Мы-курги

Доддиамма жила шесть поколений назад. О ней до сих пор помнят в Курге, о ее жизни рассказывают легенды. Почему так хорошо помнят именно о ней? Наверное, потому, что она была последней в том времени, когда женщина была равной мужчине, а иногда превосходила его. Была последней и самой непримиримой.

В Курге есть и другие легенды и сказания о женщинах. О тех, кто жил раньше Доддиаммы. Они были воинами и охотниками на тигров, поэтами и правителями, пахарями и дровосеками. Они были матерями и продолжательницами рода. Они распоряжались собственностью этого рода. Они участвовали в воинственных танцах и пели по вечерам вместе с мужчинами баллады о доблести. Они сами были носителями этой доблести, метко поражая цель, поднимая тяжелые камни и не уступая мужчинам в беге. Наверное, они мало походили на теперешних женщин Курга. На тех, которым более поздняя традиция оставила очень мало. Теперь женщина живет в семье мужа и получает те немногие права, которыми она еще пользуется. Ее дети принадлежат этой семье. И даже после развода они остаются с отцом. Они — его собственность. Дела деревни решают только мужчины. Женщины в деревенских советах не участвуют. Женщину предпочитают держать, в основном, в доме. Там ей определен и круг работы, и место во внутренних помещениях, где она должна находиться. Женщинам остается удел сторонних наблюдателей, когда мужчины поют и танцуют на празднике. В случае равной вины женщина будет наказана строже и суровее, чем мужчина. Короче говоря, быть женщиной в Курге довольно трудно. Предвидела ли это непримиримая и мудрая Доддиамма? Возможно. Ибо уже при ней шел тот необратимый процесс, который мы называем переходом от матриархата к патриархату. Процесс этот сопровождается угасанием материнского рода и утверждением отцовского. Когда все это началось в Курге? Трудно сказать. Возможно, еще до того, как род распался на отдельные кланы и объединенные семьи. А может быть, умирание материнского рода сопровождалось появлением этих феодализированных и уже патриархальных кланов. Второе предположение мне кажется более обоснованным. Во-первых, потому что общий процесс «патриархализации» в Курге несомненно был ускорен внешним влиянием (пожалуй, раджи, пришедшие из Майсура, представители патриархата, были в значительной мере ответственны за ускорение этого процесса). Во-вторых, оставшиеся в Курге родовые пережитки связаны прежде всего с матриархатом. Я сомневаюсь в том, что развитый отцовский род предшествовал феодализированным кургским кланам. Мне кажется, что это был материнский род. Немало веков прошло со времени его исчезновения. Женщины Курга изменились и со многим смирились. Но все обстоит не так просто, как кажется. Господство воинственных отцов не смогло убить высокого уважения к матери, которое до сих пор существует в патриархальной окке. Проявлений этого уважения много. Но одно из них заслуживает особого упоминания. Мать десяти детей считается героиней и приравнивается к мужчине, убившему тигра. Конечно, такое могли придумать только мужчины. Те мужчины, для которых убить одного тигра так же трудно, как женщине родить десять детей. Точки зрения мужчин и женщин на этот факт будут, конечно, разные. Но попытка измерить мужество женщины мужской доблестью свидетельствует в пользу галантных кургов.

«В иерархии кодава, — пишет кург Ганапати, — мать имеет более высокий социальный статус, нежели отец». Действительно, в брачной церемонии она первая благословляет молодоженов. Подарки, которые она им преподносит, считаются самыми важными.

Именно старшая женщина должна зажигать священную лампу в доме предков… Ту самую лампу, которая символизирует единство семьи и перед которой кург обращается к духам предков. До сих пор женский окрик действует отрезвляюще на самого воинственного курга. И даже сейчас вы можете увидеть, как отличаются кургские женщины от своих индийских сестер. Они по большей части весьма самостоятельны. Свободно держат себя с мужчинами и оказывают почтение только старшим из них. Они информированы о событиях внешнего мира не меньше, чем мужчины. Большинство из них проявляет завидное стремление к учебе и самостоятельной работе. Около семидесяти пяти процентов женщин — грамотные. Есть женщины клерки и адвокаты, учителя и врачи. Некоторые из них ведут дела своих мужей и справляются с ними с большим успехом, нежели последние. Они не боятся покидать Кург, если представляется возможность где-то в другом месте получить интересную и доходную работу. Короче говоря, у женской половины Курга достоинств много. И, конечно, мужчинам иногда приходится довольно трудно. Традиция последних веков не спасает их от фактического женского господства, потому что это господство имеет тоже свою традицию. Традиция матриархальная дает себя знать во многих областях жизни Курга, ибо традиция эта недавняя. Вот послушайте.

«Мужа никогда не видели с его женой. Когда кончался рабочий день, заканчивался ужин, и люди в доме засыпали, молодой муж уходил тайком и скакал через поля и леса, через горы и долины к дому своей жены. Ранним утром, перед тем как его родители, братья и слуги просыпались, он был уже в своем доме. За исключением этих визитов, он мог годами не видеться и не говорить со своей женой. Только тогда, когда такой союз давал двух или трех детей, муж открыто появлялся и забирал жену и детей в свой дом со всеми почестями кургской свадьбы» — так писал в своих. «Кургских мемуарах» христианский миссионер Меглинг. Мемуары были изданы в середине прошлого века.

Всадник, скачущий ночью через горы на свидание с собственной женой, — такое могло быть только при матриархате. Ибо тогда муж должен был либо жить в семье и роду жены, либо посещать ее вот таким образом. Дань такой традиции отдается и до сих пор. Первую ночь новобрачная проводит в доме мужа, вторую — вместе с ним — в доме своей матери. Живущая затем постоянно в окке своего мужа, она будет называть родную окку «оккой моей матери». Когда существовал материнский род, дети принадлежали роду матери. Потом, когда род распался, — окке матери. Теперь отцы предъявили на детей права собственности. Но кое-что еще напоминает об ушедших временах.

Дети от незаконного союза принадлежат окке матери. И имеют при этом права полного членства. Если в окке нет наследников-сыновей, то дети дочери остаются членами этой семьи, а муж дочери должен поселиться в ее доме. Если он этого делать не желает, ему остается одно — скакать ночью на коне через горы. Можно ехать и на машине по шоссе. Кому что больше подходит.

* * *

Типу Султан, мусульманский владыка соседнего Майсура, завоевавший часть Курга в конце XVIII века, был крайне возмущен кургскими брачными обычаями. Ему, мусульманину, было понятно одно — многоженство. Каждый уважавший себя мусульманский правитель имел гарем. Типу — тоже. Но вот курги поставили его в тупик. У них было многомужество или, как говорят этнографы, полиандрия. Полиандрия была фратернальная: у нескольких братьев имелась в наличии одна жена. Полиандрия корнями уходила в матриархальное прошлое. Но Типу Султан не подозревал о существовании матриархальной стадии в истории человечества. Пророк Мухаммед, защищавший власть отцов, отвел женщине на земле подобающее место. А здесь — многомужество! Возмущение Типу Султана перешло в гнев. И он издал документ, в котором обвинил кургов в страшном грехе — многомужестве. Он пытался искоренить этот грех. Но, несмотря на это, «грех» продолжался в Курге, по свидетельству английских чиновников, до XIX века. Теперь он окончательно исчез. Но этот «грех» вкупе со всем остальным, связанным с матриархатом, способствовал тому, что, брачные узы не стали в Курге тяжелыми и роковыми для женщин. Разведенная женщина может вновь выйти замуж через год, вдова — через шесть месяцев. Женщины более крупных народностей Индии были лишены этого права до последнего времени.

У каждого курга есть свой «лучший человек». Он так и называется. Без «лучшего человека» не может состояться ни одна свадьба, ни одна церемония, ни одно семейное торжество. Без него все это будет неполноценным и даже ущербным. «Лучший человек» должен быть всегда рядом с вами во всех важных делах. Если этого не случится, кург почувствует себя сиротой в полном смысле этого слова. К «лучшему человеку» он идет за советом, от него ждут слова одобрения и утешения. «Лучший человек» — не кто иной, как родной брат его собственной матери. Вот кто такой «лучший человек»! Все, что связано с матерью, для курга лучшее.

Были времена, когда курги не знали своих отцов. Материнский род не давал для этого особых возможностей. Но рядом с матерью всегда был мужчина — ее брат. Он заботился о детях сестры и нередко заменял им отца. Таковы были его обязанности. Поэтому он и стал «лучшим человеком» и остается им до сих пор.

Если человек не женат и слишком долго ходит в холостяках, он становится как бы социально неполноценным. Все ему сочувствуют, жалеют, но на прием его не пригласят. Человек без жены — несолидная личность. С ним иногда даже не будут вести деловых переговоров, потому что у него нет жены-советчика. От мужчины в таком положении можно ожидать чего угодно. Короче говоря, чтобы стать в Курге человеком, надо жениться. И конечно, необходимо иметь детей. Больше всего об этом должна болеть голова у «лучшего человека». Не у отца, а именно у него. Он должен позаботиться о женитьбе своих племянников и обеспечить им, так сказать, «стабильный социальный статус».

Все лучшее связано с матерью. Вне зависимости от того, кем она является: простой смертной, духом или богиней. Если она богиня, ей надлежит быть главной. Таков древний закон Курга. Богиня-мать — главная. И называется она Кавери-мать. Никого нет выше ее. И даже индусские брамины со своими богами до сих пор не могут убедить кургов в преимуществе последних над Кавери-матерью. Кавери простирает свое благословение над всем Кургом, заботится о его детях, поит его поля, помогает растить рис, распоряжается жизнью и смертью. И поэтому в древней песне о ней есть такие строки:

На золотой земле Курга Есть мать Кавери — мать для всей страны.

Вот именно, для всей страны. И неважно, что это река. Когда-то, говорит легенда, она ею не была. А была прекрасной девушкой с золотыми волосами и голубыми глазами. Утверждают, что удочерил ее риши, или мудрец, Кавера. Еще говорят, что она была падчерицей индусского бога Брахмы.

В те далекие времена, рассказывается в легенде, все риши были знакомы между собой. И вот однажды риши Агастья решил посетить риши Каверу. Тогда он и увидел Кавери. Ее блистающая красота произвела на него неизгладимое впечатление. И несмотря на то, что Агастья был мудрецом, он все-таки влюбился и сделал Кавери предложение. Кавери немного подумала. Ведь сразу решиться выйти замуж за мудреца — дело нелегкое. Но Кавери все-таки решилась. Однако, зная беспокойный, склонный к бродяжничеству характер мудрецов, она поставила Агастье условие: не покидать ее, не уходить далеко на долгое время и быть верным ей. Агастья, не подумав, согласился. Кавери честно предупредила его, что, если он не выполнит своего обещания, она превратится в реку и убежит к морю.

Курги, для которых Кавери уже тогда была богиней-защитницей, очень обеспокоились таким положением дел. Они стали следить за Агастьей, стараясь препятствовать его бродяжническим наклонностям. Но недаром Агастья слыл самым упрямым среди мудрецов. Любовь к перемене мест была у него в крови. Правда, несколько месяцев подряд он, помня свое обещание, не помышлял о путешествиях. Но затем ему пришла в голову мысль совершить омовение.

— Не беспокойся, — сказал он Кавери. — Я только туда и обратно, задерживаться не буду. А чтобы ты не скучала, я оставлю с тобой моих друзей-браминов.

Конечно, омовение было лишь предлогом. Агастья обманул даже бдительных кургов и пустился во все тяжкие.

Кавери ждала его. Агастья же не давал о себе знать. Прошло много времени, а он все не появлялся. И вот в один прекрасный день богиня рекой вытекла из своего жилища. Брамины в панике устремились за ней. Они кричали и звали ее. Курги тоже побежали за рекой. И в первую очередь женщины. Но когда они увидели, что реку не догнать, то вошли в ее священные воды. А воды были очень бурными. От этого складки сари женщин перевернулись с заду на перед. С тех пор женщины Курга так их и носят.

Брамины стонали и плакали, поэтому Кавери, чтобы их не слышать, нырнула под землю. Но потом она появилась на поверхности посмотреть, что происходит в мире. А в мире происходило вот что. Брамины побежали на розыски Агастьи. Они носились целый день туда и сюда. Наконец прибежал сам Агастья. Он долго умолял Кавери вновь стать его женой и даже просил у нее прощения. И Кавери сжалилась над ним. Она сказала, что теперь будет пребывать на этой земле в двух ипостасях — как река Кавери и как женщина. Когда испуг у мудреца прошел, он взялся за браминов, которые, по его мнению, были во всем виноваты. Но у браминов имелась на этот счет другая точка зрения.

Они считали, что виноват сам Агастья. Все долго спорили и ругались. И тогда Агастья разгневался.

— Все! — крикнул он. — Прекращайте этот базар. За такое непослушание люди этой земли отрекутся от вас и вы будете жить в бедности!

Брамины от неожиданности замолчали. Но когда они поняли, на что их обрек Агастья, то с причитаниями повалились в ноги самой Кавери. Кавери не любила браминов. Они порядком ей надоели за долгое отсутствие Агастьи. То, что курги, люди ее страны, от них отрекутся, — ее устраивало. Но, будучи по натуре человеком добрым, богиня все же избавила браминов от нищеты. Брамины были благодарны ей и за это. Они отбыли из Курга в другие края. А Кавери осталась богиней и священной рекой. Той священной рекой, к которой брамины не имеют отношения, но зато имеют причастность все остальные курги — каждый год в назначенное время. Время это особое.

Солнце входит в созвездие Весов, и на золотой земле Курга кончается холодный трудный сезон дождей. Обычно это происходит в октябре. Леса и поля Курга набирают силу и наливаются яркой зеленью. Земля напоена водой и щедро отдает ее колодцам и рекам. Кавери становится полноводной. Вот в эти дни многие курги отправляются к верховьям реки, к небольшому водоему, где бьют ключи, родившие священную Кавери. Они совершают в этом водоеме, который называется Кундике, ритуальное омовение в честь богини-матери Кавери. Воду, взятую в Кундике, бережно несут домой. Для кургов это святая вода, и каждый дом должен ее иметь. Два дня длится праздник Кавери. Курги говорят, что в эти дни богиня-мать посещает каждый дом. Поэтому дома тщательно моют и убирают, начищают медную посуду, приводят в порядок одежду. Ведь богиня — самый почетный гость, и в доме должно быть чисто.

Каждое поле отмечают двумя перекрещенными стволами бамбука. Это условный знак. Когда богиня-мать придет и увидит его, то будет знать, что поле принадлежит ей. А раз это так, то в Курге для нее все остается по-прежнему. И слова древней песни: «На золотой земле Курга есть мать Кавери — мать для всей страны», лишний раз убедят ее в этом. В каждом доме она увидит цветы и поймет, что на следующий день весь Кург будет молиться ей, матери-богине Кавери. Той, что щедро напоила эту землю и подарила ей плодородие. В этот день, еще до захода солнца, дом кропится святой водой, принесенной из Кундике. В этот день старшая женщина — сумангали надевает праздничные одежды и зажигает священную лампу в доме предков. По всему Кургу в предрассветной мгле горят огоньки этих ламп. Они горели в этот день тысячу лет назад, горят и сейчас.

Сумангали выходит на крыльцо и приветствует восходящее солнце, кланяясь ему. Затем она совершает очень важную работу. Из огурца вырезает изображение любимой богини — согласно своим представлениям о ней, в соответствии со своими творческими замыслами и возможностями. Кроме нее этого сделать никто не может. В каждом доме появляется своя богиня. Они все очень разные. Одни толстые, другие тонкие, одни красивые, другие не очень, одни похожи на человека, другие нет. Но тем не менее они все любимы и почитаемы. Богиню, сделанную из огурца, украшают цветами, а иногда золотом и драгоценностями, в зависимости от того, чем располагает тот или иной дом. Перед ней ставят блюдо с рисом, бетелем и орехами. Гостья в каждом доме должна отведать угощение. И вот тут впервые на сцене появляется мужчина. Старший мужчина. Богиню должен угостить он. Фигура угощающего полна почтения. Он трижды бросает рис на изукрашенное изображение богини и кланяется ей. И вновь сумангали перехватывает эстафету, а затем отправляется в поле. Там она кладет три лепешки на бамбуковые стволы. Это — для путников. В этот день в Курге не должно быть голодных. Иначе, считают курги, богиня разгневается. Через три дня с богини снимают цветы и украшения и спускают в реку. Там она попадает в ту стихию, которая и удостоена высшего поклонения.

Праздник Кавери — самый важный в Курге. Это праздник в честь матери, поилицы и кормилицы. Той самой матери, которая, несмотря ни на что, продолжает пользоваться в патриархальном Курге великим почетом и уважением.

9

Проклятые богиней

Кавери ответственна не только за появление прекрасной реки в Курге. Она оказалась повинной еще в одном. В существовании особой группы, которая называется амма-курги. Амма — значит мать. История появления этой группы весьма противоречива. Противоречива и легенда, повествующая об этом. Она несколько по-иному освещает жизнь самой богини и ее отношения с мудрецом Агастьей. Легенда, упомянутая в предыдущем очерке, изложена в священной книге «Кавери-пурана». Такие книги писали брамины. В «Кавери-пурана» они превратили богиню Курга в жену Агастьи и постарались найти Кавери родственников среди индусских богов. Поэтому их легенда о богине выглядит весьма респектабельно. Но то, что рассказывают в самом Курге о богине, звучит несколько по-иному и свидетельствует об иных взаимоотношениях богини с брамином-мудрецом. Такие вещи в истории случаются нередко. Легенда народа обрастает подробностями, которые придумывают те, кто приносит или хочет принести в этот народ чужую ему религию. Подробности меняют смысл легенды и заставляют ее служить чужим богам. Так, очевидно, произошло и на этот раз.

Теперь послушайте легенду.

Действительно, у мудреца Каверы была дочь Кавери. Правда и то, что он хотел видеть ее женой риши Агастьи. А вот сама Кавери этого не хотела. И в реку она превратилась не оттого, что скучала по Агастье, а потому, что решила сбежать от его приставаний. Упрямый Агастья нагнал Кавери в Кодианаде и остановил ее. Он долго убеждал ее стать его женой, но Кавери отказывалась. Тогда Агастья уговорил Кавери прибегнуть к арбитражу кургов. Уверенная в симпатиях своего народа, Кавери согласилась. Агастья призвал девять славных и знатных семей.

— Считаете ли вы, что Кавери должна стать моей женой или нет? — спросил он у собравшихся.

Курги молчали, так как ответить на этот вопрос сразу было нелегко. Обе конфликтующие стороны, и богиня Кавери, и риши Агастья, были довольно могущественны. И конечно, «инакомыслящие» будут ими наказаны. Курги это ясно сознавали. Но они оставались кургами и считали, что если их вовлекли в этот божеский конфликт, то они должны занять свою позицию в нем. Самый старый из них вышел и остановился перед Агастьей.

— Великий мудрец, — сказал он, — дай нам немного времени, чтобы разобраться. Потом мы сообщим тебе свое мнение.

Агастья дал им это время, и они удалились на совещание. Когда курги вернулись, Кавери с надеждой посмотрела на тех, кому покровительствовала и кого всегда защищала. Но она увидела странную картину. Курги возвращались, разбившись на две группы. В одной из них было три семьи, в другой — шесть. И тревога закралась в ее сердце. Она поняла, что мнения разделились. Представитель трех семей подошел к Кавери и сказал:

— Мы решили, что ты не должна убегать. Стань верной женой Агастьи.

От второй группы отделился седобородый старейшина. Он не смотрел на Агастью.

— А мы решили другое, — смело заявил он. — Никто не может заставить женщину против ее воли стать чьей-либо женой. В Курге нет таких законов. Наши женщины сами выбирают себе мужей. И если Кавери не согласна, то это ее право. И мы будем защищать это право.

Агастья перестал потирать руки, улыбка сошла с его лица и он сердито затопал ногами на старейшину. Но старейшина не испугался и остался тверд.

— Так вот вы какие?! — закричал на старейшину мудрец. — О вас заботишься, беспокоишься о вашей богине, а вы платите черной неблагодарностью!

— Наша богиня должна соблюдать наши обычаи, — с достоинством возразил старейшина.

— Я вам покажу обычаи! — снова закричал Агастья. — Я вас всех проклинаю! Пусть ваше потомство уменьшится! Пусть рис не растет на ваших полях! Пусть ваши коровы не дают вам молока! Пусть…

Тут Агастья задохнулся от гнева. Он не находил больше слов, и его фантазия исчерпалась.

Тогда настала очередь Кавери.

— С каких это пор, ты, Агастья, распоряжаешься на земле, принадлежащей мне? С каких это пор ты проклинаешь мой народ и обрекаешь его на голодную смерть? Отвечай!

Но Агастья молчал. Он понял, что показал себя перед Кавери не с лучшей стороны.

— Молчишь! — рассердилась Кавери. — Теперь все слушайте меня! Я снимаю проклятье этого бездельника с шести семей, заступившихся за меня. Но я проклинаю тех, кто поддержал Агастью. Они и их потомство уменьшатся в числе. Умереть голодной смертью и им не дам, но отныне остальные курги не будут иметь с ними дела. И называться они будут по-другому: амма-курги.

И, круто повернувшись, она устремилась прочь. Агастья сделал жалкую попытку ухватить ее за голубые одежды, но одежды вздулись, забурлили и ударили холодными сильными струями реки по жадным рукам неудачливого мудреца.

Проклятые богиней, согласно этой легенде, положили начало целой отдельной группе, которая называется амма-курги. Они оставались кургами по своим обычаям, праздникам и одеждам. Они продолжали почитать Кавери как мать-богиню. Но запятнанные низкопоклонством перед браминским мудрецом, они стали подражать браминам. Они знали, что брамины — высшая каста. Поэтому они, проклятые богиней, объявили себя высшими по отношению к остальным кургам. И хотя курги не признали этого, амма-курги упрямо продолжают считать себя таковыми. Они стали носить браминские шнуры «дважды рожденных», соблюдать вегетарианскую диету, молиться индусским богам и даже служить жрецами. Они стали распространять легенду о том, что они потомки отца-курга и матери-браминки с Малабара. И даже начали себя называть «каверийскими браминами». Потомками тех браминов, которых привел с собой в леса Курга мудрец Агастья. Но хотя они считают себя более «высокими», никто из кургов не добивается чести для своей дочери быть выданной за амма-курга или для своего сына невесты из «высокой» группы. Брачных отношений у амма-кургов с остальными кургами не существует. Они давно уже превратились в изолированную группу, напоминающую своими традициями касту. Сейчас их около тысячи человек, и расселены они в основном в Южном Курге.

У каждого народа есть история легендарная и действительная. И часто действительная история зашифрована в легенде, как это произошло с амма-кургами. Попробуем расшифровать эту историю и выяснить, как же в действительности образовалась группа амма-кургов.

Когда-то курги были племенем и имели свою родовую организацию. Во многих индийских племенах существовали так называемые фратрии, объединявшие определенное количество родов. Между этими фратриями уже на поздней стадии не было брачных отношений. И амма-курги, на мой взгляд, — пережиток такой фратрии. Фратрия эта, по всей видимости, в своей основе была матрилинейна. На это указывает общая прародительница амма-кургов — мать-браминка, слово «амма» — мать в названии бывшей фратрии, связь амма-кургов (правда, не очень удачная) с верховной богиней Кавери. Можно также предположить, что именно эта почти исчезнувшая фратрия и поставляла в отдаленные времена жрецов для всего племени. Пожалуй, христианский миссионер Мёглинг был прав, когда написал об амма-кургах: «Я полагаю, что они всегда носили кургскую одежду, ничего не знали о браминских привилегиях и знаках различия и отличались от остальных только тем, что могли быть жрецами». Вполне вероятно, что амма-курги являются остатками древнего жречества. Но о том, что собой представляли эти жрецы, мы можем только догадываться. Было время, когда они жили в уединенных горах Курга и ничего не знали ни о священных индуистских книгах, ни об индусских богах. Все это вместе со шнурами «дважды рожденных» и легендами о браминском происхождении пришло к ним позже. В истории Курга произошло на первый взгляд парадоксальное явление. Индуизм, чуждая кургам религия, проник к ним через собственное жречество. Жрецы первыми признали индусский пантеон, прочли священные книги и сослались на авторитет чужих богов, когда объявили себя браминами — высшей жреческой кастой. Что могло заставить их это сделать? Скорее исего упадок собственной религии и потеря влияния па собственный народ. Произошло это, по всей видимости, тогда, когда разрушалась племенная организация, когда появились новые экономические и социальные отношения. Старые, испытанные боги стали терять силу, а с ними теряли авторитет и жрецы. И тогда жрецы прибегли к чужим богам, пытаясь с их помощью поддержать свой авторитет. Но процесс этот растянулся на многие века. Чужие боги одержали нелегкую победу. Однако эта победа больше походила па поражение, столь противоречивой она была. А жрецы, призвавшие на помощь индусских богов, так и не восстановили своего влияния на подопечный народ. Поэтому они замкнулись в себе, отгородились от остальных, объявив себя «высокими», но не получив почестей, подобающих таковым. Ибо эти почести со временем приобрели в Курге иной критерий. Критерий богатства и преуспевания. У бывших жрецов не оказалось ни того, ни другого. Те, которые называют себя браминами и гордятся этим, не заняли подобающего места на иерархической лестнице современного мира. Амма-курги в основном мелкие землевладельцы, портные, низко оплачиваемые клерки, а иногда и просто неимущие. Они все чаще вспоминают проклятие богини, и им кажется, что оно было более всеобъемлющим, чем об этом сказано в легенде…

* * *

Небольшая деревенька неподалеку от Титимати. Несколько домов, крытых рисовой соломой, разбросанных на значительном расстоянии друг от друга. Маленькие клочки тщательно ухоженных рисовых полей, перегороженных низкими глиняными изгородями, похожими на дувалы. В одном из домов живет мой знакомый Нанджумайя. А вся деревня принадлежит амма-кургам. Я вхожу в узкий двор и уже от калитки слышу, как стучит швейная машинка. Она стучит в доме Нанджумайи с утра до вечера. Пока нет работы на полях, ее хозяин шьет, низко наклонив седеющую голову.

Я иду через двор и на некоторое время задерживаюсь у священного дерева «тулси». Деревце посажено в каменный ящик, заменяющий ему горшок. По углам ящика в четырех глиняных плошках горит огонь. Я знаю, что каждое утро его по кургскому обычаю зажигает жена Нанджумайи, старшая женщина в доме. Обычай кургский, но священный тулси — дерево индусских богов.

Машинка перестает стрекотать, и я понимаю, что меня заметили. На крыльце узенькой веранды появляется Нанджумайя и тяжелой, шаркающей походкой направляется ко мне. На его морщинистом лице лежит печать нелегких забот. Он подходит к тулси и протягивает руку к огню светильника. Пальцы на руке слегка скрючены и уже не разгибаются. Это от тяжелой работы, которая выпала на долю Нанджумайи.

— Молитесь? — спрашивает он меня, кивая на деревцо.

— Нет, — отвечаю я. — Думаю.

— А мы вот молимся, — с каким-то вызовом говорит он. — Только мы имеем такие деревья.

— Ну что ж, молитесь и имейте на здоровье.

— Дерево есть, а вот здоровья нет, — смягчается он. — Зайдете? У нас сегодня есть горячее молоко.

Я иду вслед за Нанджумайей, поднимаюсь на веранду и сажусь на деревянную скамью, которую хозяин поспешно очищает от вороха обрезков. На веранде висят литографии индусских богов. Такие же литографии украшают стены небольшой молитвенной комнаты, которая в любом другом кургском доме считается обиталищем духов предков. Но здесь обитатели другие. На полке под литографиями стоит несколько бронзовых фигурок: Шива, Парвати, Кришна. Я знаю, что Нанджумайя каждый день молится этим богам. Он делает все, как положено браминскому жрецу. Читает мантры, курит благовония, священнодействует с цветами и сандаловой пастой. Нанджумайя вполне грамотный жрец-брамин, и его не стыдно пригласить для свершения индусского ритуала в любой дом. Но его не приглашают, ибо в домах Курга блюдут иные ритуалы, для которых не нужны новоявленные брамины. Поэтому Нанджумайя, как и многие другие амма-курги, остается жрецом-любителем, жрецом для себя.

Любительство редко приносит доход. Чтобы прокормить семью, Нанджумайе приходится шить па машинке и пахать землю. Для последнего у «высокого» Нанджумайи есть пара быков и деревянный плуг. Он ходит за плугом сам. Батраки ему не по плечу. Когда плуг лежит во дворе, стучит машинка.

В доме три маленьких комнаты. В них живут братья Нанджумайи с семьями. Этот дом не похож на кургский дом предков. Дом предков тоже не по плечу. Его надо содержать в порядке. Тем же, чем располагает Нанджумайя, этого не сделаешь. Поэтому приходится довольствоваться обычным деревенским домом. Этим же довольствуется большинство амма-кургов. Только четыре семьи из них имеют дома предков. Я пью горячее молоко, которым меня угощает жена Нанджумайи, и размышляю о судьбе амма-кургов.

— О чем вы думаете? — спрашивает хозяин.

— Об амма-кургах, — отвечаю я.

— Как? — не сразу понимает меня Нанджумайя.

— Да вот так, ваши предки были могущественными жрецами, а вы все потеряли.

Нанджумайя опускает голову и почему-то долго молчит.

— Почему так получилось? — говорит он. — Я думаю, что многое в жизни зависит от того, на кого или на что ты ставишь. Наши предки-жрецы ставили на сильных богов и сами были сильными. Потом настали другие времена, и появились другие боги. Мы не заметили главного из них — богатство. Мы не поставили на него. Нам казалось, что боги браминов могут все. Оказалось нет. Поставить на главного бога мы уже не можем. Слишком поздно. Он отвернулся от нас.

Мысль Нанджумайи поражает меня своей глубиной и неожиданностью. Она удивительна для малограмотного крестьянина. В ней заложен свой философский смысл. И я еще раз убеждаюсь в том, что не книги рождают настоящих философов, а жизнь.

Я прощаюсь с Нанджумайей и вновь иду по узкому двору. Прохожу мимо лежащего на земле деревянного плуга, и стрекот швейной машинки сопровождает меня до калитки. В этой машинке и плуге теперь главная надежда потомка кургских жрецов, не сумевшего вовремя найти своего главного бога.

10

Демоны, духи, волшебники и другие

Глухой ночью сквозь лес, покрывавший склон горы, скакал всадник. Цокот копыт звонким эхом отдавался в каменных ущельях. Яркие звезды разноцветными искрами то застревали в кронах деревьев, то неслись за всадником. Вороной конь тревожился, пофыркивал но продолжал стремиться вперед. Над лесом уже взошла ущербная луна, когда всадник въехал в узкую горную долину. Деревья поредели, и их четкие лунные тени лежали на сухой глинистой дороге. Лицо всадника в лунном свете казалось совершенно белым. Наконец вдали на невысоком зеленом холме показались каменные стены большого дома. Окна-бойницы были темны. Дом казался вымершим в этом голубоватом свете луны. Всадник остановился и долго рассматривал дом, как будто решая, ехать ему дальше или нет. Дом принадлежал окке Калият и был домом предков всадника. Уже десять лет он не бывал в этих краях. Те, с которыми он тогда мальчишкой ушел, запретили ему бывать дома.

— Теперь ты не принадлежишь себе, — сказали они.

— А когда-нибудь я смогу вернуться? — робко спросил он.

— Когда-нибудь, если захочешь, — усмехнулись в ответ.

Он захотел этого несмотря ни на что. Они сделали много, чтобы он об этом забыл. Но он был кургом, а курга всегда тянет в дом предков. Даже то ремесло, которому он обучался, не смогло послужить препятствием для возвращения. Он знал, что люди, овладевшие этим ремеслом, становятся сильными и могущественными. Он стал могущественным, но родной дом притягивал его, как прежде. Там, в глухом лесном обиталище Малабара, наставник и главный маг посмеивался над ним.

— Ты постигаешь искусство власти над людьми и духами, — говорил он ему. — Пора забыть о доме.

Он восхищался наставником, но и боялся его. Этих людей многие боялись в Курге. Они приходили с Малабара, называли себя тантрическими браминами и заставляли кургов служить индусским богам. Заставляли своим колдовством, вызывавшим страх и почтение даже у храбрых воинов. Тантра — таинственное древнее искусство индусских жрецов. Изнуряющая и беспощадная практика, развивающая силу мысли, воздействующую на других. Прошедший обучение становится магом, великим магом. Малабарские маги и волшебники наводняли Кург. Они были очень разными. Одни — просто шарлатанами, теперь он это понимал. Другие же действительно могли многое… Он чувствовал, что им помогали какие-то странные и загадочные силы, объяснения которым он не находил. Этих других было много меньше. Слова «тантрический брамин» вызывали у людей страх и покорность. Курги верили в духов и считали, что тантристы могут управлять этими духами. Не только духами мертвых, но и душами живых. Их искусство волшебников и магов заставляло верить им и их бояться.

Ему было семнадцать лет, когда он впервые столкнулся с этим искусством. В их деревне Кунжала появился брамин. Он был чернобород, на его худые плечи была накинута оранжевая роба. Глаза брамина смотрели пристально и, казалось, видели человека насквозь. Многие утверждали, что эти глаза светятся в темноте, как у волка или шакала. Он заставил работать на себя низкорослых темнокожих рабов, которые трудились на полях кургов. С их помощью он соорудил небольшой храм и установил в нем многорукого бога, которого он назвал Ишвара, или Шива. Он потребовал, чтобы курги молились Шиве. Но у кургов его деревни были свои боги, и они не хотели поклоняться чужому. Тогда пришлый жрец собрал жителей деревни у своего храма и сказал, что сейчас покажет могущество своего бога. Он долго жег огонь перед изображением многорукого и пел непонятные заклинания. Потом вдруг исчез, как будто сквозь землю провалился. Курги стояли пораженные и не могли поверить своим глазам. Некоторые, придя в себя, высказали предположение, что богиня Кавери, рассердившись на жреца, заставлявшего молиться чужому богу, наконец избавила деревню от него. Но в ответ на это, раздался смех — зловещий, нечеловеческий смех, как будто смеялся дух. Вслед за этим перед глазами испуганных кургов вновь предстал жрец, живой и невредимый. И тогда дрогнули даже храбрые мужчины. Они покорно потянулись к многорукому богу.

Он помнил, как был наказан нерадивый почитатель Шивы. Этот человек кричал и корчился в конвульсиях на виду у всей деревни, потому что, как утверждали, жрец вселил в него злого духа. С того момента жители стали исправно молиться чужому многорукому богу, сделанному из бронзы, и исправно кормили жреца. Тогда он и дал себе слово стать таким же волшебником, как этот жрец. Но отец сказал ему, что он мужчина и воин, а воину не пристало заниматься колдовством. Однако, как истый воин, он был непреклонен. А потом пришли те, и он не мог понять, как они узнали о его намерениях. Они увели его с собой. И никто в доме не возразил им. Потому что великих магов и волшебников боялись.

Теперь он стал одним из них. То, что делал брамин в храме, — самое легкое. Он сейчас умеет больше. Он знал, что человеческий мозг удивительно устроен. Он поддается воздействию чужой сильной воли и мысли. Эта мысль, как выпущенная стрела, должна попасть в определенную цель. В мозгу много таких «целей». Он их изучал. Каждая цель — это центр, и если в него попали, он порождает свой образ. Тот образ, который несла стрела в своем наконечнике. Образ приятный или страшный, образ человека или далеких мест. Магическая мысль, заключенная в стреле, превращала этот образ в реальность. Не навсегда. На какое-то время. Он научился хорошо стрелять и безошибочно попадать. Не зря он был прекрасным воином. Его научили и другому. Лечить людей травами, внушением, прикосновениями магических рук. Теперь он маг и лекарь. Но прежде всего воин. Поэтому он так рвался домой. В Курге было неспокойно, и он тревожился за свою окку и свой дом предков. Наставник уступил его уговорам.

— Но помни, — сказал он, — по первому зову вернешься обратно. Не вернешься, пеняй на себя. Будешь наказан. Я добр, но требую полного повиновения. Иди. Он скакал три дня, и вот теперь его лошадь у собственного дома. Он спешился и повел ее на поводу. Остановился у крайнего окна и осторожно постучал. В этой комнате жил его младший брат, и он не хотел тревожить дом столь поздним и неожиданным появлением. В окне метнулась фигура. Брат, видимо, не спал, Загремел засов, и брат показался на пороге. Он шагнул к брату, но тот испуганно и удивленно отшатнулся. «Не узнал», — подумал он. И не мудрено, прошло столько лет. Его нос с горбинкой заострился и стал похож на клюв птицы, щеки запали, черные глаза приобрели ту пронзительность, которой отличались тантрические маги и волшебники.

— Кто ты? — прошептал брат, смотря на него, как будто перед ним был не живой человек, а бесплотный дух.

— Понаппа! — ответил он.

— Не может быть! — закричал брат. — Понаппа давно исчез.

— Теперь он вернулся, — и протянул брату руки.

Вскоре вся деревня узнала, что Понаппа вернулся. Понаппа не скрывал ни от кого, кем он стал. Он начал лечить и работать волшебником. Оба занятия всегда вызывают у людей величайшее почтение. Почтение приводит к восхищению. Восхищение заставляет много говорить. И рассказывают, что Понаппа сделал немало доброго. Он навел порядок среди недисциплинированных и безобразничающих духов. Он организовал из них отряд. Десять исправившихся и подающих надежды духов вошли в него. Они служили Понаппе верой и правдой. Курги утверждали, что Понаппа легко общался с духами предков, которые обитали в канникомбре и получал от них ценные и дельные советы, шедшие на пользу большой семье. Слухи о могуществе волшебника пошли по всему Кургу. Их распространяли с большим удовольствием, поскольку великий волшебник был своим, кургом, а тантрические брамины были чужими, и их боялись.

Курги очень радовались, что, наконец, заимели собственного волшебника. Некоторые последовали примеру Понаппы, но не достигли его совершенства. Понаппа оставался непревзойденным.

В то время окка воевала с оккой, деревня с деревней, округ с округом. И когда на родную деревню Понаппы пошли отряды соседнего раджи, Понаппа взял меч и сел на своего вороного коня. Почему-то колдовство действует только в мирное время. Когда начинается война, оно теряет свою силу. В сражении волшебник может быть только воином. Обычным и уязвимым. Духи не суются на поле битвы. Им там нечего делать, да и страшно. Говорят, отряд из десяти духов отсиживался в кустах и наблюдал, как их хозяин и повелитель вместе с остальными бился с врагами. Вражеский меч опустился на Понаппу. Великий волшебник и храбрый воин сполз с седла, и никто уже не мог ему помочь. Он сам, говорят курги, стал духом.

Но если волшебник может быть обычным воином, то стать обычным духом ему не удается. В пылу битвы, которая длилась несколько дней и кончилась поражением деревни Кунжала, не смогли совершить погребальной церемонии над телом погибшего воина. Вот отсюда-то и начались все беды. По утверждению многих, «дух Понаппы», обладая изощренным воображением волшебника, стал вызывать у всех головную боль. Сначала заболели головы у всей деревни, потом у всего округа, а потом у всего Курга. И так они болели, что на какое-то время прекратились набеги и сражения. Если болит голова, то не до войны. Десять духов, потеряв хозяина и оставшись без надзора, тоже не теряли времени. Короче говоря, в Курге началось такое, что и врагу не пожелаешь. Чтобы справиться с таким разгулом, нужен был Великий маг. Среди кургов такого еще не появилось. И тогда послали за магом на Малабар. Великий маг прибыл в повозке, запряженной быками. На нем был темно-синий балахон и остроконечная шапка. По словам свидетелей, он долго не мог понять, что делать с разбушевавшимися духами, особенно с Понаппой. Но потом сообразил. Взял раковину и загнал их туда. Раковину увез с собой на Малабар и закопал под камнем. Но Понаппа сам был великим волшебником и, конечно, нашел способ сбежать из раковины. Он прибыл второй раз в свой Кург, но уже не на вороном коне. Каким образом — курги об этом почему-то молчат. Да это и несущественно. Он поселился в том храме, около своей деревни, где стоял многорукий Шива. Поскольку Шива ничем особым за это время себя не проявил, а тантрический брамин, построивший храм, уже умер, то стали поклоняться Понаппе. И в некоторых других храмах Курга тоже стали это делать.

В храмах, где подозревалось присутствие Понаппы, завели специальных оракулов. И до сих пор, если в Курге начинает болеть у кого-либо голова, приносят жертвы духу Понаппы. Так волшебник-кург победил своих учителей — тантрических браминов — и заставил забыть о чужом многоруком боге. И в этой победе ему содействовал весь Кург, его древняя вера и особенно духи его предков. Именно духи предков были основой древней веры. Той веры, которая еще существовала до появления тантрических браминов. Той веры, которая сохраняется и до сих пор. Кое-что я об этом уже писала. Духи предков неотделимы от дома предков. Там они обитают, там им поклоняются.

Кроме специальной комнаты в доме предков духи предков располагают еще и алтарем, который обычно воздвигается рядом с рисовым полем предков. Такие алтари стоят по всему Кургу и называются «каймада». Представьте себе каменную платформу, на которой стоит домик с побеленными стенами. Сам домик не более двух метров высоты. С востока в каменной стене домика прорезано окошечко. Рядом с ним углубление для масляной лампы. Алтарь чем-то напоминает русскую печь. Этот домик-алтарь сооружается над могилой какого-нибудь выдающегося предка. Чаще всего первого предка или того, кто отличился в бою. Каждый день в алтаре зажигается медная лампа.

Такая же лампа горела в алтаре когда мы с мистером Соманной из Баламури пришли осмотреть каймаду его предков. На затылке мистера Соманны лихо сидела шляпа, костюм был тщательно разглажен. Мы подошли к домику и, сняв обувь, поднялись на платформу. Платформа и часть пола около окошка были густо покрыты птичьим пометом. Мистер Соманна при виде помета смущенно кашлянул и заверил меня, что пол и платформу обязательно почистят и подметут.

— Видите ли, — сказал он, — мы здесь бываем редко, а следить за чистотой каймады больше некому.

По этой причине предки мистера Соманны были в несколько запущенном состоянии.

Чтобы сгладить неловкость, Соманна стал рассказывать об этом семейном алтаре. Его построили сто семьдесят пять лет назад и по существу он являлся храмом окки мистера Соманны. Других храмов в Баламури не было.

— Что же в окошке? — поинтересовалась я.

— Предки, — невозмутимо ответил мистер Соманна.