго объясняли, что случилось. Жрец тоже сокрушался, но выхода у него не было. Назначить новую жертву вот так сразу было нельзя. Для этого нужен был целый год. И оставить богиню без жертвы — невозможно. Тогда приводили козла. Жрец брал на себя ответственность обмануть богиню. Курги с трепетом ждали, что наступит разоблачение. Но оно не приходило. Богиня по-прежнему принимала козлов за мужчин и выполняла просьбы своих почитателей. Курги успокоились и перестали даже отправлять в лес символические жертвы. Они приносили козла и не вступали в разговоры со жрецами. Если козла не было, приносили кабана или петуха. Так идет дело и по сей день.

Жрецы-брамины, поселившиеся в храмах кургских богинь, в день кровавого жертвоприношения удаляются из храма и закрывают его двери. Древний ритуал исполняется перед храмом. Жертвоприношение кончается танцами и пророчествами оракула. На браминов никто не обращает внимания. Брамины продолжают служить богиням в течение года, и им никто не мешает, в буквальном смысле этого слова. Просто никто к ним не приходит. И главное таинство совершится без браминов. В течение года о нем будет только напоминать меч, который лежит рядом с изображением богини. Тот меч, которым когда-то рубили головы мужчинам. Теперь же с ним танцует оракул, и если на него снизойдет истинное вдохновение, он сделает на горле надрез мечом. Надрез в память отрубленных голов человеческих жертв древнего Курга.

Деревенские богини-матери наиболее почитаемые божества. Они ближе всего кургам, — ведь они, как утверждают курги, живут рядом с ними и хорошо знают их заботы и беды. Но есть и вторая группа богов. Я бы их назвала «общими богами». Им поклоняется весь Кург. И таким богом является бог охоты Айяппа. Говорят, он тоже пришел с Малабара. Вполне возможно. Прекрасные кургские леса, полные дичи, созданы именно для такого бога. В свое время брамины, понимая роль этого бога в охотничьем Курге, быстро нашли ему родственников в индуистском пантеоне. Они объявили его сыном Шивы и Мохини. Мохини же, как известно, является женским воплощением Вишну. Но Айяппа оказался непохожим на своих родителей. Он живет не на Гималаях, как Шива и Вишну, а в кургских лесах и малабарских джунглях. Он бродит там со сворой охотничьих собак и время от времени подзывает их свистом. Ночью, когда лес затихает, курги хорошо слышат этот свист. У Апяппы есть любимые места для охоты. Люди объявили эти места заповедными. Здесь курги не охотятся, так как не хотят мешать богу, от которого зависит их собственная удача в охоте. В заповедных лесах для Айяппы всегда оставляют лук, стрелы и глиняных собак. Поэтому у бога охоты никогда нет недостатка ни в оружии, ни в собаках.

Есть два дня, среда и суббота, когда Айяппа охотится по всему Кургу, а не только в заповедных лесах.

Поэтому в эти дни лучше на охоту не выходить. Айяппа не простит появления на его тропе и, конечно, откажет дерзкому в покровительстве. Айяппа — бог серьезный и с ним шутки плохи.

У браминов отношение к этому богу весьма противоречивое. С одной стороны, они рады ему служить, а с другой… Дело в том, что кургам надо бога кормить. Кормить тем, что едят люди. Рисом, овощным карри, бананами. Браминов тоже надо кормить тем же. В некоторые храмы Айяппы курги приносят вегетарианскую пищу. Тогда и браминам-жрецам можно поесть. А в некоторые упорно поставляют мясо. Просто курги не могут себе представить, как охотник может обходиться без него. И в таких храмах работа браминов теряет свой смысл — им нечего там есть. Они покидают эти храмы, оставляя на произвол судьбы славного потомка двух великих богов индуистов Шивы и Вишну. Курги обходятся и без браминов, а непослушный браминским законам Айяппа с удовольствием ест рис, сдобренный острым карри из мяса дикого кабана. Как видите, и с «общими богами» Курга у браминов не все в порядке.

Есть еще и третья группа богов — великих, верховных и вездесущих. Мне не хочется включать в эту группу мать-Кавери. Ибо она выше их всех и кроме того, я подозреваю, что она ниоткуда не приходила, а родилась именно на земле Курга. Она и есть самая главная. Но брамины имеют на этот счет свое мнение. Они объявили верховным богом Махадеву и его жену Бхагавати. Более того, они утверждают, что Махадева и есть сам индусский бог Шива, а Бхагавати — это Парвати. Но этого им тоже показалось мало. Они начали настаивать на том, что каждый кургский бог — это Вишну, или Шива, а каждая кургская богиня — это Лакшми, или Парвати. Правда, они и сами точно не могут сказать, кто есть кто. Вопрос запутан ими до предела. Но вежливые воинственные курги, слушая разглагольствования браминов, только тонко и иронически улыбаются. Уж они-то знают, кто есть кто. Как бы ни старались брамины, они натыкаются на спокойное упрямство и открытое пренебрежение кургов к индуистской вере и канонам. Сколько лет идет эта скрытая, а порой и открытая борьба, — трудно сказать. Но она продолжается и до сих пор. И пока не в пользу пришлых браминов. Брамины пытаются проникнуть в души кургов через их храмы и их богов. Но эти души пока остаются для них закрытыми.

* * *

Самый большой храм находится в Меркаре. Его построили еще при кургских раджах. Предки раджей были пришлыми. Они поклонялись индусскому богу Шиве, и с их помощью брамины соорудили этот храм. И стали властвовать в нем, служа богу Шиве. Они надеялись таким образом поправить свои дела в Курге. Храм стоит в центре Меркары и своей архитектурой чем-то напоминает мусульманскую мечеть. Он не похож на торжественные и величественные храмы Южной Индии. Его стены бедны и не украшены великолепной и изощренной скульптурой. Обычная черепица покрывает его крышу. Каждый день к его воротам выходят два музыканта. У одного в руках барабан-табла, у другого — длинная храмовая труба. Громко бьет барабан, зазывно звучит труба. Но мощеный двор храма не наполняется народом, никто не входит в священный водоем для омовения. В святилище, куда ведет каменная лестница, несколько жрецов со шнурами «дважды рожденных» через плечо начинают читать мантры — заклинания перед изображением бога Шивы, украшенного цветами. Горят светильники, заунывно звучат молитвенные напевы. Жрецы разбивают кокосовые орехи. Бронзовое лицо Шивы замкнуто и печально. Бьет барабан, надрывается труба. Но все остается по-прежнему. Только бог и его жрецы. Кургов, для которых все это делается, здесь нет. И наверное, от этого на лицах жрецов нет подобающей благодати. Их губы упрямо сжаты, лбы наморщены. Они не смотрят на вход. Они знают, что оттуда никто не появится. Разве что несколько любопытствующих туристов.

Курги считают, что меркарский храм заслуживает гораздо меньше внимания, чем солнце, огонь, деревья и… змеи.

Солнцу молятся каждый день, и для этого не надо ни барабана, ни длинной храмовой трубы. Нужно одно — первые солнечные лучи. Женщина, которая зажгла священную лампу в доме предков, на рассвете выходит из дома и ждет этих первых лучей. Как только они появляются, женщина складывает руки в «пранаме». Так приветствуют в Индии и бога, и друга, и просто знакомого. В Солнце объединены все эти три качества. Поэтому восток священен для любого курга. Кургский крестьянин каждый день устремляет свой взор именно в эту сторону. Он не начинает свой рабочий день, не поприветствовав бога и друга — солнце. Ибо от солнца зависит его урожай и благосостояние его семьи. Поэтому столь молчалива и сокровенна молитва курга богу Солнцу перед началом сельскохозяйственного сезона.

Огонь, слабое земное отражение солнца, тоже священен. Священен огонь в лампе дома предков, священен огонь кухонного очага и кремационного костра. Огню, как и солнцу, поклоняются каждый день, Ибо он символизирует единство семьи и незыблемость дома предков. Огонь чтут за его очистительную силу. И поэтому ни один кургский ритуал не обходится без огня. Солнце и огонь — сама природа. Деревья — тоже. Им поклоняются, они — естественная часть жизни кургов. Фикус, манго, хлебное дерево, баньян — священны. Их окружают платформами из аккуратно сложенных камней. Под ними ставят камни в честь богинь. И где бы вы ни проходили или ни проезжали, вы обязательно натолкнетесь на священное дерево. Они стоят по всему Кургу, самые красивые и самые полезные деревья. Дерево, окруженное камнями в знак человеческого внимания, почитания и благодарности, пожалуй, самое первое святилище на земле.

И самые первые святилища сохранились на золотой земле Курга. Не только сохранились, но и пользуются древним почитанием. Ни один храм в Курге не обходится без священного дерева. Ибо храмы и алтари выросли на местах первых святилищ. Потом курги их заселили духами и богами. Но все они не мыслились без этого священного дерева. Как не мыслится ни один кургский ритуал без листьев таких деревьев. Листья сгорают в священном огне, их жуют во время церемонии, их раскладывают, защищая себя от злых духов. Деревья защищают людей, а люди защищают деревья, строго следя за тем, чтобы никто не погубил их. В этом, с точки зрения курга, проявляется великое священное равновесие. Когда равновесие нарушается, деревья гибнут, а с ними умирает что-то очень важное в самих людях. Умирает и не восстанавливается. Говорят, что духи погибших деревьев превращаются в вампиров, иссушающих живую душу человека. Но пока они стоят, к ним относятся, как к людям, и заботятся, как о людях.

Что еще священно для курга? Змея. Чаще всего кобра. Змея — символ мудрости и долголетия. Ее изображения помещают на платформы под деревьями. Около таких деревьев змей убивать нельзя. И вообще лучше воздержаться от убийства змеи, и особенно кобры. Ибо кобры необычные существа. Они живут тысячу лет и умирают не так, как другие животные. Через семьсот лет тело кобры становится короче и приобретает блеск серебра. Века через два кобра уменьшается до фута, но начинает блестеть, как золото. К тысячи годам она становится совсем маленькой и легкой. Сначала она поднимается в воздух, затем снова падает на землю и… исчезает. Те места, где это случилось, очень священные. Правда, никто из кургов не был свидетелем такой чудесной смерти и даже не видел ни серебряных, ни золотых кобр. Но, собственно, это неважно. Главное — знать священное место. Для этого стоит только обратиться к астрологу, и он его укажет точно. И обязательно найдет камень, около которого совершилось чудо с тысячелетней коброй. Камень этот очень необходим. Ибо в месяц Скорпиона (октябрь — ноябрь) на нем зажгут масляную лампу. И будут гореть такие огоньки по всему Кургу, удивляя незнающих путников, оказавшихся на дороге ночью. Но сами курги прекрасно осведомлены, зачем это делается.

Боги, духи, священные деревья, змеи — не слишком ли много для одного народа? Оказывается, нет. И вообще такой неквалифицированный вопрос может задать только малосведущий человек. Настоящий кург хорошо справляется со всеми этими сложностями и даже может дать краткое и четкое определение всей системе кургских верований. Как это сделал старый вождь — деша-такка в своей записке, составленной по моей просьбе.

«Даже сейчас, — написал деша-такка, — мы поклоняемся нашим предкам. Мы исполняем дьявольские танцы, верим в духов и богов, которые стоят в храмах. Более того, можно сказать, что мы идолопоклонники. В память наших первых предков, или прародителей семьи, мы построили алтари над их останками и молимся им из поколения в поколение. Этот алтарь называется „каймада“. В каймаде мы исполняем дьявольский танец в честь духа первого предка. Мы также чтим солнце, деревья, огонь и змей». Как говорится, ни прибавить, ни убавить. Коротко и ясно. А мне, чтобы разобраться во всем этом, пришлось много ездить по Кургу, собирать материал, словом, напряженно работать. Но меня оправдывает только то, что я не кург.

11

Священный лес

— Вот здесь, — сказал Мудамайя, показывая на пирамидку, сложенную из камней, — и погребли Чиннаппу.

— Значит, все это не легенда и не сказка, а было в действительности? — спросила я.

— Конечно, — ответил Мудамайя. — Все произошло на самом деле в те далекие времена.

…В ночь новолуния, в месяц Быка в священном лесу богини Мандатаввы громко и тревожно забили барабаны. Барабаны в эту ночь били каждый год. Но сейчас они звучали как-то по-особенному. Их бой разносился далеко и был слышен в крайних домах деревни. В тех, которые примыкали к священному лесу. В домах царили предпраздничное оживление, и только в одном из них было тихо. Казалось, что дом вымер. На самом же деле в доме были люди. Много людей. Они сидели молчаливые и сосредоточенные на скамьях центрального зала. В зале было темно, и только огонек священной лампы освещал вход в комнату предков. Бой барабанов здесь был хорошо слышен. И чем громче он звучал, тем напряженней становились позы людей. Казалось, люди приросли к скамьям и не хотели от них отрываться. Они ждали чего-то, и это ожидание давило на них.

Где-то в темноте прокричал три раза ворон. Глава семьи, согнутый старик с резкими чертами лица, вздрогнул и низко опустил голову. Еще несколько мгновений он оставался неподвижным, затем сбросил с себя оцепенение и тяжело поднялся.

— Пора, — сказал он. — Чиннаппа, выполняй свой долг.

Чиннаппа, молодой кург, широкоплечий и тонкий в талии, поднялся и, ни на кого не глядя, подошел к священной лампе. Остальные стали за его спиной.

— Во имя вас, духи предков, во имя тебя, богиня Мариамма, — начал старик.

Юноша шевельнул губами, и какой-то странный звук сорвался с них. Его плечи опустились, и руки бессильно повисли вдоль тела. Старик повернулся и мягко произнес:

— Повторяй, Чиннаппа.

— Повторяй, — печальным эхом откликнулись другие.

Чиннаппа усилием воли стряхнул с себя оцепенение.

— Во имя вас, духи предков, во имя тебя, богиня Мариамма…

Голос юноши звучал безжизненно и тихо. На какое-то мгновение смолкли барабаны в священном лесу. И только этот голос, похожий на шелест осенних листьев, оставался в доме.

— Во имя вас…

Какая-то тень, похожая на подстреленную птицу, метнулась к лампе. Тело юноши напряглось, но он не повернул головы.

— Мать, отойди! — повелительно сказал старик. — Он мужчина и воин. Женщине здесь не место.

Женщина судорожно всхлипнула, но повиновалась. Когда все было кончено, сто человек избранной окки молчаливо потянулись к священному лесу. Они шли не торопясь, печально опустив головы. Их движения были скупы и сдержанны. И только та женщина время от времени начинала отчаянно биться в руках державших ее родственниц. Женщина была матерью Чиннаппы ― того самого, на которого выпала в эту ночь новолуния честь быть принесенным в жертву самой богине Мариамме. Они вошли в лес. Их окружили деревья, верхушки которых тревожно шумели под порывами ночного петра. Бой барабанов становился все ближе. Наконец, деревья расступились и открылась небольшая поляна. Над ней бесстрастно и холодно стоял голубоватый серп молодой луны. На невысоком холме посередине поляны горел большой костер. Он освещал собравшихся здесь людей и высокий вертикальный камень богини Мариаммы. Пламя костра трепетало и моталось над порывами ветра, и причудливые тени скользили по свежей траве поляны. Они задевали вертикальный камень, и казалось, что он оживает, двигается и протягивает руки. Длинные и жадные руки, требующие жертв.

Ритм барабанов участился, стал суше и четче. И под этот бой молчаливо и отрешенно закружились вокруг платформы, где стоял камень, танцоры в черных купья. Полы купья развевались, руки-крылья плыли в пламени костра, и танцоры были похожи на больших черных птиц — предвестников бед и несчастий. Ноги их двигались слаженно и ритмично. Звук их шагов сливался с барабанным боем, и людям казалось, что сама земля отзывается на эти шаги барабанным звуком. Так могли танцевать только воины перед битвой. Лица танцоров были темны и замкнуты. Они танцевали в честь богини Мариаммы, в честь духов ушедших предков, в честь предстоящей жертвы. Перед камнем-богиней лежал меч.

Жрец Мудамайя с седой всклокоченной бородой, завернутый в бело-красные одежды, читал заклинания над мечом. Он поднимал темное лицо к камню, вопрошал что-то и подносил глиняный светильник к богине. Язычок светильника освещал выбоины и вмятины на камне. Дым благовоний из кокосовых плошек поднимался к лицу жреца, и тот втягивал его, прикрыв глаза тяжелыми веками. Он ждал. Ждал терпеливо и покорно, как это делал каждый год в эту ночь. Но камень оставался неподвижным. Только скользящие тени оживляли его. Но это было не то. Не настоящее. Дым ел ноздри, и от него начинали слезиться глаза. Сквозь эти невыкатившиеся слезы жрец снова стал рассматривать камень. Радужные отблески пламени легли на его поверхность. Черные крылья танцоров стали исчезать, растворяясь в каком-то призрачном тумане. Радужные отблески дрожали, как и слезы в глазах жреца, И в этом дрожании и движении сквозь синий дым благовоний перед ним стали возникать знакомые черты. Удлиненные глаза и резко очерченный жестокий рот. Но жрец еще не был уверен, что это то — настоящее. Он, не мигая, продолжал смотреть на плывущие черты и наконец увидел, как дрогнули в усмешке уголки этого жестокого рта. Жрец взмахнул руками и вскрикнул. Мариамма явила свое лицо. Жертва будет принята.

Круг танцующих распался, умолкли барабаны. И только где-то в ночном лесу прокричала ночная птица, как будто почувствовала что-то недоброе. Жрец недовольно покосился в сторону птичьего крика. В другой раз это могло быть дурным предзнаменованием. Но сейчас Мариамма явила свой лик, и это уже было неважно. Он поднял меч и воткнул его рукояткой в землю, закрепив ее тяжелыми камнями. Лезвие меча стояло чуть наклонно, но этого было достаточно. Налетел порыв ветра, и пламя костра вспыхнуло с новой силой. Его блики легли на полуобнаженное тело Чиннаппы, напряженное и сильное.

Жрец, не отрываясь, смотрел на юношу, и под этим взглядом в Чиннаппе происходило что-то, доселе ему неведомое. Стоявшие вокруг исчезли, деревья слились с ночью, а пламя костра как будто повисло в воздухе. И только лезвие меча, такое отталкивающее и в то же время привлекающее, осталось реальным в этой странной ночи. Ничего, кроме этого лезвия, оружия богини. Еще минута — и оно тоже может исчезнуть, и тогда жертва, его, Чиннаппы жертва, не состоится… Он рванулся к мечу…

Тишину разорвал крик ужаса и отчаяния. Это кричала мать Чиннаппы. Но ее быстро увели. Из холодеющего тела Чиннаппы хлестала кровь, стекая с платформы, на которой стояла гранитная богиня с каменным сердцем. И снова, на этот раз освобожденно и торжественно, забили барабаны. Страшная маска с жестоким ртом поплыла в танце. Пламя костра металось, стараясь достигнуть этой маски и жреца, который под ней скрывался. Но жрец был недосягаем. Он грозно стучал пятками по земле и размахивал окровавленным мечом. Он уже не был жрецом. Он был вместилищем богини Мариаммы, и маска подтверждала это. Он танцевал «дьявольский» танец. Танец, который должен был убедить людей в справедливости содеянного и в неизменной силе богини Мариаммы и его, Мудамайи, жреца и оракула. Он был неутомим.

Полночи били барабаны, полночи танцевал жрец. И наконец Мариамма заговорила. Она кричала резким голосом Мудамайи и предвещала благосостояние окки Чиннаппы.

Ночь новолуния в месяц Быка кончалась. Серп лупы побледнел и скрылся за деревьями. Багровая заря, похожая на кровь, разродилась первыми лучами солнца. Но на поляне уже никого не было. И только вертикальный камень непреклонно стоял на своей платформе.

…Я обошла пирамиду. Она была невысокая. Чуть ниже метра. Ее венчал плоский камень, а на камне лежали осколки двух терракотовых фигурок — собаки и лошади.

— Что это? — поинтересовалась я.

— Это ему, — ответил Мудамайя. — Наши подношения. Теперь он охотится вместе с другими духами предков в этом лесу. Мы, смертные, здесь не можем охотиться. Священный лес только для духов предков.

В священный лес богини Мандатаввы я попала через пятьсот лет после описанных событий. Лес был расположен неподалеку от деревни Коттур, в которой теперешний Мудамайя служил жрецом. Он-то и привел меня в этот лес. Священный лес богини Мандатаввы не единственный в Курге. Сохранилось еще немало таких лесов, где стоят древние святилища и древние погребения в виде пирамидок, сложенных из камней. Здесь, в этом лесу, люди многое сохранили так, как было пятьсот лет тому назад, а может быть, и больше. Та же небольшая и уютная поляна. В тот день она была освещена ярким солнцем. В лесу пели птицы. На всем лежала печать какой-то успокоенности и безмятежности. И мне трудно было поверить, что была когда-то «ночь новолуния в месяц Быка». Но могила Чиннаппы подтверждала когда-то случившееся. Рядом с ней стоял холм, на котором в ту ночь горел ритуальный костер. Собственно, это был даже не холм, а солидная гора пепла от костров, пылавших здесь. Костры эти горят и сейчас. И каждый год в ночь новолуния здесь приносят жертву, но уже не человека, а свинью или петуха. Жрец по-прежнему исполняет здесь свой «дьявольский» танец и вещает от имени богини. Тут же рядом с погребением Чиннаппы и холмом из пепла стоит круглая каменная платформа. На платформе лет двадцать назад воздвигли небольшой домик-алтарь, который укрыл священный камень богини Мариаммы.

Мы поднимаемся с Мудамайей на платформу и входим в алтарь. Здесь сумрачно. Окон нет, и свет проникает только через открытую дверь. В центре алтаря на невысокой платформе стоит гранитный вертикальный камень. Это — изображение богини Мариаммы. Высота камня — около полутора метров. Позади камня на стене два скрещенных старинных меча. Лезвия местами покрылись ржавчиной.

— Одним из них проткнул себя Чиннаппа, — сказал Мудамайя. — Другие до него тоже так делали.

Под низким потолком алтаря висят две деревянные маски. Мужская и женская. В пустых глазницах масок, обведенных черной краской, затаилось что-то зловещее. Рядом с масками два маленьких деревянных щита. Я разглядываю все это, и мне начинает казаться, что где-то бьют страшные ночные барабаны. Мудамайя как будто угадывает мою мысль.

— С тех пор, — говорит он, — здесь почти ничего не изменилось. Разве что вот этот павильон.

Павильон стоит чуть поодаль от храма. Теперь в ночь новолуния в нем сидят знатные курги — плантаторы, адвокаты, учителя. Они приходят посмотреть на «дьявольские» танцы и напомнить о себе богине Мариамме.

Куда бы я ни ступила в этом, лесу, все было связано с богиней Мариаммой, но лес почему-то назывался именем богини Мандатаввы. Я не могла понять, в чем дело. И наконец не вытерпела.