Помоги проекту - поделись книгой:
— Это женщина рассказала ему о Даджене МакДэви? — спросила Эдди. — Или кто‑то другой?
— Я не знаю. Сказать по правде, Эдди, когда Милтон завел это все, было очень трудно понять, на каком я свете. Например, он сказал, будто эта женщина мертва.
Дома Эдди схватилась за телефон. «Я перезвоню», — сказала мать, но сделала это только через двадцать минут, когда Милтон был вне пределов слышимости. Во время разговора состоялся обмен информацией: признание, сделанное в день июльского праздника, то, что было потом сказано на кухне и час назад во дворе.
— Даджен МакДэви, — вполголоса сообщила миссис Лисон мужу, повесив трубку. — Он только что говорил Герберту о Даджене МакДэви.
В субботу Милтон отправился на велосипеде в первый из городков, которые он избрал для своих проповедей. На автостоянке его слушали, посасывая конфеты, две маленькие девочки. Он объяснил, кто такая Святая Роза из Витербоу. Ему казалось, что он сам не говорит, а тоже слушает, словно его голос принадлежит кому‑то постороннему — Святой Розе, так он растолковал девочкам. Он слушал, как объясняет, почему его старшая сестра Хэйзел не хочет приезжать в провинцию. Он слушал, как описывает вымерший поселок, флейты и барабаны, заполняющие его музыкой, костюм, который был на отце в день июльского праздника. Святая Роза скорбит о Даджене МакДэви, протестанте из Лафгола, которого убили много лет назад. Святая Роза прощает британских солдат и их прячущихся за масками врагов — даже тех, на ком лежит вина за сожженые машины и трупы, не сходящие с экранов телевизоров. Отец Мулхолл был в гневе, говорил Милтон, это читалось в его глазах, он был в гневе из‑за того, что протестантский мальчик пришел к нему в дом. Святая Роза из Витербоу поцеловала его святым поцелуем, сказал он, видимо, отец Мулхолл считает, что это очень важно.
В следующую субботу Милтон поехал на велосипеде в другой городок, немного дальше от дома, а еще через субботу в третий. Он не готовился к проповедям, просто хотел рассказать людям то, что узнал сам. Он должен это сделась, объяснял он и замечал потом, что если люди начинали его слушать, они уже не уходили. Задерживались фермеры, приехавшие в магазины; прогуливающиеся вокруг старики останавливались и слушали, прислонившись к витринам магазинов и стенам общественных туалетов. Один или два человека обязательно начинали ругаться.
В четвертую субботу приехавшие на форде мистера Лисона Герберт Катчен и сам мистер Лисон затащили его в машину. По дороге домой никто не раскрыл рта.
— Позор? — переспросил Милтон, когда мать нашла нужное слово.
— Всем нам, Милтон.
В церкви люди подозрительно его рассматривали, и он заметил, что Эдди тоже не может отвести от него взгляда. Когда он улыбнулся Эсме Данши, та не ответила ему улыбкой; Билли Кэрью избегал его. Отец твердо заявил, что никогда, ни при каких обстоятельствах он не допустит новых проповедей о женщине в саду. Милтон стал было объяснять, что обязан это делать, что это его долг.
— Нет, — сказал отец.
— Этому нужно положить конец, Милтон, — сказала мать. Она ненавидела ее еще сильнее, чем отец — женщину, поцеловавшую ее сына в губы.
В ближайшую субботу они заперли его в спальне, которую он делил со Стюартом, и выпустили только в шесть вечера. Но в воскресенье он опять уехал, и им снова пришлось разыскивать его на улицах городков. После этого были приняты серьезные меры. Стюарт переехал в другую комнату, и все следующие выходные Милтон провел под арестом; дверь оставили незапертой, чтобы он мог ходить в туалет, но еду ему приносила мать — не говоря ни слова, она ставила поднос на тумбочку. Милтон думал, что в понедельник наказание закончится, и все станет как обычно, но этого не случилось. Его выпустили, только чтобы он помог отцу вычистить дренажную канаву, и весь день, пока они работали, расстояние между ними не увеличивалось больше, чем на несколько ярдов. Вечером он был вновь водворен в спальню. Дверь заперли, и так теперь было всегда.
Зимой по воскресеньям, когда сестра Эдди и пастор Катчен приезжали посидеть в задней комнате, Милтон оставался наверху. Он не ходил больше вместе с семьей в церковь. Приехавший из Белфаста Гарфилд категорически отказался нести ему наверх еду, хотя Милтон несколько раз слышал, как мать просила его об этом. Гарфилд теперь вообще не обращался к нему и не смотрел в его сторону.
Когда Милтон занимался дойкой, отец держался поблизости. Он повесил на ворота замок и всегда находил себе работу в одном из сараев или наблюдал за двором из окна кухни. Дважды по субботам Милтон выбирался из окна спальни и садился на велосипед, но оба раза его догоняли. В один прекрасный день он вернулся с отцом из сада и увидел, что пока их не было, на ферму приезжал Джимми Логан и повесил на окно его спальни железную решетку. Велосипед больше не стоял в сарае для торфа — Милтон заметил следы его колес в кузове форда и понял, что его увезли и продали. Мать откопала где‑то старый складной карточный столик, есть на нем было удобнее, чем на тумбочке. Милтон знал, что людям сказали, будто он повредился в уме, но по поведению матери понял, что даже это не может смыть позор, который он навлек на семью.
Когда вновь пришел день июльского праздника, Милтон остался в спальне. Перед тем, как покинуть дом, отец проводил его в туалет и обратно. Отец не сказал ни слова. Он не сказал, что сегодня праздник двенадцатого июля, но по тому, что на отце был праздничный костюм, Милтон догадался сам. Он смотрел из окна, как машина выезжает за ворота, потом слушал, как мать говорит Стюарту что‑то насчет того, чтобы тот не сидел на солнце. Милтон представлял, как мужчины собираются в поле, пастор произносит напутствие, бьют барабаны и строятся ряды. День как обычно был прекрасный; из окна спальни он не видел на небе ни единого облачка.
Время шло медленно. Милтон никогда не был охотником до чтения — ни одной книги он не прочел до конца. Вместе с едой мать иногда приносила газеты, из них он узнавал новости, происходящие в окрестных городках и нескольких деревенских провинциях, в одной из которых он жил. Еще он слушал приемник. Мать собрала все головоломки, которые смогла найти в доме, — некоторые остались еще с тех времен, когда Хэйзел и Гарфилд были детьми, другие, очень простые, покупались специально для Стюарта. Еще она оставила ему колоду карт, в которой не хватало тройки бубен, и коробку с мотками шерсти и спицами, на которых Эдди училась когда‑то французскому вязанию.
В день праздника, в котором Милтону нельзя было участвовать, оставалось только складывать по сотому разу «Дворец Виндзоров» или «Битву Британии», раскладывать пасьянсы из карт с нарисованными на конверте бубями, или слушать целый день диск–жокеев. Он прорепетировал проповедь, во время которой вместо бледно–землистой фигуры Христа или вздорного Бога, хмуро потряхивавшего с облаков седой бородой, он видел женщину в саду.
Время от времени он смотрел на часы и представлял, где сейчас проходит марш. Девочка Киссэйн и ее сестрички уже отмахали флажками. Машины отъехали в сторону, чтобы дать дорогу празднику. «Инструменты и Сельхозинвентарь» МакКорта закрыты, деревенская улица пуста. Перед школой и церковью Святого Причастия марш останавливается, затем разворачивается, некоторое время идет той же дорогой назад, потом, когда вновь доходит до лавки МакКорта, поворачивает налево.
Отперев дверь, миссис Лисон и внесла поднос с едой, и Милтон тут же представил куриные ножки и сэндвичи на пикнике в поле, то, как приносят бутылки, и как мужчины выстраиваются в ряд у живой изгороди. «Можете не соминеваться», — говорит кому‑то отец. — «Доктор Гибни считает, что случай совершенно ясный». Отец имел в виду сумасшествие, хоть и не произносил это слово вслух, но когда он отошел далеко и не мог услышать, один из мужчин прошептал другому, что знает точно — мнения доктора Гибни никто не спрашивал. Позор, о котором они говорили, распространялся от отца Милтона по всему полю и задевал их самих.
Милтон высыпал на карточный стол кусочки головоломки, изображавшие картинку из жизни джунглей, и осторожно сдвинул их в сторону. Теперь он не представлял, что произойдет, если они вдруг откроют двери и выпустят его на свободу. Он не знал пойдет ли опять в город, если вдруг почувствует, что кто‑то заставляет его это сделать, или все уже кончилось, он очистился, как говорил старый дядюшка отца. Очень медленно он выкладывал из кусочков фигуру шимпанзе среди густых веток. Как ему хотелось быть сейчас в поле и допивать из бутылки лимонад, оставленный Билли Кэрью. Как ему хотелось чувствовать лицом солнце, и как пыль осыпается с ботинок после марша.
Он выложил верхний левый угол джунглей и посадил рядом с шимпанзе несколько ярких птиц. Со двора до него доносились голоса Стюарта и матери — недовольно ворчащий говор брата и спокойный материнский. Не вставая с места он иногда видел их самих, когда они появлялись в поле его зрения; Стюарт вис на матери и хватал ее за руки. Потом они вышли со двора через ворота, которые всегда запирали на замок, когда Милтон занимался дойкой. Если погода была теплой, они часто ходили гулять к ручью.
Он опять прорепетировал проповедь. Он говорил о притихших окнах деревни и о том, как стыдно его отцу там, в поле. Он объяснял, что в этот ясный субботний день призван идти к людям, нести им свое свидетельство. Он говорил о страхе. Это было самое важное. Страх — вот оружие бандитов и солдат, из‑за страха вымирает поселок. Из‑за страха его сестра вот уже столько лет не появляется в графстве, где ее ждет родной дом. Из‑за страха его брат играет со смертями.
Потом Милтон нашел слоновью ногу и пристроил ее на место. Интересно, думал он, удастся ему собрать эту головоломку, или она так и останется лежать на столе с дырками потерянных кусочков. Он сам не понимал, зачем ему потребовалось рассказывать о Даджене МакДэви; когда он вспоминал женщину в саду, как она подходит к нему и говорит о страхе, эта много раз слышанная им история представлялась ему совсем в другом свете.
Он собрал еще один кусок серой слоновьей туши. Где‑то вдалеке Милтон услышал звук мотора. Он не обратил внимания, несмотря на то, что звук изменился — значит, машина въехала в ворота. Петли привычно скрипнули, и только тогда Милтон подошел к окну. Во двор въезжал желтый «воксхолл».
Он видел, как открылась дверь и с водительского сиденья встал человек, которого Милтон никогда раньше не встречал. Мотор выключили. Человек распрямился. Затем из машины вышел Гарфилд.
— Понадобилась смерть, чтобы ты приехала, — сказал отец.
Всю дорогу из аэропорта Хэйзел молчала. Ей было двадцать шесть лет, на два года меньше, чем Эдди, она была смуглая и темноволосая, тоже как Эдди. С первого дня ее брака, с первой минуты ее изгнания между ней и этими людьми, которых она оставила в прошлом, не существовало больше доверия. Сейчас не время было лгать, не время притворяться, но она сразу почувствовала вокруг себя ложь и притворство. Еще одна смерть в череде смертей, на этот раз слишком близко к ним всем. Любая смерть происходит близко от кого‑то, внутри чьей‑то семьи — она говорила об этом много лет назад, говорила всего один раз, и никто ей не возразил, потому что никто не хотел обсуждать эту тему.
Когда они проезжали деревню под названием Гленви, мистер Лисон затормозил, чтобы пропустить двух переходивших дорогу старух. В знак благодарности те помахали руками. Отец неожиданно сказал:
— Герберт очень нам помог.
Хэйзел снова ничего не ответила. «Значит он был нужен Господу», так наверно Герберт Катчен утешал мать. «На все Божья воля».
— Как Эдди?
Естественно, ее сестра очень переживает. Это потрясение, ужасное потрясение для них всех.
— Но должна же быть причина.
Они попали в длинный ряд машин в узком проезде. Мистер Лисон ехал медленно. Он сказал:
— До того, как мы приедем домой, я должен рассказать тебе, что случилось с Милтоном.
— Бандиты? Неужели Милтон куда‑то впутался?
— Не надо называть их бандитами, Хэйзел. Не нужно присваивать им титул. Они того не стоят.
— Нужно же их как‑то называть.
— Это не они. У них не было причин этого делать.
Хэйзел знала до сих пор только то, что ее брат погиб, что его застрелил неизвестный преступник, пробравшийся в дом, когда Милтон был один; теперь она услышала, как Милтон утверждал, будто ему было видение сверхъестественной женщины. Она узнала, что он верил, будто разговаривал с духом католической святой, что ходил за информацией к католическому священнику, что начал проповедовать на улицах.
— Он говорил людям, то что им не нравилось? — предположила она, игнорируя потусторонний аспект информации.
— Мы держали его взаперти. Когда нужно было работать, я за ним следил. Гарфилд с ним не разговаривал.
— Вы держали его взаперти?
— Бедный Милтон был не в своем уме, Хэйзел. Иногда он приходил в себя, на пару недель, редко дольше. Потом опять начинал говорить о женщине в саду. Он собирался объехать все шесть провинций — читать о ней проповеди. Он сам говорил. Собирался останавливаться в каждом городе и рассказывать свою историю. Он приплел туда же несчастного Даджена МакДэви.
— Что значит держали взаперти?
— Иногда приходилось запирать его в спальне. Милтон не понимал, что делает, девочка. Пришлось продать велосипед. Но он все равно уходил. Несколько раз по субботам ему удавалось убежать. Мы с Гербертом привозили его обратно.
— О, Господи!
— Об этом невозможно было написать в письме. Не нужно винить нас за это. Твоя мать не хотела, чтобы мы писали. Я спросил однажды «Что сказать Хэйзел?», она ответила «Ничего», так оно и вышло.
— Милтон сошел с ума, и никто мне ничего не сказал?
— Так вышло, Хэйзел. Бедный Милтон.
Хэйзел с трудом привела в порядок разбегающиеся мысли. Картина склавывалась из ключей, которыми запирались двери, родителей, для которых двое оставшихся детей превратились в неподъемную ношу — Стюарт с рождения был безнадежным имбецилом, Милтон стал заговариваться. «Милтона убили,» — сказала она мужу после телефонного разговора — в ужасе и уверенная, что Милтон впутался туда же, куда и Гарфилд и не без помощи Гарфилда. И даже сейчас это предположение было еще живо.
Они выехали из проезда, миновали Крэйгавон. Затем снова свернули на узкую дорогу. Дома, поймала себя Хэйзел на мысли, когда стала узнавать знакомые пейзажи; ностальгические воспоминания выглядели чужеродно среди гораздо менее спокойных раздумий. И все же, несмотря на причину визита, несмотря на всю эту ужасную мешанину, ее радовало это путешествие, ей хотелось растянуть время, закрыть глаза и заставить себя поверить в то, что ей действительно приятно возвращаться в мир, которому она когда‑то принадлежала. Скоро они приедут в Драмфин, потом на перекресток Андерсона. Они минуют «Качулаин–Инн» и, не доезжая до деревни, свернут налево. Все было ей знакомо: каждый дом и коттедж, ворота и деревья, отцовские сады.
— Будь помягче с матерью, — сказал он. — Она все время плачет.
— Кто стрелял в Милтона?
— Некого даже заподозрить. Это сильнее всего ее угнетает.
Хэйзел ничего не ответила, но когда отец заговорил снова, перебила:
— А что полиция?
— Финмот делает все, что может.
Машина проехала дом Киссэйнов, розовый и респектабельный, с каменными дельфинами в маленьком палисаднике. Следом появился разрушенный хлев в середине поля Малони — три стены коровника еще стояли, четвертая рухнула, полусгнившая крыша была в пятнах мягкой ржавчины. Потом потянулись сады и просмоленные ворота, через который был виден протекавший внизу ручей.
Отец повернул машину и въехал во двор. Одна из собак залаяла, прыгая взад–вперед и виляя хвостом — как всегда, когда возвращалась машина.
— Ну вот, — с усилием произнес мистер Лисон. — Узнаешь старые места?
В кухне они обнялись с матерью. Мать совсем высохла: круги под глазами, щеки ввалились так, что кожа обтягивала кости. Она схватила Хэйзел за руку и вщепилась в нее изо всех сил, словно прося зашиты. Мистер Лисон отнес наверх чемодан.
— Садись, — высвободив руки, Хэйзел вытащила из‑за стола стул и мягко опустила туда мать. Из противоположного угла кухни во весь рот улыбался брат.
— Ох, Стюарт!
Она поцеловала его, обнимая неуклюжее тело. На его большом лбу уже появились прыщики, короткие жесткие волосы укололи ее в шею.
— Мы должны были предвидеть, — прошептала миссис Лисон. — Мы должны были знать.
— Вы не могли знать. Это невозможно.
— Ему просто что‑то приснилось. Все из‑за этого.
Хэйзел помнила сны, которые видела в возрасте Милтона, полусны, потому что часто это было почти наяву — закрыть глаза, и смотреть, как тебе улыбается Мик Джаггер, слушать
— Но как он узнал про эту святую? — зашептала снова мать. — Где он взял ее имя?
Хэйзел не знала. Как‑то это запало ему в голову, сказала она себе, но не стала говорить вслух. Несмотря на все разговоры, мать не хотела об этом думать. Может матери легче верить в то, что ее сын был не в себе, а может наоборот — тяжелее. Ничего невозможно было понять ни по ее голосу, ни по лицу.
— Не бери на себя эту тяжесть. — взмолилась Хэйзел, — будет только хуже.
Чуть позже в кухню зашли Эдди и Герберт Катчен. Эдди заварила чай и выложила на тарелку печенье. Герберт Катчен был очень серьезен, Эдди подавлена. Хэйзел чувствовала, что оба, как и отец, больше всего волнуются за мать. Волнение за мать стало для них практической стороной их общего горя, способом спрятаться от него, отвлекающим маневром — единственным, который был им позволен. Не обращая внимания на общее настроение, Стюарт потянулся за печеньем, усыпанным розовой пастилой, его пухлые пальцы с обгрызенными ногтями выглядели чужеродно и уродливо.
— У него будут самые лучшие похороны, какие только можно, — пообещал Герберт Катчен.
Гарфилд стоял в стороне от всех, черный галстук был на месте, черные туфли тоже — взамен полувоенных башмаков, которые он всегда носил. Хэйзел подняла на него глаза, взгляд прошел над открытой могилой, и вдруг она все поняла. Ни о чем не подозревая, она поздоровалась с ним час назад, когда они еще были в отцовском доме; в церкви они стояли рядом; она смотрела, как он выходит вперед, чтобы взять гроб. Теперь, на мрачном церковном дворе, его образ высветился совсем по–другому. Позор искуплен, молчаливо соглашалось молчание.
— Я
На гроб посыпались комья земли.
— О
С горьким спокойствием Хэйзел расставляла факты по своим местам. Милтону сказали не делать этого. Ему сказали, и сам Гарфилд подтвердил, что в пятнадцать лет бывают какие угодно фантазии. Ему сказали, что говорить о католической святой — значит, подтверждать католические выдумки о том, что их идолы могут двигаться. Но несмотря на все произнесенные слова, Милтон не подчинился. «Ваши тела — вместилища греха,» — в полной уверенности провозглашал когда‑то дядюшка Лисонов Уилли. Возвышаясь над плачущими людьми, его фигура не выражала сейчас ни единой эмоции.
— Аминь, — воскликнул Герберт Катчен, плакальщики повторили, и миссис Лисон зарыдала в голос. Хэйзел подошла к ней ближе, с другой стороны Эдди, чтобы поддержать мать под руки взамен отошедшего отца. Все они знают, бежали мысли в голове Хэйзел, и отец, и мать, и Эдди, и Герберт Катчен. Знают в каждом доме этого графства, точно знают в Белфасте, во всех барах и клубах, где репутация крутого парня Гарфилда подтвердилась и укрепилась.
— Все будет хорошо, мама, — прошепала Эдди, когда три женщины отошли от могилы, но Хэйзел даже не попыталась успокоить мать, она знала, что не сможет. Мать придет к своей собственной могиле в нескончаемой муке от происшедшего, которое будет жить теперь в ней; отца будут грызть воспоминания на каждом из оставшихся ему июльских маршей. Семья ни слова не скажет об этом дне, но сквозь всю свою боль они будут повторять сами себе, что смерть Милтона была предрешена, что так должно было быть, и это будет единственное, что их соединит. Вновь обретенная утраченная твердь.
Поделиться книгой: