Общество и его проблемы

Экономическая концепция утилитаризма явилась столь важным фактором развития теории демократического движения (но не его практики), что есть смысл изложить здесь ее основное содержание. Каждая личность естественным образом стремится к улучшению собственного положения. А достичь такого улучшения возможно только благодаря промышленности. Естественно, каждая личность лучше, чем кто бы то ни было, способна судить о том, в чем состоят ее интересы, так что если освободить человека от влияния искусственных ограничений, то наилучшим выражением его интересов явится тот выбор, который он сделает в сфере труда и обмена товарами и услугами. Так, не допуская случайностей, он будет тем больше содействовать собственному счастью, чем больше энергии вложит в работу, чем больше смекалки проявит при обмене и чем самоотверженнее будет экономить. Богатство и безопасность являют собой естественное вознаграждение за добродетельность в экономической сфере. В то же время, проявляемые индивидами трудолюбие, истовость в коммерции и разнообразные способности содействуют и социальному благу. Невидимое участие благодетельного провидения, давшего нам естественные законы, заставляет труд, капитал и торговлю действовать в гармонии, на благо людей — всех вместе и каждого в отдельности. При этом опасностью, которой следует страшиться, является вмешательство со стороны правительства. В политическом же регулировании нужда имеется лишь постольку, поскольку индивиду случается нечаянно, либо намеренно — ведь собственность, находящаяся во владении людей трудолюбивых и способных, может представлять собой соблазн для праздных и бестолковых — посягать на деятельность и собственность другого. Такого рода посягательства и составляют суть всякой несправедливости, функция же правительства состоит в обеспечении справедливости — имея в виду, главным образом, защиту собственности и заключаемых в процессе коммерческого обмена договоров. Не будь государства, люди могли бы присваивать себе собственность других. А такое присвоение не только означает несправедливость в отношении труженика, но и порождает в собственниках чувство неуверенности, отвращая их от упорного труда, и тем самым замедляет или вовсе приостанавливает социальный прогресс. С другой стороны, подобное понимание функций государства играет роль автоматического ограничителя деятельности правительства. Государство само является справедливым только тогда, когда оно действует в обеспечение справедливости, понимаемой в изложенном выше смысле.

Согласно данной трактовке, главная проблема политики есть в сущности проблема обнаружения и обеспечения определенных приемов, максимально ограничивающих деятельность правительства предписываемой ему законом защитой экономических интересов, частью которых является забота отдельно взятого человека о благосостоянии собственной жизни и собственного тела. Все правители вожделеют к тому, чтобы затрачивать минимум личных усилий на обретение собственности. Будучи предоставлены самим себе, они употребляют всю власть, которой наделены в силу занимаемого ими официального положения, на то, чтобы произвольно облагать налогами богатства других. И если они защищают промышленность и труд частных граждан от посягательств других частных граждан, то это потому только, что тем самым они достигают увеличения общего объема ресурсов, часть которых используется ими в собственных целях. Таким образом, суть главной проблемы правления сводится к следующему: что может помешать правителям осуществлять свои интересы за счет тех, кем они управляют? Или, выражаясь позитивно, при помощи каких политических средств можно добиться отождествления правителями собственных интересов с интересами подвластных им людей?

Ответ на этот вопрос дал не кто иной, как Джеймс Милль, предложивший классическую формулировку природы политической демократии. Ее существенными чертами являются всеобщие выборы чиновников, кратковременность пребывания их у власти и частое проведение выборов. Если бы от самих граждан зависело, будет ли пребывать у власти тот или иной государственный чиновник и какое вознаграждение получит он за свою службу, то личные интересы чиновников совпадали бы с интересами всего народа — по крайней мере, с той его частью, которая отличается трудолюбием и обладает собственностью. Чиновники, избираемые всеобщим голосованием, будут сознавать, что избрание их на должность зависит от того, насколько истово и умело будут защищать они интересы населения. Кратковременность пребывания на посту и частые выборы обеспечат регулярную отчетность чиновников; день открытия избирательных участков явится для них судным днем. Страх перед этим днем будет вынуждать их к постоянному самоконтролю.

Конечно, изложив экономическую концепцию утилитаризма подобным образом, я допустил излишнее упрощение и без того упрощенных представлений. Диссертация Джеймса Милля была написана им до принятия билля о реформе 1832 года. С прагматической точки зрения, он представлял собой аргумент в пользу расширения избирательного права, которое в тот период в основном принадлежало наследственным землевладельцам, фабрикантам и купцам. У Джеймса Милля чистые демократии вызывали только ужас. Он противостоял предоставлению избирательного права женщинам.[13] Он был заинтересован в том, чтобы в результате введения в промышленности и в торговле паровых двигателей сформировался новый «средний класс». Его позиция ясно выразилась в присущем ему убеждении, что даже если бы избирательное право было предоставлено и низшим сословиям, средний класс, «наделяющий науку, искусство и самое законодательство наиболее выдающимися достижениями и являющийся основным источником всего, что только есть в природе человека утонченного и возвышенного, представляет собой ту часть сообщества, влияние которого и должно быть решающим.» Однако, эта доктрина, несмотря на всю ее упрощенность и исторически обусловленную тенденциозность, заявляла, что ее психологические основания обладают универсальной истинностью; она дает верное изложение тех принципов, которые, как полагали, служили обоснованием демократизации правления. Нет нужды впадать в излишний критицизм. Различия между тем, что утверждается в данной теории, и тем, что в действительности имело место в ходе становления демократического правления, говорят сами за себя. Это несовпадение служит достаточной критикой. Вместе с тем, сам факт несовпадения показывает, что имевшие место события проистекали не из теории, а принадлежали к тому аспекту реальности, который не имеет никакого отношения не только к теориям, но и к политике: речь идет о таком событии, как начала использования в различных механизмах паровых двигателей.

Однако, было бы огромной ошибкой рассматривать представление об изолированном индивиде, «от природы» обладающем неотъемлемыми правами, отдельно от ассоциации; а представления об экономических законах как естественных — в отличие от законов политики, считающихся противоестественными и потому вредными (за исключением тех случаев, когда они находятся в определенном контексте) — праздными и бессмысленными. Данные представления есть нечто большее, чем мухи, сидящие на спине пашущего вола. Не они породили демократизацию правления, но они оказали серьезное влияние на то, какие формы принял этот процесс. Или, пожалуй, будет правильней сказать, что сохраняющиеся прежние условия (которым эти теории соответствовали в большей степени, чем то состояние дел, которое они якобы отображали), благодаря этой мнимой философии демократического государства настолько упрочили свои позиции, что стали весьма влиятельной силой. В результате имел место перекос, искажение и извращение демократических форм. В самом огрубленном виде затронутую нами «индивидуалистическую» тему можно подытожить одной фразой (в которую ниже необходимо будет внести необходимые уточнения): тот самый «индивид», которого новая философия сделала своим центральным понятием, в сфере реальной жизни претерпевал полное порабощение — и это фактически тогда, когда теория превозносила его до небес. Что же до утверждений о том, что политика находится во власти сил и законов природы, на это мы можем возразить, что тогдашние экономические условия являлись насквозь противоестественными (artificial) — и именно в том смысле, в каком противоестественность трактовалась и порицалась данной теорией. Ибо они служили источником тех создаваемых людьми средств, при помощи которых происходил захват новых правительственных учреждений формирующимся классом деловых людей, готовых использовать эти последние в собственных корыстных целях.

Оба эти утверждения следует признать формальными и огульными. Для придания им внятности необходимо развить их тем или иным образом. Первую главу своей книги, озаглавленной «Великое общество», Грэм Уоллис предварил следующими словами Вудро Вильсона из Новой свободы: «И вчера, и с самого начала истории люди вступали в отношения друг с другом в качестве отдельных индивидов…. В настоящее же время партнерами людей в их повседневных контактах в значительной мере являются некие грандиозные безликие объединения, организации, а отнюдь не такие же индивиды, как они сами. Теперь уже можно говорить о наступлении новой социальной эпохи, нового этапа человеческих взаимоотношений, о том, что драма жизни разворачивается на фоне новых декораций.» Если признать в этих словах наличие хотя бы крупицы истины, даже тогда они полностью изобличают неспособность индивидуалистической философии удовлетворять потребностям новой эпохи и служить ее ориентиром. Эти слова несут в себе тот же смысл, что и утверждение о том, что теория, изображающая индивида существом, наполненным желаниями и способным к выдвижению собственных требований, существом, наделенным даром предвидения, благочестием и любовью к самосовершенствованию, возникла как раз тогда, когда в решении социальных вопросов индивид стал значить все меньше и меньше, когда решающей силой, формирующей облик реальности, сделались механические силы и огромные обезличенные организации.

Утверждение о том, что «и вчера, и с самого начала истории люди вступали в отношения друг с другом в качестве отдельных индивидов», неверно. Люди всегда жили сообща, и жизнь в сообществе друг с другом определенным образом сказывалось на взаимоотношениях их как индивидов. Достаточно вспомнить о том, как сильно — прямо или косвенно — влияли на отношения людей модели внутрисемейного поведения; даже само государство облекалось в форму династии. И тем не менее, подмеченные м-ром Вильсоном различия являются констатацией факта. Ранние ассоциации в основном относились к типу, метко прозванному Кули[14] ассоциациями «лицом к лицу». Наиболее существенными, способными оказывать воздействие на формирование эмоционального и интеллектуального климата, являлись местные, близкие и следовательно находящиеся «на виду» ассоциации. Отдельные люди, коль скоро они участвовали в таких ассоциациях, участвовали в них непосредственно, отдаваясь роли участника со всей страстностью и убежденностью. Государство же, даже когда оно осуществляло деспотичное вмешательство в дела ассоциации, оставалось где-то вдалеке, в роли института, чуждого заботам повседневной жизни. В иных случаях оно присутствовало в жизни индивидов в облике обычая или общего права. При этом значение имело не то, какое они имели распространение, не то, какой широтой и всеохватностью обладал обычай или право, а то, сколь непосредственным было их присутствие на местном уровне. Ведь, к примеру, церковь одновременно являлась и чем-то всеобщим, и сугубо личным делом каждого. Но в жизни большинства людей — если говорить об образе мыслей и привычках каждого человека — она участвовала не в виде некой всеобщности, а в виде непосредственного отправления ритуалов и таинств. Введение в производство и коммерцию новых технологий породило социальную революцию. Местные сообщества неожиданно для самих себя стали обнаруживать, что на ход их собственных дел оказывают определяющее влияние некие отдаленные и недоступные для непосредственного восприятия организации. Масштаб деятельности этих последних был огромен, а воздействие их на организации «лицом к лицу» оказалось столь всепроникающим и неослабным, что это позволило безо всяких преувеличений говорить о наступлении «новой эпохи человеческих взаимоотношений». «Великое общество», произведенное на свет в результате изобретения парового двигателя и электричества, еще можно было именовать обществом — но уж никак не сообществом. Выдающимся фактом современности является вторжение в сообщество новых, относительно обезличенных и механических типов согласованного поведения людей. В отношении к данному типу коллективной деятельности сообщество (в истинном понимании этого слова) не является сознательным участником, прямым контролем над этим типом деятельности оно не обладает. Однако, именно этот тип коллективной деятельности явился главным фактором, вызвавшим к жизни национальные и территориальные государства. Потребность в осуществлении какого-либо контроля над этой деятельностью была основным мотивом, обусловившим процесс превращения правительств этих государств в правительства демократические или народные в современном понимании этих слов.

Почему же, в таком случае, философской реакцией на это движение, породившее столь радикальное растворение деятельности отдельно взятой личности в захлестнувшем ее потоке некой отдаленной и недоступной для восприятия коллективной деятельности, явился именно индивидуализм? Здесь не может быть и речи о том, чтобы дать полный ответ на данный вопрос. Однако, напрашивается пара очевидных и существенных соображений на этот счет. Новые условия обеспечили высвобождение доселе дремлющих человеческих возможностей. Произошедшее, возымев разрушительное воздействие на сообщество, вместе с тем, принесло свободу личности — ведь до поры до времени фаза подавления личности оставалась уделом туманного и непредсказуемого будущего. Говоря точнее, фаза подавления в первую очередь затронула те элементы сообщества, которые оставались угнетенными и в прежних, полуфеодальных условиях. Поскольку же с такими людьми (в число которых традиционно попадали водовозы, лесорубы — люди, лишь формально освобожденные от крепостной зависимости) в любом случае не слишком считались, результаты воздействия новых экономических условий на трудящиеся массы остались в основном незамеченными. Как видно из классической философии, сохранение поденщины все еще составляло основу жизни сообщества, а не его членов. Результаты преобразований становились заметны для этих последних лишь постепенно; к этому времени индивидуальные члены сообщества достигли изрядной силы — стали достаточно полноправными участниками нового экономического режима — для обретения политической эмансипации, позволившей им сыграть свою роль в формировании демократического государства. Вместе с тем на представителях «среднего класса», фабрикантах и торговцах, данное освободительное воздействие сказалось весьма заметно. Было бы недальновидно полагать, что эффект указанного высвобождения сил ограничился обогащением отдельных индивидов и появлением у них возможности наслаждаться своим богатством, хотя и сам по себе факт появления [новых] материальных потребностей и возможностей их удовлетворения не следует недооценивать. Произошедшее послужило стимулом также и к развитию инициативности, изобретательности, дальновидности и умению планировать, обеспечив общественное признание всех этих качеств. Перечисленные признаки появления в обществе новых сил оказались достаточно массовыми для того чтобы поразить наблюдателей, поглотить все их внимание. Результатом же столь всепоглощающего внимания и явилось открытие индивида. То, что привычно, принимается за само собой разумеющееся и действует, не пробуждая активности сознания. Всякий отход от привычного, устоявшегося становится объектом повышенного внимания, порождая «сознание». Те виды ассоциации, которые отличались необходимостью и постоянством, остались незамеченными. Все внимание поглотили собой новые, добровольно образуемые ассоциации. Они монополизировали мыслительное пространство наблюдателей. «Индивидуализм» явился доктриной, отразившей то, что являлось в данную эпоху основным предметом мышления и целеполагания.

Второе соображение сродни первому. В процессе высвобождения новых сил отдельные личности избавились от массы прежних обычаев, установлений и институтов. Мы уже отмечали, что вызванное к жизни новыми технологиями развитие методов производства и обмена тормозилось правилами и обычаями прежнего режима. Вследствие этого возникло отношение к этим правилам и обычаям как к чему-то невыносимо ограничительному, гнетущему. Мешая свободе инициативы и коммерческой деятельности, они превратились в противоестественные, порабощающие людей силы. Борьбу за освобождение от их влияния стали отождествлять со свободой индивида как таковой; в пылу борьбы все вообще ассоциации и институты, не являвшиеся плодом межличностных соглашений и добровольного выбора, были объявлены врагами свободы. При этом осталось незамеченным, что многие формы ассоциации — потому именно, что они воспринимались как сами собой разумеющиеся — остались практически не затронутыми данным процессом. Ведь любые попытки посягнуть на них (например, на существующие формы семьи или правовой институт собственности) расценивались как подрывные, их отождествляли не со свободой, а, мягко говоря, с распущенностью. Гораздо проще отождествлять с индивидуализмом демократические формы правления. Предоставление массам избирательного права олицетворяло собой высвобождение их дотоле дремлющих способностей и наделяло массы, по крайней мере, по видимости, возможностью преобразовывать социальные отношения на основе индивидуального волеизъявления.

Всеобщее избирательное право и власть большинства рождали в воображении представление о том, как будут создавать государство наделенные неограниченным суверенитетом индивиды. И сторонники, и оппоненты демократизации правления рисовали себе картину приведения наличных ассоциаций в соответствие с желаниями и стремлениями всей совокупности разрозненных индивидов. При этом вне поля зрения оставались силы координации и институциональной организации, подспудно осуществляющие контроль над действиями, формально приписываемыми индивидам. Суть заурядного мышления заключается в том, что оно фиксирует лишь внешние проявления и принимает их за действительность как таковую. Иллюстрацией этой тенденции принимать доступную для восприятия сторону ситуации за ситуацию в целом могут служить и привычные восторги по поводу того, что «свободные люди» идут на выборы, дабы своими личными волеизъявлениями определить, в условиях каких политических форм предстоит им жить. Естествознанию уже удалось развенчать эту тенденцию в сфере физических явлений.

Оппоненты демократического правления обладали не большей дальновидностью, чем его сторонники, хотя и продемонстрировали большую последовательность, доводя исходные посылки индивидуализма до их логического конца, то есть до распада общества. Широко известно, сколь безудержно критиковал Карлейль представления, согласно которым общество должно строиться исключительно на принципе чистогана: неизбежным результатом следования подобному принципу явится, по его мнению, «анархия плюс констебль». Он не понимал, что новое промышленное общество создает столь же сильные и притом гораздо более обширные социальные связи, чем те, которым они пришли на смену. Другой вопрос, насколько желательными окажутся эти связи. Маколей, интеллектуальный лидер вигов, утверждал, что наделение масс избирательными правами непременно развяжет их хищнические инстинкты обездоленных, и они воспользуются данной им политической властью для того, чтобы разграбить средний и высший классы. Коме того, добавлял Маколей, хотя и не следует опасаться, что цивилизованная часть человечества будет низвергнута дикой и варварской его частью, в лоне цивилизации может зародиться болезнь, которая станет для нее губительной.

Надо сказать, нам встретилась и другая доктрина, содержащая представление о том, что действию экономических сил присуща некая «естественность», являющаяся проявлением «естественного закона» — и в этом состоит отличие экономики от политики, характеризующейся искусственностью изобретенных людьми политических институтов. Представление о некоем естественном индивиде, способном в условиях изолированного существования обладать истинно человеческими желаниями, возможностью действовать в соответствии с собственной волей — представление об индивиде, изначально наделенном даром предвидения и способностью делать точные расчеты, является такой же психологической фикцией, что и политическое учение, приписывающее индивиду некие изначальные политические права. Либеральная школа придавала большое значение желаниям, но этой школой желание трактовалось как нечто сознательно направленное на конкретную цель, коей является получение удовольствия — а это последнее как бы не составляет для них никакой загадки. И желание, и удовольствие представлялись им некой не подлежащей дальнейшему анализу, «раскрытию» данностью. Разум неизменно ассоциировался ими с ярким солнечным светом, он представлялся им лишенным каких-либо потаенных уголков, непознаваемых закоулков, «второго дна». Их представления о функционировании разума можно описать как игру в шахматы — когда в нее играют честно, не жульничая: игра идет в открытую, никто ничего не прячет в рукаве; логика каждого хода понятна и общедоступна, состязание проходит по заранее известным всем правилам. Исход поединка зависит от того, кто из игроков окажется более расчетливым и умелым, а кто — более тупым и нерасторопным. Для либералов разум есть «сознание», а оно, в свою очередь, представляется сферой ясности, прозрачности, самоочевидности — сферой, являющей нам без искажений любые усилия, желания и цели.

Ныне является общепризнанным, что поведение определяется условиями, в основном не попадающими в поле нашего зрения; открыть, выявить эти условия можно только предприняв еще более скрупулезные исследования, чем те, которые помогают нам постичь скрытые от нашего восприятия отношения, таящиеся в простых, на первый взгляд, физических явлениях. Менее общепринятым является понимание того, что основополагающие условия, порождающие то или иное конкретное поведение, являются по своему характеру не только органическими, но и социальными, коль скоро речь идет о проявлении различий в желаниях, целях и методах действия. Для тех же, кто отдает должное этому факту, очевидно, что желания, цели и критерии удовлетворения — все эти явления, охватываемые догмой о «естественности» экономических критериев и законов — суть социально обусловленные явления. В каждом отдельном человеке они являются отпечатками определенных обычаев и институтов, а не какими-то естественными, то есть «врожденными» качествами. Пытаясь выразить данную мысль точнее, скажем, что сама форма выполнения работы, форма функционирования промышленности есть результат накопления культуры, а отнюдь не изначальное качество людей самих по себе. Трудно говорить о производстве в период, когда еще не были изобретены орудия труда, еще труднее говорить о наличии в этот период какого бы то ни было богатства; появление того и другого было результатом длительного процесса накопления опыта от поколения к поколению. Характерное для эпохи индустриализации превращение орудий труда в машины стало возможным только благодаря тому, что происходило накопление обществом и передача потомкам достижений науки. Да и сама техника использования орудий и управления машинами нуждается в изучении; она — не некий естественный дар, а нечто, чему можно научиться путем наблюдения за другими, путем обучения, общения.

Сказанное дает весьма неполноценное представление об описываемом здесь важном факте. Ибо, конечно, у человека есть и органические потребности, такие как потребность в пище, обеспечении собственной безопасности и продолжении рода. Но единственный вид производства, который данные потребности способны породить — это деятельность, направленная на добычу скудных средств к существованию, собирательство попадающихся на пути съедобных растений, охота на диких животных: такова первая стадия варварства на заре выхода человека из дикого состояния. Но, строго говоря, даже этот скромный результат не всегда был достижимым. Ибо вследствие своей младенческой беспомощности даже столь примитивный строй испытывает нужду в объединении усилий составляющих его людей, включая и самый ценный вид взаимодействия — возможность учиться у других. Но и на стадии варварства производство не было бы возможно без использования огня, оружия, различных плетеных изделий — а все это предполагает осуществление коммуникации и следование традициям. Индустриальный строй, являющийся предметом рассмотрения теоретиков «естественной» экономики, предполагает наличие потребностей, орудий труда, материалов, целей, навыков и способностей, определяемых самыми разнообразными формами взаимодействия в коллективе. Таким образом, если вести речь об искусственности (в том смысле, в каком использовали это слово авторы данного учения), то следует признать все перечисленные вещи сугубо искусственными — кумулятивно искусственными. В действительности же речь здесь должна идти об изменении направления развития обычаев и институтов. Ибо следствием деятельности людей, занятых развитием новой промышленности и торговли, было обновление системы обычаев и институтов. Возникшие в результате новые обычаи и институты отличались такой же распространенностью и долговечностью, что и их предшественники, и даже превосходили этих последних по силе и размаху.

Значение этого факта для политической теории и практики очевидно. Потребности и намерения не только определяли функции совместной жизни людей, но и способны были изменять формы и характер этой жизни. Так, афиняне не имели обыкновения покупать воскресные газеты, делать вложения в акции и облигации, не стремились купить автомобиль. Мы же по большей части не заботимся о красоте своего тела и окружающих нас архитектурных сооружений. Большинство их нас довольствуется тем эффектом, который достигается при помощи косметики, для жизни нам достаточно уродливых трущоб и — зачастую — столь же уродливых дворцов. Во всем этом у нас нет никакой «естественной» или органической потребности, и тем не менее все это нам нужно. Потребность во всем этом, даже если мы не высказываем ее напрямую, тем не менее, обнаруживает себя со всей определенностью. Ибо она есть неизбежное следствие тех вещей, к которым мы вожделеем. Иными словами, сообщество нуждается (в единственно понятном смысле — в смысле действенного требования) либо в образовании, либо в невежестве; в привлекательной, либо в уродливой среде обитания; в поездах, либо в запряженных волами повозках; в акциях и облигациях, в денежном доходе, в строительных искусствах — во всем, что обычно является людям в процессе совместной деятельности, во всем, что оказывается ценным благодаря той самой совместной деятельности, которая и дает средства к достижению всего этого. Но это еще не вся истина.

В процессе совместной деятельности, направленной на производство предметов, служащих удовлетворению потребностей, создаются не только сами эти предметы, но и обычаи и институты. При этом наибольшее значение имеют, как правило, не непосредственные, а непреднамеренные последствия этого процесса. Заблуждение, в которое впадают люди, полагающие, что новый промышленный строй породит именно те поддающиеся сознательному предвидению последствия, которые запланированы нашим сознанием — ив основном только эти последствия — это заблуждение аналогично тому, согласно которому характерные для данного строя потребности и действия являются функциями «естественного» человеческого бытия. Несоответствие результатам промышленной революции сознательным намерениям тех, чьими руками она была осуществлена — это прекрасный пример того, как сильно косвенные последствия совместной деятельности способны влиять на непосредственно планируемые результаты, до неузнаваемости видоизменяя эти последние. Следствием такого положения явилось возникновение тех обширных, подспудных связей, тех «огромных обезличенных концернов, организаций», влияние которых проникло ныне в образ мысли, действий и устремления всех и каждого, открыв тем самым «новую эру человеческих взаимоотношений».

Столь же непредсказуемым было то воздействие, которое возымели на государство массовые организации и наличие сложной системы взаимоотношений. Теперь вместо предполагаемых теорией независимых и самостоятельных индивидов мы имеем некие стандартизированные и взаимозаменяемые объединения. Люди объединяются друг с другом не потому, что таков их добровольный выбор, а потому, что к этому вынуждают их наличные массовые тенденции. Определяющие политические границы зеленые и красные линии образуют четкую разметку, которой следуют законодательства и судопроизводство, но железные дороги, почта и телеграф работают без оглядки на них. Последствия функционирования этих последних оказывают более серьезное воздействие на жизнь, чем названные разделительные линии. Характерные для современного экономического строя формы совместной деятельности столь масштабны и обладают столь широким распространением, что оказывают определяющее влияние на наиболее важные составляющие общества и на то, в чьих руках оказывается власть. С неизбежностью их влияние достигает и правительственных учреждений; им принадлежит фактический контроль над законодательством и управлением. И это не потому, что они обладают сознательной, планомерно реализуемой заинтересованностью в данных институтах (хотя наличие таковой заинтересованности несомненно), а главным образом потому, что они представляют собой самую мощную и высоко организованную из сил общества. Одним словом, в силу специфики современного экономического строя новые формы объединенного действия осуществляют во многом такой же контроль над политикой, какой осуществляли в пару столетий назад династические интересы. При этом они имеют большую власть над умами и сердцами, чем те интересы, которые ранее двигали государством.

Сказанное нами может создать впечатление, будто замена прежних политико-правовых институтов уже завершилась. Но подобное было бы грубым преувеличением. Некоторые из фундаментальных традиций и обычаев остались почти что незатронутыми. Достаточно упомянуть об институте собственности. В ту наивность, с которой философия «естественной» экономики игнорировала воздействие на промышленность и торговлю правового статуса собственности, в то, что она отождествила богатство с собственностью тогдашней его правовой форме, теперь трудно поверить. Однако, простой факт состоит в том, что в технологическом плане производство никогда не обладало сколь-нибудь существенной степенью свободы. На каждом своем шагу оно сталкивалось с ограничениями и отклонялось от намеченного курса; оно никогда не шло своим собственным путем. Инженер всегда находился в подчинении у управляющего, главным интересом которого было не богатство, а интересы собственника, понимаемые в феодальном и полуфеодальном смысле. Таким образом, одним из справедливо предсказанных философами «индивидуализма» моментов был тот, который являлся вовсе и не предсказанием, а всего лишь прояснением и упрощением установленных обычаев и образов действия; атак было тогда, когда они заявили, что основным делом правления является обеспечение нерушимости интересов собственника.

Значительная часть претензий, предъявляемых ныне технологической промышленности, связана с неизменностью институционально-правовой базы, унаследованной от доиндустриальной эпохи. Однако, было бы неправильным полностью отождествлять эту проблему с вопросом частной собственности. Можно представить себе и то, что частная собственность будет функционировать в интересах общества в целом. Даже и теперь она в значительной степени обслуживает интересы общества. Именно то, что ее функционирование уже приносит нам много пользы, позволяет нам закрывать глаза или, по крайней мере, примириться, с тем, что нынешнее ее существование сопряжено с многочисленными и серьезными примерами, когда она не приносит обществу пользы. Действительный или, по меньшей мере, первостепенный вопрос касается того, каковы должны быть политико-правовые условия функционирования институтов частной собственности.

Итак, мы пришли к заключительному выводу. Те же самые силы, что произвели на свет демократические формы правления, всеобщее избирательное право, практику выбора большинством голосов как исполнительные, так и законодательные органы, породили и условия, мешающие осуществлению общественно-гуманитарных идеалов, нуждающемуся в превращении правления в истинный инструмент дружески организованного общества в целом. «Новому веку человеческих отношений» не достает соответствующего институционального обеспечения. Демократическое общество во многом еще находится в зачаточном, неорганизованном состоянии.

Глава IV. Закат общества

В наше время оптимизм по поводу демократии оказался омраченным. Мы знакомы с обращенными адрес демократии разоблачениями и критикой, огульность которых и раздражение, с коим они высказываются, свидетельствует, однако, о чисто эмоциональном их происхождении. Немалая часть этой критики страдает теми же ошибками, что и былые восхваления демократии. Они считают ее порождением некой идеи, единого последовательного намерения. Карлейль не был почитателем демократии, но и он в моменты озарения говорил: «Для того чтобы сделать демократию неотвратимой, достаточно изобрести печатный станок». Добавим к этому: Изобретите железную дорогу, телеграф, массовое мануфактурное производство, концентрацию населения в городах и вокруг них — и тогда в гуманитарном плане станет неотвратимой та или иная форма демократического правления. В том виде, в каком политическая демократия существует сегодня, она навлекает на себя целый поток враждебной критики. Но критика, если она осуществляется без учета тех условий, в которых сформировалось демократическое правление — это всего лишь выражение сварливости и раздражительности, присущим комплексу превосходства над окружающими. Любая разумная критика политики является компаративной. Она исходит не из лозунга «все или ничего», а из имеющихся практических альтернатив; позиция ни с чем не считающегося максимализма — независимо от того, занимают ли ее с позитивными или с критическими целями — свидетельствует скорее об угаре страстей, нежели о свете разума. Демократическое государственное устройство Америки сформировалось в условиях истинного сообщества, то есть оно строилось из ассоциаций, существовавших в масштабе местных центров и организаций низового уровня; на этом уровне производство являлось главным образом аграрным и осуществлялось оно в основном с применением ручного труда. Данный облик оно приняло в результате наложения английских политических процедур и английских правовых институтов на условия первоначального освоения материка. Данные ассоциации характеризовались устойчивостью форм — и это несмотря на свою мобильность, на то, что это были мигрирующие образования. Роль первых поселенцев предъявляла к личным качествам членов ассоциации такие требования, как трудолюбие, владение самыми разнообразными навыками, изобретательность, инициативность, высокая приспособляемость и общительность в отношениях с соседями. При этом роль основной политической единицы принадлежала небольшим городкам или чуть более крупным территориальным объединениям, общие собрания горожан являлись средством политического взаимодействия, а целями такового являлось строительство дорог и школ, а также поддержание мира внутри сообщества. Государство же представляло собой совокупность подобных политических единиц — национальную государственную федерацию штатов (в отдельных случаях функционирующую как конфедерация). Воображение отцов-основателей данного государства в основном ограничивалось представлениями о совместных действиях данных единиц в качестве самоуправляющихся сообществ. В этом смысле показательным является разработанный ими механизм избрания главных представителей исполнительных органов федеративной власти. Введение такого института, как коллегия выборщиков, строилось на ожидании, что граждане будут выбирать для этой роли высокопоставленных лиц своего сообщества и что избранные ими представители будут собираться вместе на совещание, результатом коего станет выдвижение некоего лица, всем им известного своей надежностью, преданностью интересам общества, а также обширными знаниями в сфере управления общественными делами. То, как быстро пришлось отказаться от данной практики, свидетельствует о переходном характере тогдашней ситуации в обществе. Однако, изначально никто и представить себе не мог, что настанет время, когда даже имена выборщиков президента будут неизвестны широким массам избирателей, отдающим голоса за список кандидатов, составленный более или менее частным собранием членов партии, тогда как коллегии выборщиков достанется роль обезличенной машины для регистрации — обезличенной до такой степени, что высказывание кем-то из ее членов собственного суждения (в чем по замыслу и должна была заключаться суть данной процедуры) будет рассматриваться как нечто равносильное предательству.

О том, что наши институты формировались в масштабах местных сообществ, можно судить по облику нашей (столь очевидно бессистемной) системы народного образования. Попробуйте расспросить кого-нибудь из американцев, каковы методы руководства данной сферой, как строится процесс обучения и какие из образовательных методик являются официально одобренными. Ваш собеседник ответит, что в данном штате (или, скорее всего, он скажет «в данном графстве», «в данном городе» или даже в какой-то его части, называемой районом) дела обстоят так-то и так-то, а в каком-то другом месте — по-иному. Спрашивающий, если он иностранец, получив подобный ответ, вероятно, решит, что подобным ответом его собеседник лишь пытается скрыть факт собственного невежества; на самом же деле, для полного ответа на данный вопрос собеседнику потребовалась бы поистине энциклопедическая просвещенность. Невозможность придать ответу хоть сколько-нибудь обобщенный вид заставляет нас искать объяснения вскрывшейся специфике в истории вопроса. Немноголюдная группа колонистов, практически все члены которой уже раньше были знакомы между собой, организует поселение в необитаемом или почти необитаемом месте. Они хотят, чтобы живущие с ними дети были обучены как минимум чтению, письму и счету — данное желание зиждется на убеждении относительно полезности подобных навыков и подкрепляется традицией — в основном, религиозной. Но обеспечивать детей учителем семьи могут лишь время от времени; в пределах некой территории (в Новой Англии она была даже меньше территории отдельного городка) соседи объединяются в «школьный округ». Им удается воздвигнуть (возможно даже, своими собственными руками) здание школы и посредством специально организованного комитета нанять учителя, жалование которому идет из налогов. Ограниченность круга преподаваемых предметов определяется обычаем, методика преподавания — традицией, на которую накладывается все то умение и глубина проникновения в преподаваемый предмет, которыми обладает сам учитель. Постепенно среда обитания становится все более цивилизованной; изолированные ранее сообщества начинают соединять дороги, в том числе и железные. Города разрастаются до больших размеров; учить начинают все большему числу предметов, все больше внимания уделяется методам преподавания. Более масштабное образование, такое как штат (но не федеративное государство) создает школы для подготовки учителей, квалификация которых становится объектом особого внимания и проверяется при помощи специальных тестов. Но в силу некоторых общих условий, предусмотренных законодательством штатов — но не национальным государством — образование остается на местном обеспечении и под контролем местных властей. Местное сообщество обретает более сложную структуру, но как таковое оно продолжает существовать. Пример с образованием в высшей степени поучителен в плане понимания того, в каком контексте происходило развитие, адаптация к местным условиям позаимствованных у Англии политических институтов.

Короче говоря, в наследство нам досталась политическая практика и политические идеи, соответствующие модели местного самоуправления в форме общегородских собраний. Но наша жизнедеятельность осуществляется в рамках континентального национального государства. Нас соединяют неполитические связи, что же до наличных политических форм и институтов права, то с ними нам приходится всячески импровизировать, так и этак приспосабливая их для решения возникающих задач. Политические структуры образуют те каналы, по которым идет неполитическое, индустриальное взаимодействие. Железнодорожное сообщение, путешествия и транспорт, торговля, почта, телеграф, телефон и газеты — все это позволяет сформировать среди нас достаточную для нормального течения дел общность мыслей и чувств; ведь благодаря всему этому между нами поддерживается взаимосвязь и взаимозависимость. При этом беспрецедентным является сам факт существования на столь обширной территории целого ряда [самоуправляемых] штатов, не являющихся воинствующими империями. Когда-то представление о возможности существования на столь необъятных просторах, какими обладают Соединенные Штаты, — просторах, занятых ныне многочисленным и расово разнородным населением — государства, построенного на принципах самоуправления (пусть даже номинального), казалось безумнейшей из фантазий. Считалось, что создание подобного государства возможно только в пределах территорий, едва ли превышающих территорию города-государства и характеризующихся к тому же однородностью населения. Платону, как впоследствии и Руссо, представлялось очевидным, что истинному государству едва ли следует превышать размеры, позволяющие всем его членам быть лично знакомыми между собой. Единством своих членов современное государство обязано изобретению технологий, делающих возможным быстрый и беспрепятственный обмен мнениями и информацией, благодаря которому имеется в наличии система постоянных и многосложных взаимодействий, далеко выходящих за рамки тех, что существуют в сообществах «лицом к лицу». К произошедшим индустриальным преобразованиям политико-правовые формы приспособились лишь отчасти, не полностью и с большим отставанием. Устранение пространственных барьеров, обусловленных физическими ограничениями, вызвало к жизни новые формы политических ассоциаций.

Все эти достижения тем более поразительны, что их реализация происходила в весьма неблагоприятных обстоятельствах. Поток хлынувших в страну иммигрантов был столь огромен и разнороден, что в случае сохранения изначально установленных условий он камня на камне не оставил бы от единства нарождающегося общества — подобно тому, как некогда нашествие кочевых вражеских орд опрокинуло социальное равновесие на европейском континенте. И то, что сложилось в результате подобных обстоятельств, не могло быть достигнуто с помощью каких бы то ни было сознательных мер. В дело вступили механические силы, так что неудивительно, что результатом их действия стало некое скорее механическое, нежели органическое (vital) образование. Способность принять в свое лоно столь многочисленных представителей совершенно разных (и часто враждующих друг с другом на своей исторической родине) народов и переплавить их в некое — пусть даже чисто внешнее — единство явилась чрезвычайным достижением. Во многих отношениях данная консолидация осуществлялась так быстро и беспощадно, что в ее «плавильном котле» погибли многие из тех ценностей, которые несли с собой различные народы. Политическое объединение способствовало также установлению социального и интеллектуального единообразия, насаждению стандартов, создающих столь благоприятные условия для утверждения посредственностей. Регламентации стал подвергаться и образ мысли, и образ поведения. Свойственные первопроходцам нравы, отличающий их образ жизни — ото всего этого очень скоро не осталось и следа. Отголоски того времени сохранились лишь в романах и кинофильмах, повествующих о «диком Западе». С необычайной скоростью складывалось то, что Беджгот называл слоеным пирогом обычаев, при этом слишком часто пирог просто не успевал подняться и оставался непропеченным. Ведь феномен массового производства касается не только фабричных продуктов.

Явившаяся результатом всего этого политическая интеграция опровергла предсказания ранних критиков демократического правления; с другой стороны, она повергла бы в изумление и первых сторонников демократии, доведись им наблюдать с небес все, что происходило на земле после них. Критики предсказывали дезинтеграцию и утрату стабильности. Они представляли себе распад нового общества, превращение его в горстку песка, рассыпающуюся из-за взаимного отталкивания враждующих песчинок. Они ведь тоже приняли всерьез теорию «индивидуализма» как основу демократического правления. Единственной гарантией стабильности представлялась им стратификация общества на некие вечные классы, при которой каждая личность, занимая в данной системе определенное неизменное положение, выполняет положенные ей обязанности. Они не верили в то, что будучи освобождены от оков подобной системы, человеческие существа смогут хоть в какой-то степени сохранить единство. Поэтому они предсказывали постоянную смену режимов правления по мере того, как индивиды объединялись то в одну, то в другую фракцию, завоевывали власть, затем теряли ее под напором другой, набирающей силу фракции. Если бы реальные факты соответствовали теории индивидуализма, эти предсказания несомненно сбылись бы. Но, подобно авторам данной теории, они не учли консолидирующего воздействия технического прогресса.

Несмотря на достигнутую интеграцию — или, вероятнее всего, из-за присущей этой последней специфики — общество казалось утраченным; оно определенно потеряло ориентиры[15]. Разумеется, правительство, чиновники и их деятельность никуда не делись. Законодательные органы не скупятся на разработку все новых; законов; подчиненные им официальные лица ведут безнадежную борьбу за претворение в жизнь хотя бы некоторых из них; действующие судьи из сил выбиваются, стараясь совладать с непрестанно возрастающим числом тяжб, представляемых им на рассмотрение. Но где же общество, представителем которого являются все эти чиновники? Стоит ли что-либо за географическими названиями и официальными должностями? Соединенные Штаты, штат Огайо или Нью-Йорк, такое-то графство и такой-то город… Является ли общество чем-то большим, чем просто географическим термином, как выразился один циничный дипломат, говоря об Италии? Подобно тому как философы однажды постулировали наличие некой сущности за внешними качествами и чертами, и это позволило им отнести объект рассмотрения к определенной категории, придав ему тем самым понятийное наполнение и стройность, которых он был лишен на первый взгляд, — так и наша политическая философия «здравого смысла» примысливает общество для того лишь, чтобы как-то обосновать, сделать осмысленными действия чиновников. Если никакого общества нет, как могут существовать чиновники? — вопрошаем мы в отчаянии. Если же общество все-таки существует, оно испытывает такое же чувство неопределенности относительно себя самого, какое испытывают философы, начиная с Юма, относительно существования собственного я, а также относительно содержания этого понятия. Число избирателей, продолжающихся пользоваться принадлежащим им величественным правом участия в выборах, постоянно сокращается относительно численности потенциальных избирателей. В настоящее время число реально голосующих на выборах составляет половину от общего числа людей, обладающих избирательным правом. Несмотря на всю неистовость призывов принять участие в голосовании, организованные усилия, направленные на то, чтобы пробудить в людях сознание наличия у них ряда привилегий и определенных обязанностей, пока что не приносят успеха. Часть людей ссылается на бессилие любых политиков; многие же с безразличием отстраняются ото всяческого участия, предаваясь нечестным способам воздействия на окружающих. Скептицизм по поводу неэффективности голосования выражается открыто — и не только в теориях интеллектуалов, но и в словах простого люда: «Какая разница, буду я голосовать или нет? Все равно ничего не изменится. Мой голос никогда ничего не значил». Люди, склонные к размышлениям, добавят к этому: «Все эти выборы есть не более, чем борьба между теми, кто стоит у власти, и теми, кто стремится к ней. Выборы способны привести лишь к смене властей предержащих, благодаря чему кто-то другой станет получать высокий оклад и обеспечит себе доступ к закромам». Личности, склонные к еще большим обобщениям, утверждают, что как таковой механизм политической деятельности есть не более чем защитная окраска, маскирующая тот факт, что в любом случае правительством руководит большой бизнес. Бизнес является отражением требований времени, и попытки остановить его развитие или отклонить его от существующего курса столь же тщетны, сколь и усилия миссис Партингтон, пытавшейся при помощи швабры повернуть вспять волны прилива. У большинства из тех, кто придерживается данного мнения, аргументированное изложение доктрины экономического детерминизма вызвало бы возмущение; между тем, их собственное поведение говорит о том, что на деле они следуют этой доктрине. Эту доктрину приемлют не только социалисты-радикалы. В неявном виде она присутствует в позициях, занимаемых представителями большого бизнеса и финансов, обвиняющих радикальных социалистов в разрушительном «большевизме». Ибо они глубоко веруют в то, что «процветание» (данное слово приобрело уже религиозное звучание) является для страны насущной необходимостью и что они являются творцами процветания и его гарантами; следовательно, привилегия определять направление политики по праву принадлежит им. Неприятие ими исповедуемого социалистами «материализма» основано на том простом факте, что этот последний стремится к иному распределению материальных сил и благосостояния, чем то, которое удовлетворяет интересам властей предержащих.

Несоответствие между наличным обществом и правительством, номинально являющимся органом управления этим обществом, проявляется в существовании сложившихся неправовых учреждений. Посреднические группы наиболее близки к политическому образу действия. Интересно сопоставить описание фракций в английской литературе XVIII века с нынешним статусом партий. Главным врагом политической стабильности все мыслители объявляли фракционализм. Определенное отражение этой позиции содержится в посвященных политике работах американских авторов начала XIX века. В наше время существование под именем партий обширных консолидированных фракций является не только чем-то обычным, но и служит в глазах общества единственным возможным способом отбора чиновников, единственным способом работы правительства. Тенденция к централизации достигла той стадии, когда даже третья партия оказывается обреченной на хаотичное и недолговременное существование. Ситуация, когда индивиды частным образом приходили к сознательному выбору, являвшемуся выражением его личной воли, сменилась положением, при котором граждане получили благословенную возможность голосовать за список, в основном состоящий из незнакомых ему людей и являющийся результатом действия некоего скрытого механизма, задействованного на собрании членов партии — механизма, обеспечивающего нечто вроде политической предопределенности. Есть и такие, кто видит в возможности выбрать один из двух списков высшее выражение индивидуальной свободы. Но едва ли это можно считать той свободой, которую имели в виду авторы доктрины индивидуализма. «Природа не терпит пустоты». Когда общество находится в столь неясном, туманном состоянии, как ныне, и потому отдалено от правительства, образовавшуюся между ними политическую пустоту заполняют политические заправила с имеющимися в их распоряжении рычагами власти. О том же, кто движет самими этими заправилами и кто дает им в руки рычаги власти, можно лишь догадываться — ответ на данный вопрос способны дать лишь разгорающиеся время от времени скандалы.

Однако, оставляя в стороне утверждение, будто «большой бизнес» дергает за те ниточки, которые заставляют плясать политических заправил, приходится все же согласиться с тем, что в настоящее время партии уже не могут считаться главными творцами политики. Ведь все партии, независимо от того, какие принципы они исповедуют, стремятся приспособиться к наличным общественным течениям, идя ради этого на всевозможные частичные уступки. В то время, как писались эти строки, на страницах одного еженедельника появились следующее высказывание: «Со времени окончания гражданской войны практически все наиболее важные меры, получившие свое отражение в федеральном законодательстве, осуществлялись без посредства национальных выборов, на которых поднимался данный вопрос, приведший к противостоянию двух главных партий». В качестве иллюстрации к сказанному называются реформы, касающиеся государственной службы, управления железными дорогами, процедуры демократического избрания сенаторов, национального подоходного налога, избирательного права для женщин и сухого закона. Все это, как кажется, служит достаточным основанием для следующего утверждения: «Порой создается впечатление, что американская партийная политика служит средством предотвращения возникновения ситуаций, порождающих возбуждение масс и вызывающих ожесточенные споры в общенациональном масштабе.»

Фактом, опровергающим подобный вывод, служит судьба поправки о детском труде. Пункт о необходимости наделения Конгресса полномочиями в части регулирования детского труда (в коих ему было отказано Верховным судом) присутствовал в предвыборных платформах всех политических партий; данная идея разделялась также тремя последними президентами, принадлежавшими к правящей партии. И несмотря на все это предложение о соответствующей поправке к Конституции до сих пор не получило достаточной поддержки. Политические партии царят, но не правят. Разброд в обществе, его фактический распад достиг такой стадии, что общество оказалось не в состоянии воспользоваться даже имеющимися в его распоряжении рычагами влияния на деятельность политиков и государственное устройство.

О том же самом свидетельствует и крах теории, постулирующей ответственность избранных представителей перед своим электоратом, не говоря уж о теории, вменяющей избранным представителям в обязанность прислушиваться к суждениям отдельных избирателей. Нельзя не предположить, что содержание подобных теорий лучше всего согласуется с законодательством популистского типа. Такое законодательство способно как привлекать избранного представителя к ответу за отказ выполнять пожелания, высказываемые избирателями на местах, так и поощрять их за настойчивое и успешное следование этим пожеланиям. Но при решении важных вопросов данными теориями, как правило, не пользуются, хотя случается, что и они оказываются эффективными. Вместе с тем, такие случаи настолько редки, что любой опытный политический наблюдатель может пересчитать их по пальцам. Причины, по которым избранные представители не несут личной ответственности перед электоратом, очевидны. Электорат состоит из довольно аморфных группировок, которые в период между выборами пребывают в бездействии. Даже в период политического подъема их взгляды, сформировавшиеся довольно искусственным путем, представляют собой разновидность коллективного мнения и следуют за группой, не будучи результатом независимого личного суждения. И, как правило, участь кандидата, решившего баллотироваться на выборах, зависит не от того, насколько хорош он или плох как политик. Общая тенденция работает либо на находящуюся у власти партию, либо против нее, и конкретный кандидат или возносится на гребень волны — если плывет по течению — или тонет, накрытый встречной волной. Порой в обществе воцаряется единодушие, порождающее выраженную тенденцию в пользу «прогрессивного законодательства», либо стремления возврата «к норме». Но и тогда успех кандидата лишь в исключительных случаях обусловливается принятой им тактикой личной ответственности перед электоратом. Одни из них исчезают, поглощенные «приливной волной», других победа на выборах возносит на ответственный пост. В иных случаях решающими факторами оказываются привычка, партийные фонды, умелое управление электоральным механизмом, имидж кандидата (мужественная нижняя челюсть, наличие милой жены и малюток-детей), а также множество других не имеющих отношения к делу деталей..

Эти разрозненные замечания не содержат никакого открытия. Все это хорошо известные вещи, относящиеся к числу неизменных элементов политического театра. Любой внимательный наблюдатель мог бы продолжить данный перечень. Примечательно, что общеизвестность таких вещей порождает если не презрение, то безразличие к ним. Безразличие свидетельствует об апатии, а апатия указывает на тот факт, что общество находится в таком, замешательстве, что не может найти самого себя. Все эти замечания сделаны не с целью сделать какой-либо вывод, а для того чтобы сформулировать проблему: что есть общество? Если общество существует, то что мешает ему осознать и выразить себя? Является ли общество мифом? Или, может быть, оно появляется лишь в периоды отчетливых социальных трансформаций, когда особенно выпукло обнаруживают себя жизненно важные альтернативы как то: выступать ли за сохранение наличных институтов или же поддержать новые тенденции? Заявляет ли общество о себе реакцией на династическое правление, воспринимаемо как нечто деспотически гнетущее? Выражается ли сущность общества в переходе социальной власти из рук аграрных классов в руки производственников?

Разве не заключается проблема нашего времени в том, чтобы найти специалистов, способных решать проблемы управления, а не в том, чтобы выработать ту или иную политику? Следует подчеркнуть, что нынешние замешательство и апатия проистекают из того факта, что реальными силами общества во всех неполитических вопросах ведают теперь специально подготовленные управляющие, в политике же действуют идеи и механизмы, сформировавшиеся в прошлом и предназначенные для разрешения ситуаций совсем иного типа. Для того чтобы найти квалифицированных школьных учителей, компетентных врачей или управляющих бизнесом не требуется никакого вмешательства общества. Общество никоим образом не причастно к обучению врачей искусству врачевания или коммерсантов — искусству торговли. Образ действия представителей этих и других свойственных нашему времени профессий определяется соответствующей наукой или псевдонаукой. Можно утверждать, что и важные правительственные дела в настоящем представляют собой нечто технически сложное, так что надлежащее ведение их предполагает участие экспертов. Если же по сей день люди не доросли до понимания того, как важно поручать управление обществом специалистам в этой области, то главное препятствие к осознанию этого, очевидно, заключено в том суеверном убеждении, согласно которому формирование и проведение в жизнь общей социальной политики является прерогативой общества. Вероятно, апатия электората вызвана излишней искусственностью тех вопросов, при помощи которых предпринимались попытки расшевелить политические фракции. В свою очередь, сама эта искусственность, возможно, отражает сохранение политических убеждений и политических технологий, являющихся пережитками прошлой эпохи, когда наука и технология отличались незрелостью, отчего отсутствовала возможность разрабатывать применительно к каждой конкретной социальной ситуации определенных способов удовлетворения именно данных социальных потребностей. Типичным примером тому — примером, показывающим, что должно случиться, если следовать доктрине, согласно которой окончательным арбитром, третейским судьей во всех вопросах являются не эксперты, осуществляющие соответствующее исследование, а политически организованное общество — является попытка законодательно зафиксировать приоритет примитивных древнееврейских легенд о происхождении человека над результатами научных исследований.

К наиболее актуальным вопросам современности следует отнести вопросы санитарии, здравоохранения, обеспечение людей достойным, здоровым жильем, а также транспорт, городская планировка, регулирование потоков иммигрантов, распределение их по стране, отбор персонала и управление им, выработка надлежащей методологии обучения и общей подготовки учителей, разработка научных основ налогообложения, эффективное управление фондами и т. д. Все это технические вопросы, такие же как конструирование эффективного мотора для городского или железнодорожного транспорта. И решается он так же, как и все технические вопросы — через изучение фактов; поскольку же исследование способны проводить лишь те, кто располагает всеми необходимые для этого средствами и оборудованием, то и результаты исследования могут быть надлежащим образом использованы только квалифицированными специалистами. Какое отношение ко всему этому имеет подсчет голосов, решения большинства и весь механизм традиционного управления? В свете высказанных соображений общество с его политическими организациями выглядит не просто привидением, а таким привидением, которое все время слоняется, разглагольствует, вносит во все путаницу и неразбериху, подталкивая правительство к катастрофическим ошибкам.

Лично я далек от мысли, будто высказанные соображения справедливы относительно всего спектра политической деятельности. Эти соображения не принимают в расчет тех сил, с которыми следует так или иначе совладать, прежде чем возможно будет приступить к решению узко технических вопросов. Вместе с тем, представленные соображения позволяют конкретизировать фундаментальный вопрос: Что, собственно говоря, представляет собой общество в современных условиях? Каковы причины его упадка? Что мешает его самоидентификации? Как преобразовать его неразвитое, аморфное состояние в эффективную политическую деятельность, отвечающую сегодняшним социальным потребностям и возможностям? Что происходило с обществом за последние полтора века, прошедшие с того времени, как появилась теория политической демократии, породившая столько надежд и упований?

Предшествующее рассмотрение проливает свет на некоторые условия возникновения общества. Кроме того, оно указывает на ряд причин, обусловивших возникновения «новой эры человеческих отношений». Будучи сопоставлены между собой, данные условия и причины способны послужить исходной точкой ответа на поставленные вопросы. Крупномасштабные, долговременные и серьезные побочные последствия совместной деятельности людей, последствия их взаимодействия вызывают к жизни общество, объединяемое стремлением поставить эти последствия под контроль. Но в индустриальную эпоху побочные последствия стали настолько всеобъемлющими, множественными, глубокими и сложными, обусловив появление столь огромных и консолидированных действующих объединений, функционирующих не в качестве сообществ, а в качестве неких обезличенных единиц, что составленному из подобных объединений обществу не удается достичь самоидентификации. А таковая определенно является неотъемлемым условием эффективности его организации. В этом и состоит наше представление о сути кризиса, охватившего общественные интересы и саму идею общества. Общество слишком многолико, интересы его слишком многообразны для того, чтобы мы могли осмыслить его при помощи имеющихся в нашем распоряжении возможностей. Проблема демократически организованного общества — это по сути своей интеллектуальная проблема, и с этой точки зрения в политической жизни прошлых веков мы не находим ничего подобного.

Конкретно, мы ставим перед собой цель выяснения того, каким образом индустриальная эпоха осуществила — в процессе формирования «великого общества» — вторжение в сферу существовавших до сих пор малых сообществ и разрушила их, так и не создав на их месте «великого сообщества». Фактическая сторона всего этого достаточно известна; наша непосредственная задача состоит в установлении связи между этими фактами и трудностями, имеющимися в плане организации демократического общества. Ибо сама общеизвестность явлений мешает увидеть их истинное значение, оставляя скрытой от восприятия их связь с непосредственными политическими проблемами.

Самым актуальным и к тому же весьма удобным исходным пунктом для нашего рассмотрения служат события «великой войны». Эта война не имела себе равных по масштабу, так как велась в совершенно новых условиях. Но и династические конфликты в XVII веке назывались тем же словом — «война», между тем, за единым обозначением легко не заметить различий в смысле. Мы мыслим себе все войны одинаково, считая, что последняя из них была лишь страшнее предыдущих. К участию в войне были привлечены колонии, самоуправляющиеся территории присоединились добровольно; собственность облагалась налогом на содержание войска; были заключены союзы с дальними странами, не взирая на расовые и культурные различия между ними: в числе союзников были Англия и Япония, Германия и Турция. В войну были втянуты буквально все континенты.

Побочные последствия войны были так же обширны, как и прямые. Мобилизация и консолидация коснулась не только солдат, она затронула финансы, промышленность и настроения в обществе. Позиция нейтралитета обнаружила свою ненадежность. Кризис мирового масштаба уже имел место ранее, когда Римская империя собрала под своим владычеством страны и народы Средиземноморского бассейна. Мировая война служит несомненным доказательством того, что событие, имевшее в прошлом региональное значение, теперь повторилось во всемирном масштабе — с той лишь разницей, что ныне отсутствует всеохватывающая политическая организация, способная объединить все разнообразие стран — стран самостоятельных, хотя и взаимозависимых. Любой, кто хотя бы отчасти способен представить себе зрелище всемирной войны, не забудет того, какой смысл несло в себе понятие «великого общества»: оно существует, но существует в состоянии внутренней разобщенности.

Побочные последствия объединенной деятельности относительно небольшого числа людей — последствия обширные, запутанные и серьезные — охватили весь земной шар. Привычные метафоры, сравнивающие произошедшее с камнем, брошенным в воду, с кеглями, сбитыми одним мячом, с искрой, из которой возгорелось пламя, меркнут перед реальностью. Война распространялась подобно тому, как распространяется неконтролируемое стихийное бедствие. Одним из следствий консолидации народов в рамках отдельных, номинально независимых государств является то, что влияние деятельности этих народов достигает индивидов и групп, принадлежащих к различным государствам мира. Связи и отношения, обеспечивающие передачу энергии, высвобожденной в одной части мира, во все прочие его части, являются невидимыми, недоступными для непосредственного восприятия; они не столь очевидны, как политически определенное государство. Но война способна продемонстрировать, что они не менее реальны, чем государство, а также убедить нас в их нынешней неорганизованности и нерегулируемости. Она показывает, что существующие политические и правовые формы и установления не в состоянии изменить данной ситуации, являющейся следствием не только конкретного облика политического государства, но и влияния неполитических сил, не укладывающихся в политические формы. Невозможно же рассчитывать на то, что причины болезни, будучи объединены между собой, окажутся эффективным лекарством от той болезни, которую они и вызвали. Необходимо, чтобы неполитические силы объединились для преобразования существующих политических структур и разобщенное, обеспокоенное общество стало бы единым целым.

Вообще же существование неполитических сил есть отражение наступления технологической эпохи на доставшиеся нам от прошлого политические структуры, вследствие чего происходит нарушение нормального функционирования этих последних. Отношения в промышленности и торговле, породившие ситуацию, одним из выражений которой явилась война, заявляют о себе и в большом, и в малом. Они проявляются не только в борьбе за сырье и за отдаленные рынки, не только в нарастании национального долга разных стран, но также и в ряде второстепенных явлений и событий местного значения. Так, путешественники, оказавшиеся вдали от дома, не могли получить наличные деньги по своим кредитным письмам даже в странах, не участвовавших в тот момент в войне. С одной стороны, закрывались фондовые биржи, а с другой — кто-то наживал миллионы. Можно привести пример и из области внутренних дел. Отчаянное положение фермеров со времени начала войны стало внутриполитической проблемой. Возникла огромная потребность в продуктах питания и других продуктах сельскохозяйственного труда; цены возросли. Данными экономическими стимулами дело не ограничилось: фермеров постоянно призывали к сокращению производства зерна. Следствием всего этого стала инфляция и временное процветание [фермерства]. Потом завершилась активная фаза войны. Обнищавшие страны были не в состоянии покупать продукты питания, платить за них даже в довоенном размере. Чрезвычайно возросли налоги. Национальные валюты обесценивались; мировой запас золота сосредоточился в Соединенных Штатах. Под влиянием войны, а также неумеренности нации шло накопление запасов на складах заводов и торговых фирм. Выросли зарплаты и цены на сельскохозяйственные орудия. Когда же наступила дефляция, она застала ограниченный рынок, более высокие, чем прежде, цены производства и фермеров, обремененных выплатами по ипотечным договорам, которые они не задумываясь заключали в период бурного роста.

Этот пример обычно приводят из-за того, что в сравнении с прочими последствиями, особенно теми, что имели место в Европе, он выглядит не особенно важным. Относительно несущественным этот пример выглядит на фоне европейской ситуации, а также на фоне повсеместного подъема националистических чувств, начавшегося со времен войн в так называемых отсталых странах. Но этот пример демонстрирует, какие ограничения налагают на нас сложность нынешних экономических отношений, взаимозависимость элементов экономики; он также свидетельствует о том, как слаба наша способность предвидеть и регулировать будущее развитие событий. Фермерское население едва ли могло знать о том, какими последствиями чревато для них участие в тех серьезных отношениях, в которые они были втянуты. Фермеры были способны спонтанно, импровизационно реагировать на каждое событие, но управлять своими делами, сознательно приспосабливаясь к развитию событий, они не могли. Они выступают этакими несчастными жертвами деятельности более высокого уровня, о которой они едва ли имеют какое-то представление и над которой у них не больше власти, чем над сюрпризами природы.

Тот факт, что данный пример относится к военному времени, не дает оснований оспаривать его. Сама по себе война является нормальным проявлением отсутствия интеграции в обществе. Местное сообщество «лицом к лицу» стало жертвой нашествия сил, настолько огромных, зародившихся так далеко от этого сообщества, сил, характер действия которых был так непрост и непрямолинеен, а масштаб действия так необъятен, что в глазах членов местных социальных объединений эти силы выглядели чем-то совершенно неведомым. Не раз уже было замечено, что человеку непросто общаться с ближними своими, как непросто и обходиться без них, даже если речь идет о соседях. Не легче дается ему общение и с теми, с кем его разделяет расстояние, с теми, чьих поступков он не может пронаблюдать. Общество, будучи незрелым, способно к организации только в том случае, если оно знает, каковы будут побочные последствия того или иного явления, когда существует возможность планировать, при помощи каких средств возможно, будет упорядочить эти последствия. В настоящее время о многих последствиях скорее догадываешься, чем знаешь; их ощущаешь, но они остаются непознанными, ибо те, кто их переживает, ничего не могут сказать об их происхождении. Само собой разумеется, в этом случае не создается ничего из тех средств канализации потоков социального действия, при помощи которых можно было бы регулировать эти последствия. Поэтому общество продолжает пребывать в аморфном, невыявленном состоянии.

Было время, когда человек мог позволить себе иметь ряд общих политических принципов и при этом достаточно уверенно пользоваться ими на практике. Гражданин верил в права штата или в централизованное федеральное правление; в свободу торговли или в протекционизм. Ему не требовалось особых интеллектуальных усилий для того чтобы представить себе, что связав свою судьбу с той или иной партией, он мог добиться, чтобы с его мнением считались в правительстве. Сегодня же средний избиратель взирает на вопрос о тарифах как на некое многосложное нагромождение бесконечных деталей, тарифных сеток, специфических и ad valorem[16], касающихся бесчисленных предметов, из которых многие незнакомы ему даже по названию — стало быть, в отношении их он не может иметь никакого суждения. Вероятно, из тысячи избирателей не найдется и одного, кто когда-либо читал многостраничное перечисление пошлинных ставок, а если кто-либо из них все-таки ознакомился с данным перечнем, то едва ли он стал от этого умнее. Средний человек отказывается это делать, считая подобное чтение пустым занятием. В период предвыборной кампании какой-нибудь проверенный временем лозунг может временно заставить его уверовать в то, что касательно важных вопросов у него есть определенные убеждения; но если данный избиратель не является ни владельцем производства, ни биржевым маклером, его убеждения не будут столь же основательными, какими они бывают в вопросах, затрагивающих личные интересы индивида. Промышленность слишком сложна и хитроумна.

Кроме того, в силу личной предрасположенности или традиционно разделяемого им мнения избиратель может преувеличивать значение местного самоуправления и чересчур чувствительно относиться к порокам централизации. При этом он может быть страстно убежден в пагубном влиянии на общество торговли спиртными напитками. Он считает, что сухой закон, действующий в его местности, в его городе, его графстве, в значительной степени сводится на нет ввозом спиртного извне, чему способствует существование современных транспортных средств. Тогда он начинает выступать за принятие на общефедеральном уровне поправки, предоставляющей центральному правительству полномочия регулировать производство и продажу опьяняющих напитков. А это предполагает рост числа федеральных чиновников и увеличение их полномочий. Таким образом, в наши дни юг страны, эта колыбель учения о правах штатов, стал главным поборником повсеместного введения сухого закона и закона Волстеда[17]. Трудно сказать, много ли избирателей задумывалось о том, в какой связи находятся исповедуемые ими общие принципы с позицией, занятой ими в отношении сухого закона: вероятно, таких было немного. С другой стороны, последовательные гамильтонисты[18], предупреждавшие об опасности, заключенной в партикуляризме местной автономии, выступали против введения сухого закона. Следовательно, в данном вопросе они плясали под дудку Джефферсона[19]. Однако, насмешки над их очевидной непоследовательностью в данном случае неуместны. Ситуация в обществе настолько изменилась под влиянием наступающей индустриальной эпохи, что традиционные общие принципы почти утратили былое практическое значение. Эти принципы перестали быть отражением разумных идей, сохранив за собой чисто эмоциональное значение.

Такая же чехарда царит в области правил, касающихся железных дорог. Противник установления над ними сильного федерального управления, являющийся, как правило, фермером или грузоотправителем, считает, что расценки на перевозки слишком высоки; кроме того, он полагает, что на железных дорогах уделяется мало внимания вопросу границ между штатами, что некогда местные железнодорожные ветки ныне стали частями одной огромной системы, а в законодательстве штатов и существующих на местном уровне порядках этот факт не нашел должного отражения. Поэтому он призывает к введению в данной сфере общенационального регулирования. С другой стороны, некий сторонник централизованного управления, являясь владельцем акций и облигаций, считает, что на получаемый по ним доход неблагоприятно влияют действия федерального правительства, и тогда он живо протестует против докучливой тенденции по каждому поводу обращаться за помощью к государству и объявляет такую помощь проявлением дурацкого патернализма. Развитие промышленности и торговли идет при столь сложных обстоятельствах, что никакие четкие, общеприменимые суждения на эту тему становятся практически невозможными. За деревьями нам не видно леса, а за лесом — деревьев.

Поразительным примером подобной смены настроений в отношении различных доктрин, то есть в отношении практических выводов из них, является история концепции индивидуализма, проинтерпретированная в смысле максимального ограничения государственного «вмешательства» в промышленности и торговле. Изначально этой точки зрения придерживались «прогрессисты», выступавшие против доставшейся в наследство системы законодательства и управления. Крупные предприниматели напротив ратовали за сохранение прежнего статуса. Теперь же, когда строй, основанный на частной собственности н средства производства укрепился, данная доктрина является интеллектуальным оплотом консерваторов и реакционеров. Ныне ее исповедует тот, кто хочет быть оставленным в покое, тот кто бросает боевой клич свободы частной промышленности, поощрения бережливости, свободы договоров и права пользования денежными благами, приносимыми подобной стратегией. В Соединенных Штатах слово «либерал», обозначающее партийную принадлежность, все еще употребляется как синоним политика-прогрессиста. В большинстве других стран «либеральной» называется партия, представляющая власть крупных промышленников и финансистов, протестующих против правительственных установлений. Ни в чем другом ирония истории не проявляется так сильно, как в этом переходе в собственную противоположность практического смысла термина «либерализм» — и все это несмотря на то, что в теории никаких словесных переворотов не происходит.

Политическая апатия, являющаяся естественным результатом несоответствия реальной практики традиционному [понятийному] аппарату, проистекает из неспособности избирателя отождествить себя с определенными проблемами. Ибо трудно представить себе, как и в чем проявляются они в многосложном контексте повседневности. Когда традиционные воинственные призывы перестали будоражить практическую политику, действующую в унисон с ними, о них тут же позабыли как о некоем вздоре. И то значительное число избирателей, которое все еще приходит на выборы — а таковых около пятидесяти процентов — делает это исключительно по привычке, следуя традиции, а вовсе не по сознательному убеждению и не из смутного чувства гражданского долга. От этих голосующих довольно часто приходится слышать, что многие голосуют не за, а против чего-то или кого-то — за исключением тех случаев, когда какой-то серьезный фактор порождает среди них панику. Прежние принципы, как бы хорошо ни отражали они насущные интересы того периода, когда они появились на свет, не отвечают требованиям современности. Тысячи людей, не сумев адекватно выразить свои чувства, ощущают себя опустошенными. Смятение, порождаемое размахом социальной деятельности, заставляет скептически относиться к эффективности политический деятельности. Кому по силам охватить все это? У людей появляется ощущение, что они находятся во власти сил, слишком огромных для того чтобы осмыслить их или совладать с ними. Мысль застывает, волю охватывает паралич. Даже специалисту непросто теперь выявить «причинно-следственную связь»; даже он способен комментировать уже произошедшее, оглядываясь назад, между тем как социальная деятельность движется вперед, создавая все новые ситуации.

Эти же рассуждения помогают понять происходящее обесценивание механизмов демократической политической деятельности на фоне осознания возрастающей потребности в экспертном управлении. Так, например, одним из побочных продуктов войны явились правительственные инвестиции в производство азота (химического продукта, играющего важнейшую роль в фермерстве, а также нужного для действующих армий), осуществляемого в Масл Шоулз[20]. Вопрос закрытия и утилизации данного завода стал предметом политической дискуссии. Требовавшие обсуждения вопросы — научные, сельскохозяйственные, промышленно-финансовые — носили чисто технический характер. Многие ли из избирателей обладают достаточной компетенцией для того, чтобы взвесить все названные факторы, рассмотрение которых было необходимо для принятия правильного решения? Если же допустить, что всесторонне изучив данный вопрос, они достигли бы надлежащего уровня компетентности, то у всех ли нашлось бы время для подобного изучения вопроса? Правда, данный вопрос не был непосредственно представлен на рассмотрение избирателей, но его техническая сложность отразилась в том ошарашенном бездействии законодателей, в чьи обязанности и входило решение данного вопроса. И без того запутанная ситуация осложнилась далее изобретением новых, более дешевых методов производства нитратов. Но ускоренное развитие гидроэлектролиза и наращивание общей мощности объединенных электрических сетей также являются вопросами общественного значения. В конечном счете, трудно найти вопросы, более важные, чем эти. Но кто из граждан, помимо представителей непосредственно задействованных в этих производствах корпораций и кучки инженеров, обладают достаточными знаниями и умениями для того, чтобы правильно оценить и рассчитать все факторы, имеющие отношение к подобным проектам? Вот еще один пример: к вопросам, непосредственно затрагивающим интересы общества на местах, относятся трамвайное сообщение и торговля продуктами питания. Но история муниципальной политики свидетельствует о том, что в данных вопросах взрывы общественного интереса чередовались с периодами безразличия. То, как решаются данные вопросы, напрямую сказывается на жизни массы людей. Но сами масштабы, разнородность и избалованность городского населения, огромные размеры требуемого капитала, необходимость учета технических характеристик инженерных проектов, связанных с решением данных вопросов — все это суть факторы, рассмотрение которых быстро утомляет среднего избирателя.

Думаю, эти три примера весьма типичны. Предлагаемые вниманию общества вопросы столь широки и замысловаты, сопряженные с ними технические вопросы требуют столь специальных знаний, детали проектов столь многочисленны и переменчивы, что общество, будучи поставлено перед ними, никак не может определиться, достичь самоидентификации. И дело не в том, будто общества как такового не существует, будто не существует большого числа людей, одинаково заинтересованных в определенном исходе данной совокупности социальных взаимоотношений. Дело в том, что общество слишком многочисленно, слишком рассеяно и разобщено, слишком запутано. Кроме того, в обществе существует слишком много группировок, вследствие чего всякая совместная деятельность, характеризующаяся серьезными и долговременными побочными последствиями, оказывается непомерно разнообразной; виды деятельности пересекаются между собой порождая новые группы со своими узкими интересами; и мало что может связать все части такого общества в единое целое.

Картина не будет полной, если не принять во внимание наличия множества сил, соперничающих с действенными политическими интересами. Ведь у политики всегда находились сильные соперники. Людей всегда интересовали, в первую очередь, собственная работа и собственные развлечения. Мысль о том, что «хлеб и зрелища» способны отвратить внимание людей от общественных дел, не нова. Но нынешнее индустриальное общество, развившее, усложнившее и умножившее общественные интересы, одновременно преумножило и усилило серьезные альтернативы этим интересам. В тех странах, где в прошлом политическая жизнь протекала наиболее успешно, существовал особый класс, сделавший политику своим главным занятием. Так, Аристотель считал, что к категории граждан, имеющих право заниматься политикой, должны относиться исключительно люди, обладающие досугом, то есть люди, освобожденные ото всех прочих забот, в особенности, от необходимости добывать себе средства к существованию. И до последнего времени политическая практика подтверждала справедливость данного убеждения. Заниматься политикой могли себе позволить только «джентльмены» — люди, обладавшие собственностью и средствами на протяжении достаточно долгого времени и обладавшие всем этим в таких размерах, что продолжать наращивать свое состояние они могли бы только ценой утраты своего лица. Ныне же течение индустриализации столь мощно охватило все сферы жизни, что обладать большим досугом способны лишь бездельники. У каждого из людей теперь есть свое дело: слово «дело» (business) обрело особый и вполне точный смысл, превратившись в «бизнес». И политика тоже выказывает тенденцию превращения в разновидность «бизнеса», становясь неким особым делом, коим обычно занимаются предприниматели и функционеры.

Преумножение общей численности и разнообразия развлечений, удешевление их является мощным фактором отвлечения от политики. В незрелом обществе людям предоставлено слишком много возможностей для развлечений — так же как и для работы — и это мешает им всерьез заняться вопросом организации эффективного общества. Человек — это не только политическое, но еще и потребляющее и развлекающееся животное. Особое значение для нашей ситуации имеет то, что сегодня доступ к развлечениям как никогда прост и дешев. Нынешняя «эра процветания», возможно, продлится и не долго. Но кино, радио, дешевое чтиво, автомобили и все, что им сопутствует, останется с нами навсегда. И то, что все это было изобретено без сознательного намерения отвлечь внимание людей от политических интересов, не снижает эффективности данных изобретений именно в названном смысле. Политическая составляющая человеческой личности, ответственная за его гражданские чувства, неравномерно представлена в различных индивидах. Во многих слоях общества бывает практически невозможно вызвать людей на разговор, посвященный политическим вопросам; уже на первых минутах такой беседы люди начинаю зевать. Стоит только перевести разговор на автомобили, их устройство, преимущества различных моделей, или на сопоставление достоинств различных актрис — и диалог оживляется. Следует помнить, что это удешевление и преумножение возможностей доступа к развлечениям является порождением индустриальной эпохи, усиленной деловой традицией, сделавшей производство средств к приятному времяпрепровождению одним из наиболее доходных бизнесов.

Одна из сторон функционирования технологической эпохи с ее беспрецедентным контролем над естественными источниками энергии, как явствует из сказанного, нуждается в особом внимании. Прежние общества, представлявшие собой местные сообщества, во многом аналогичные друг другу, отличались еще и тем, что принято называть статичностью. Конечно, они изменялись, но вне периодов войн, катастроф и великих миграций изменения в этих обществах носили постепенный характер. Изменения осуществлялись медленно и в основном оставались незамеченными теми, кого они касались. Новые силы произвели на свет мобильные и изменчивые типы ассоциаций. Свидетельством тому явились частые жалобы на распад института семьи. Результатом появившейся мобильности, равно как и ее показателем, стал также и переход от сельских к городским сообществам. Ничто не остается неизменным надолго, включая и те ассоциации, с помощью которых функционирует бизнес и промышленность. Это пристрастие к движению и скорости есть симптом тревожащей нестабильности общественной жизни — оно обладает способностью усиливать собственные первопричины. В строительстве дерево и камень сначала вытесняются сталью; позже сталь дополняется железобетоном, а еще позже эту революцию продолжат какие-то новые изобретения. Местечко Масл Шоулз было приобретено правительством для производства азота, а новые методы его производства уже оставили в прошлом потребность в больших водных запасах. Ни одной представленной иллюстрации не бывает достаточно, поскольку выбирать приходится из разнородной массы примеров. Как можно организовать общество, которое буквально никогда не стоит на месте? На фоне всех этих нестабильных, изменчивых отношений только серьезные (или кажущиеся серьезными) вопросы способны служить неким общим знаменателем. Привязанности в нашей жизни играют совсем иную роль, чем пристрастия. Пристрастиями мы будем обладать, пока бьется сердце; а для формирования привязанностей одних органических причин мало. Одна и та же вещь способна стимулировать, усиливать пристрастия и разрушать привязанности. Ибо последние складываются в ситуации покоя и стабильности; их питательной средой является постоянство отношений. Усиление мобильности подтачивает привязанности на корню. Лишенные же постоянных привязанностей, ассоциации становятся слишком изменчивыми и неустойчивыми для того чтобы позволить обществу найти, идентифицировать себя.

Новая эра человеческих отношений, современниками которой мы являемся, характеризуется массовым производством, нацеленным на отдаленные рынки, она характеризуется наличием телеграфа и телефона, дешевой технологией печати, железных дорог и пароходов. Колумб открыл новый свет только в географическом смысле. Поистине новый мир был создан за последние сто лет. Пар и электричество сделали больше для изменения условий функционирования человеческих ассоциаций, чем все вместе взятые институты, существовавшие до нашего времени. Есть и такие, кто всю вину за пороки нынешнего образа жизни возлагает на пар, электричество и машины. Всегда существует соблазн назначить кого-то другого — будь то дьявол, или спаситель — ответственным за человечество. В действительности же затруднения проистекают скорее из наличия одних и отсутствия других представлений, согласно которым в действие включаются те или иные факторы технологического прогресса. Интеллектуальные и нравственные убеждения и идеалы изменяются медленнее, чем внешние условия. Если же нашим идеалам, ассоциируемым с присущими прошлому представлениями о достойной жизни наносится ущерб, то в этом вина, в первую очередь, самих идеалов. Идеалы и критерии, сформировавшиеся без учета тех средств, с помощью которых их следует достигать и прививать людям, — такие идеалы обречены на зыбкое и неустойчивое существование. Поскольку порожденные индустриальной эпохой цели и устремления не связаны с традицией, существует две системы альтернативных ценностей, и преимуществами обладает та система, которая обладает реальными средствами воплощения в жизнь своего идеала. А так как речь идет о соперничестве между старым и новым (старое же сохраняет определенное обаяние и сентиментальный Престиж в литературе и религии), новые идеалы с неизбежностью оказываются чем-то более резким и приземленным. Ибо прежние идеалы существования все еще привлекают к себе мысль и обладают немалым числом приверженцев. Условия изменились, но достаточно взглянуть на любой аспект жизни — от религии и образования до собственности и торговли — дабы убедиться в том, что в сфере идей и идеалов не происходит ничего похожего на трансформацию. Чувства и мысли контролируются при помощи символов, а новый век не обладает символами, созвучными с его деятельностью. Интеллектуальный инструментарий, задействованный в формировании организованного общества, еще более не соответствует поставленной цели, чем прочие имеющиеся в нашем распоряжении средства. Связи, соединяющие между собой людей, занятых той или иной деятельностью, многочисленны, крепки и изощренны. Но они являются невидимыми и неощутимыми. Ныне мы, как никогда ранее, оснащены физическими средствами коммуникации. Но соответствующие этим средствам мысли и устремления не являются предметом коммуникации и потому они не есть общее достояние. А без этого общество обречено оставаться неким призрачным и бесформенным образованием, судорожно ищущим самого себя, но находящим не свою сущность, а лишь ее тень. До тех пор, пока «великое общество» не превратится в «великое сообщество», общество будет находиться в состоянии затмения. Создать же великое сообщество способна только коммуникация. Наша Вавилонская башня будет построена не при помощи языков, а при помощи тех знаков и символов, без которых невозможно достижение общности опыта.

Глава V. В поисках великого сообщества

Нам уже довелось мимоходом указать на различие между демократией как социальной идеей и политической демократией как системой правления. Конечно, между тем и другим имеется связь. Идея остается пустой и бесплодной, если не получает соответствующего воплощения в человеческих отношениях. Однако, рассматривать то и другое следует по отдельности. Понятие демократии шире и полнее, чем любое из его воплощений в конкретном государстве, даже образцовом. Дабы быть реализованной, идея политической демократии должна проникнуть во все виды человеческих ассоциаций: в семью, школу, промышленность, религию. И даже если говорить о политических установлениях, то правительственные институты являются в этом смысле не более чем механизмами, обеспечивающими для данной идеи пути эффективного функционирования. При этом едва ли можно утверждать, что критика подобных политических механизмов никак не затрагивает тех, кто верит в политическую демократию. Ибо коль скоро критика имеет под собой основания — а ни один искренне верующий в политическую демократию человек не сможет отрицать того, что во многом эта критика вполне обоснована — она подталкивает его к поиску более подходящих механизмов реализации данной идеи. Однако, при этом приверженцы политической демократии настаивают на том, что саму идею не следует отождествлять с внешними органами и структурами ее реализации. Мы не согласны с общей позицией врагов существующего демократического правительства, согласно которой выдвигаемые против этого последнего обвинения затрагивают также и лежащие в основе данных политических форм социальные и моральные цели и идеи. Старый афоризм, утверждающий, что избавление от пороков демократии состоит в увеличении демократии, не имеет силы, если под ним подразумевается то, что от пороков демократии возможно избавиться либо путем увеличением числа механизмов, подобных уже существующим, либо путем исправления и совершенствования этих механизмов. Но этот афоризм может также означать необходимость возврата к самой идее с целью прояснения и углубления понимания ее и использования этого углубленного понимания для критики и преобразования ее политических воплощений.

Сейчас, сосредоточившись на понятии политической демократии, мы должны непременно опротестовать утверждение, согласно которому механизмы, обслуживающие практику правления в демократических государствах, как то: всеобщее избирательное право, избранные представители, правление большинства и т. д. — являются порождениями самого понятия политической демократии. Идея политической демократии оказала определенное влияние на конкретный облик политического движения, но не являлась его причиной. Переход к демократическому правлению от правления семейно-династического, опиравшегося на традиции, явился результатом, в первую очередь, технологических открытий и изобретений, изменивших те обычаи, которыми были связаны между собой люди. И это не имело никакого отношения к доктринам и их создателям. Привычные для нас формы демократического правления являют собой совокупный результат множества событий, событий непреднамеренных, если рассматривать их с точки зрения их политических результатов, и чреватых непредсказуемыми последствиями. В таких реалиях, как всеобщее избирательное право, частые выборы, правление большинства, наличие конгресса или кабинета в качестве высших органов управления, — во всем этом нет ничего священного. Все это суть средства, отражающие направления общих устремлений, общего течения, каждая волна которого порождала лишь минимальный отход от предшествующих обычаев и законов. Данные средства служили определенным целям; но цель эта состояла не столько в утверждении демократической идеи, сколько в удовлетворении тех из существующих потребностей, настоятельность которых не позволяла долее их игнорировать. И несмотря на все свои недостатки, данные средства хорошо служили поставленным целям.

Оглядываясь назад с помощью ex post facto[21]опыта, можно отметить, что даже мудрейшие из нас в данных конкретных обстоятельствах едва ли смогли бы лучше удовлетворить имевшиеся потребности, чем они были удовлетворены в тот момент. Вместе с тем, подобная ретроспекция позволяет увидеть всю неадекватность сопутствовавших практике конкретных формулировок доктрины, односторонность и ошибочность которой становится для нас теперь очевидна. Фактически, эти доктрины были не более чем воинственными политическими лозунгами, служащими целям ведения агитации за что-то конкретное или оправдания практических проявлений какой либо из форм правления — даже если они преподносились в качестве единственно верных отражений человеческой природы и человеческой морали. Эти доктрины служили удовлетворению конкретных, местных, прагматических потребностей. Но приспособление их к нуждам непосредственных ситуаций часто делало их в прагматическом смысле непригодными для более общих и долговременных целей. Их существование являлось тормозом для политики, они тем более препятствовали прогрессу, что подавались обществу не как некие гипотезы, призванные управлять социальным экспериментированием, а как истины в последней инстанции, как догмы. Неудивительно, что ныне столь остро ощущается потребность пересмотра их, замены их чем-то иным.

Тем не менее, направление общего движения неизменно нацелено на утверждение демократических форм. Понимание того, что правительство стоит на службе сообщества, что его цели недостижимы без участия самого сообщества в отборе правителей и определении того, какую они должны проводить политику, — это понимание является чем-то само собой разумеющимся, предполагаемым в основе любых доктрин и форм, какую бы изменчивость эти последние ни демонстрировали. Этим пониманием понятие демократии не исчерпывается, оно есть лишь политическое выражение этого понятия. Вера в подобные политические устои не является чем-то мистическим, она не имеет ничего общего с верой во всемогущее провидение, заботящееся о детях, пьяницах и всех тех, кто не в состоянии позаботиться о себе сам. Понятие демократии содержит в себе ряд выводов, сделанных на основе основательного изучения фактов истории. У нас есть все основания полагать, что какие бы изменения ни происходили внутри существующих демократических механизмов, все они будут направлены на усиление роли обще-* ственных интересов как главных ориентиров и критериев деятельности правительства, на то, чтобы позволить обществу более авторитетно заявлять о своих целях. Основная трудность на этом пути заключается, как мы уже видели, в отыскании тех средств, с помощью которых разобщенное, мобильное и многоликое общество сможет узнать самое себя и благодаря этому определить и выразить собственные интересы. Это открытие себя есть необходимая предпосылка любого фундаментального преобразования механизмов демократического правления. Поэтому мы не собираемся выдвигать никаких предположений относительно того, какие улучшения в части форм политической демократии явятся наиболее предпочтительными. Таких предположений выдвигалось множество. Не имея намерения принизить значение этих идей, следует все же сказать, что рассмотрение предложенных преобразований не является в данный момент делом первостепенной важности. Проблема лежит глубже, и в первую очередь она имеет характер интеллектуальной проблемы отыскания тех условий, при которых возможно превращение «великого общества» в «великое сообщество». Главное — обеспечить эти условия, а тогда уже они сами вызовут к жизни соответствующие формы. Пока же таковые условия не найдены, мало смысла рассуждать о том, какие политические механизмы лучше всего подойдут им. Поиски тех условий, в которых сможет демократически функционировать нынешнее незрелое общество, мы начнем с выявления природы понятия демократии, рассмотренной с точки зрения его родового социального смысла.[22] В индивидуальном плане демократия заключается в том, что каждый человек обладает своей мерой ответственности в деле формирования образа действий своей группы и управления ее поведением, а также в том, чтобы по мере необходимости разделять защищаемые группой ценности. А в групповом аспекте демократия означает высвобождение потенций индивидуальных членов группы, осуществляемое в гармонии с общими интересами и на благо всей группы. Поскольку же каждый индивид является членом одновременно многих групп, данное требование выполнимо только в тех случаях, если одни группы взаимодействуют с другими гибко и многопланово. Член шайки грабителей может демонстрировать собственные полномочия способом, находящимся в полном соответствии со своей принадлежностью данной группе и руководствоваться интересами, объединяющими всех членов шайки. Но вести себя подобным образом он может только подавляя те стороны своего я, которые реализуются благодаря его членству в других группах. Шайка грабителей не способна к гибкому взаимодействию с другими группами; действовать она может, только изолировавшись от других. Ей необходимо предотвращать возникновение всех прочих интересов, кроме тех, которые соответствуют ее обособленному состоянию. В отличие от грабителей, добропорядочный гражданин убеждается в том, что выполнение им роли члена политической группы только выигрывает от того, что он участвует также и в жизни своей семьи, в функционировании производства, в научной и художественной ассоциациях (а на членство во всех этих группах, в свою очередь, благотворно влияет его причастность к группе политиков), здесь имеет место обратная связь: благодаря взаимовлиянию данных разнообразных групп и непротиворечивости ценностей каждой из них возникает возможность достижения гармонии и полноты личности.

В концептуальном плане демократия не является альтернативой другим принципам жизни ассоциаций. Ведь она есть не что иное как концептуальное представление о жизни в сообществе. Идеалом она является лишь в той степени, в какой идеал поддается осмыслению; а именно, она есть тенденция, направление развития чего-то сущего, доведенная до своего логического конца, то есть сущее, рассмотренное в его завершенном, совершенном виде. А так как в реальности вещи не достигают подобной завершенности, ощущая на себе воздействие, вмешательство других вещей, то и демократия в данном смысле не получает своего завершения и является в принципе нереализуемой. Но это же можно сказать и о сообществе в его завершенном виде — сообществе как чистой, ничем не омраченной сущности. Однако, идея или идеал сообщества отражает действительные стадии жизни ассоциаций, стадии их освобождения от сковывающих их элементов, являющихся помехой для них; в результате подобного освобождения возникает возможность воспринимать их как достигших предела собственного развития. Сообщество налицо везде, где имеется совместная деятельность людей, последствия которой оцениваются ее индивидуальными участниками как благие, везде, где осуществление благой цели порождает энергичное желание и практическое стремление сохранить благо только потому, что это общее для всех благо. Ясное сознание того, что представляет собой жизнь в ассоциации во всех ее аспектах, и составляет идею демократии.

Сформировать неутопические представления о демократии можно лишь взяв за исходное факт существования сообщества и концептуально вычленив составляющие его элементы. Ходячие представления и словечки, традиционно ассоциируемые с понятием демократии, приобретают достоверность и могут служить ориентирами, только когда они воспринимаются в качестве характерных черт ассоциации, воплощающих собой определяющие качества сообщества. В изоляции от жизни сообщества свобода, равенство и братство становятся безнадежными абстракциями. Утверждение их самих по себе выливается либо в слезливый сентиментализм, либо в безудержное и фанатичное насилие, что в конечном счете становится самоотрицанием этих идеалов. В этом случае равенство становится выражением механического тождества, которое не соответствует действительности и не может быть реализовано. Попытки достичь такого равенства ведут к разрушению жизненно важных связей, соединяющих людей между собой; говоря подробней, в результате такого равенства возникают посредственности, для которых общей является только усредненная и вульгарная разновидность блага. В этом случае свободу начинают представлять как независимость от социальных связей, результатом чего становится распад и анархия. Труднее отделить сут сообщества идею братства; поэтому она практически игнорируется движениями, отождествляющими демократию с индивидуализмом — в противном случае, она выступает у них в роли некоего сентиментального довеска. В качестве реального элемента жизни сообщества братство является синонимом сознательно принимаемых благ, исходящих от ассоциации, членами которой являются все, — ассоциации, определяющей поведение каждого своего члена. Свобода — это надежный способ высвобождения потенций личности, способ ее самореализации, осуществимый только в условиях подлинной, многоплановой ассоциации с другими; свобода — это возможность быть неповторимой личностью, вносящей собственный вклад в жизнь ассоциации и пользующейся (на свой собственный лад) благами, предоставляемыми участием в этой жизни. Равенство — это законная доля каждого отдельного члена сообщества в результатах совместной деятельности. Это справедливая доля, так как измеряется она исключительно потребностью и способностью использовать полученное, а не внешними факторами, обездоливающими одного, дабы дать возможность другому получить желаемое. Маленький ребенок является равным среди других членов семьи не из-за каких-то изначально присущих ему общих с другими конституциональных особенностей, а лишь постольку, поскольку удовлетворение его потребности в уходе и воспитании не заставляет окружающих жертвовать их собственной силой, имуществом и умениями. Равенство — это не математическое или физическое тождество, благодаря которому возможна взаимозаменяемость всех имеющихся элементов. Оно предполагает внимательное отношение к любым отличительным чертам каждого человека, к его неповторимости, несмотря на физические и психическое неравенство индивидов. Это не какая-то естественная данность, а свойство сообщества — когда оно ведет себя именно как сообщество.

Одним из условий возникновения сообщества является ассоциированная или совместная деятельность. Но сама по себе ассоциация есть нечто физическое и органическое, а жизнь сообщества является нравственной, то есть основывается на эмоциях, разуме и сознании. Человеческие существа соединяются в процессе своей деятельности так же непосредственно и бессознательно, как атомы, звездные скопления и живые клетки; и так же непосредственно и бессознательно, они расстаются и взаимооталкиваются. Они поступают так согласно собственному строению: мужчина объединяется с женщиной, младенец ищет материнскую грудь, готовую удовлетворить его потребность. Все это осуществляется ими в силу внешних воздействий: так соединяются и разделяются атомы под влиянием электрического заряда; так жмутся друг к другу овцы, спасающиеся от холода. Совместная деятельность не нуждается ни в каких пояснениях; все совершается так, как положено. Но как бы обширна ни была совместная деятельность, сама по себе она не порождает сообщества. Думающим и наблюдающим существам, идеи которых поглощаются импульсами, становясь чувствами и интересами, «мы» кажется чем-то столь же неизбежным, сколь и «я». Но «мы» и «наше» существуют только там, где последствия объединенной деятельности воспринимаются как объект желаний и усилий, подобно тому, как «я» и «мое» возникают лишь в качестве сознательно утверждаемой или требуемой определенной доли общей деятельности. Независимо от того, насколько органичными по происхождению и надежными в функционировании являются человеческие ассоциации, в подлинно человеческие общества они превращаются лишь тогда, когда предсказуемые последствия их деятельности являются предметом оценки и объектом устремлений. Даже если бы «общество» являлось тем организмом, каким представляют его себе некоторые авторы, оно не имело бы права называться обществом. Контакты, взаимодействия происходят de facto, и следствием их является возникновение взаимозависимости. Участие же в деятельности и совместное пользование ее плодами есть нечто большее, чем это. Эти последние предполагают наличие коммуникации как предпосылки тех или иных контактов.

Совместная деятельность есть факт человеческой жизни; но если она ничем не дополняется, ей приходит конец — столь же неизбежный, сколь и конец любого другого вида взаимодействия (например, взаимодействия железа с кислородом воды). Все происходящее при таком взаимодействии, целиком поддается описанию в терминах обмена энергией или — в случае, когда речь идет о человеческих взаимоотношениях — обмена силой. И лишь в условиях существования знаков или символов самой деятельности и ее последствий появляется возможность рассматривать этот поток энергии извне; в этом случае он может быть выделен в качестве предмета анализа, оценки, будучи превращен в нечто регулируемое. Молния ударяет в дерево или камень, сокрушая его, а разлетающиеся части еще долго продолжают взаимодействовать между собой. Когда же мы имеем возможность представить отдельные фазы данного процесса с помощью знаков, в картину вмешивается некая новая среда. Поскольку символы связаны между собой, выделяющиеся в описанном процессе важные взаимосвязи событий подвергаются описанию и сохраняются, наделенные неким смыслом. Это делает возможными воспоминания и предвидения; новая среда облегчает расчеты, планирование и способствует появлению нового типа деятельности, вмешивающегося в происходящее дабы скорректировать ход событий в сторону предсказуемого и желательного.

Символы находятся в зависимости от коммуникации и одновременно являются средствами развития коммуникации. Результаты совместной деятельности анализируются и сообщаются другим. Сами события не поддаются подобной передаче, смыслы же можно передавать при помощи знаков. Таким образом [индивидуальные] желания и импульсы обретают общий для всех смысл, будучи преобразованы в устремления и цели, которые являются носителями обычных, общепонятных смыслов и потому олицетворяют новый тип отношений, трансформирующий совместную деятельность в сообщество интересов и начинаний. Так возникает то, что, выражаясь метафорически, можно назвать волей и сознанием общества: индивидуальные желания и индивидуальный выбор принимают форму деятельности, о которой с помощью символов можно сообщить всем заинтересованным лицам, приобщив их тем самым к собственной деятельности. Таким образом, сообщество представляет собой систему, преобразующую энергию в смыслы, понимаемые и используемые всеми участниками совместной деятельности. «Сила» не устраняется — она трансформируется, будучи направлена на выражение идей и чувств, ставшее возможным благодаря существованию символов.

Процесс перерастания физической и органической фазы совместного действия в сообщество действия, питаемое и регулируемое разделяемым всеми интересом к общепонятным смыслам (последствия которого переносятся при помощи символов в плоскость идей и предметов устремлений) происходит не сразу и не до конца. В каждый конкретный момент таковой процесс представляет собой скорее проблему, чем достижение. От рождения мы являемся лишь органическими существами, живущими в ассоциации с другими такими же веществами, но не членами сообщества.

Молодежь должна формироваться в русле существующих традиций, в русле определенного кругозора и интересов, характеризующих данное конкретное сообщество и прививаемых ему при помощи воспитания, то есть путем непрестанных наставлений, непрестанного приобщения к общезначимым реалиям данной ассоциации. Все истинно человеческое усваивается индивидом в процессе обучения, а не является чем-то присущим ему от рождения, хотя сама способность к обучению предполагает наличие некоторых врожденных черт конституции, отличающих человека от других животных. Специфически человеческое обучение, обучение, дающее очеловечивающий эффект — это не простое обретение дополнительных умений, достигаемое путем совершенствования изначальных способностей.

Учится быть человеком значит вырабатывать в себе при помощи коммуникативной обратной связи самосознание индивидуально неповторимого члена сообщества — то есть того, кто понимает и разделяет присущие сообществу убеждения, устремления и методы и вносит свой вклад в дальнейшее преобразование органических сил в истинно человеческий ресурс, в истинно человеческие ценности. Но данный процесс не имеет конца. В нас всегда присутствует первородный Адам, этот неистребимый элемент человеческой природы. Он проявляет себя всюду, где только имеется возможность достичь желаемого результата при помощи силы, а не посредством коммуникации и просвещения ближнего. В случаях когда знания и умения, являющиеся продуктом жизни в сообществе, применяются в целях, на которые общий интерес никак не повлиял, Адам заявляет о своем присутствии более изощренным, извращенным и более действенным образом. Реакция Руссо на доктрину «естественной» экономики, согласно которой коммерческий обмен способен породить такую взаимозависимость всех людей, в результате которой сама собой воцарится всеобщая гармония, была вполне адекватной. Он указывал на то, что взаимозависимость создает как раз такую ситуацию, при которой сильный получает благоприятную возможность эксплуатировать окружающих в собственных целях, держать их в подчинении, благодаря чему другие смогут быть использованы им в качестве одушевленных орудий. Избавление от подобной опасности через возврат к состоянию независимости, основанной на самоизоляции, едва ли можно воспринимать всерьез. Но сам факт, что подобное отчаянное предложение было выдвинуто, свидетельствует об остроте проблемы. Свойственный этому предложению негативизм был равнозначен капитуляции перед проблемой. А это наводит на мысль о том, какова должна быть природа возможного решения: речь идет о совершенствовании средств и способов сообщения смыслов, в результате чего может быть достигнута поистине всеобщая заинтересованность в результате взаимозависимой деятельности, которая станет часть всех устремлений и усилий, а значит и непосредственно самой деятельности.

В этом и состоит смысл утверждения, согласно которому данная проблема является проблемой морали и решение ее зависит от разума и образованности людей. В предыдущих абзацах мы уделили достаточно вниманию роли технологических и индустриальных факторов в создании «великого сообщества». Сказанное может выглядеть как согласие с детерминистской версией экономической интерпретации истории и институтов общества. Отрицать значение экономических факторов глупо и бесполезно. Они не перестанут действовать, если мы перестанем их замечать или подвергнем их сентиментальной идеализации. Они, как уже было сказано, имеют своим результатом некие общие внешние условия деятельности, более или менее известные нам. Фактический же результат действия индустриальных сил зависит от наличия или отсутствия понимания будущих последствий, от наличия или отсутствия коммуникационного распространения данного понимания; результат функционирования индустрии зависит также от способности предвидеть его последствия и от влияния такого предвидения на человеческие устремления и практические начинания людей. Одно дело — тот результат, к которому приводит функционирование экономики, когда она предоставлена самой себе и является чисто физическим процессом или же когда на нее воздействуют лишь те из накопленных сообществом знаний, умений и технологий, которые неравномерно и спорадически доносятся до членов этого сообщества. Результат становится совсем иным по мере того, как знание о последствиях деятельности начинает распределяться в сообществе справедливым образом, а сама эта деятельность одухотворяется живым и компетентным интересом сообщества в целом. В своем обычном изложении экономическая интерпретация игнорирует тот факт, что смыслы способны произвести подобную трансформацию; она не замечает наличия между промышленностью и событиями человеческой жизни некоего нового пространства, которое способна заполнить коммуникация. Эта экономическая интерпретация целиком находится во власти иллюзии, произведшей на свет «естественную экономику», иллюзии, появившейся из-за незамечания того, как влияет на деятельность способность сознавать ее последствия (как реальные, так и вероятные) и делать это знание достоянием общества. Данная иллюзия принимает в расчет предшествующее, но не последующее; она видит истоки, но не результаты.

Данный экскурс позволил нам вернуться к вопросу, которым завершилось наше предшествующее рассмотрение: какие условия необходимы для того чтобы позволить «великому обществу» максимально приблизиться к статусу «великого сообщества», а значит превратиться в истинно демократическое общество, истинно демократическое государство? Какие условия представляются необходимыми для выхода современного общества из состояния кризиса?

Исследование данного вопроса будет носить теоретико-гипотетический характер. Мы не будем пытаться выяснить, каким образом возникнут данные условия, мы не будем делать пророчеств на тот счет, что данные условия вообще когда-либо возникнут. Целью нашего анализа будет показать, что при отсутствии определенных условий сообщество не может превратиться в полнокровное демократическое общество. Мы не утверждаем, что условия, о которых мы собираемся говорить, являются достаточными, мы утверждаем лишь, что это неотъемлемые условия. Иными словами, мы попытаемся выдвинуть некую гипотезу относительно демократического государства и противопоставить ее предыдущей доктрине, опровергнутой самим ходом событий.

Двумя существенными составляющими прежней теории являлись, напомним, представления, согласно которым (а) каждый индивид сам по себе наделен достаточным разумом для того чтобы под влиянием собственных эгоистических интересов принимать участие в политике; (б) для того чтобы обеспечить ответственность избранных правителей перед обществом, обладающим определенными устремлениями и интересами, достаточно иметь всеобщее избирательное право, частые выборы чиновников и власть большинства. Как будет показано ниже, вторая идея логически связана с первой настолько, что опровержение одной автоматически влечет за собой и опровержение другой. В основе данных утверждений лежит то, что Липпман остроумно называл представлением о «всесведующем» индивиде, индивиде, достаточно компетентном для того, чтобы формулировать политические стратегии и выносить суждения об их результатах; такой индивид во всех предполагающих политическое действие ситуациях знает, в чем состоит его благо, знает, как реализовать свою идею о благе, и обладает достаточной волей для того, чтобы воплотить ее в жизнь вопреки силам противодействия. Последующая история доказала иллюзорность подобных представлений. И если бы не сбивающее с толку влияние лжепсихологии, иллюзорность всего этого можно было бы заметить и раньше. Но современная философия полагала, что идеи и знания являлись функциями разума или сознания, зародившегося в индивидах в результате изолированных контактов с объектами. Фактически же знание является функцией ассоциации и коммуникации; оно связано с традицией, с социально вырабатываемыми, санкционируемыми и передаваемыми от одного к другому орудиями и методами. Способности к плодотворному наблюдению, размышлению и планированию суть навыки, приобретенные под влиянием культуры и институтов общества, а не плод неких врожденных сил. Тот факт, что человек действует исходя из грубо осмысленной эмоции, а не из рационального суждения, теперь настолько общепринят, что даже трудно представить себе, что в основу экономической и политической философии клали ранее какую-то иную идею. Определенная доля истины, заключенная в прежнем взгляде, отражала тот факт, что этот взгляд строился на наблюдении над относительно небольшой группой умных деловых людей, регулировавших свои дела при помощи вычислений и ведения счетов; кроме того, объектом наблюдения теоретиков являлись мелкие, устойчивые местные сообщества, представители которых были настолько хорошо знакомы друг с другом и с положением дел в своей местности, что вполне могли выносить компетентные суждения о влиянии предлагаемых мер на их собственные интересы.

Основной движущей силой человеческой деятельности является привычка; привычки же формируются в основном под влиянием принятых в группе обычаев. То, что человек является частью органического мира, объясняет наличие у него привычек, ибо — хотим мы того или нет— любой поступок видоизменяет общий настрой, который, в свою очередь, определяет будущее поведение. Зависимость процесса формирования привычек от тех привычек группы, которые в совокупности составляют ее обычаи и институты, — эта зависимость является естественным следствием беспомощности новорожденных. Социальные следствия этой привычки были раз и навсегда сформулированы Джемсом: «Привычка — это маховое колесо общества, бесценное влияние его инерции. Только она одна держит нас в рамках порядка, спасая состоятельных наследников от восстаний бедняков. Она одна не позволяет уйти с самых нелегких и не сулящих ничего хорошего поприщ тем людям, которым самой судьбой было уготовано оставаться на данной стезе. Она даже зимой посылает в море рыбаков и палубных матросов; она заставляет шахтера работать во тьме; она оставляет на всю зиму занесенного снегами сельского жителя в его бревенчатой избе, на его одинокой ферме; она охраняет нас от нашествия жителей пустынь и вечной мерзлоты. Она обрекает всех нас на то, чтобы вести битву жизни в соответствии с полученным воспитанием или со сделанным в начале жизни выбором, стараясь при этом как можно более преуспеть в этом нелегком деле, ибо мы не годимся ни для какого другого дела и слишком поздно начинать все сначала. Она не позволяет смешиваться между собой различным социальным стратам.»

Влияние привычки решающе, ибо любой истинно человеческой деятельности приходится учиться, а создание привычек составляет самую суть учения. Привычки связывают нас с устоявшимися и упорядоченными способами действия, поскольку порождают тот интерес к вещам, ту простоту и умелость обращения с ними, которые стали для нас чем-то обычным; к тому же они заставляют нас опасаться неизведанных путей, так как не дают нам средств опробовать их. Привычка не является препятствием для работы мысли, но задает для нее определенные рамки. Мышление обитает в зазорах привычек. Моряк, шахтер, рыбак и фермер умеют думать, но их мысли заключены в рамки обычных для них занятий и отношений. В мечтах мы порываем с обычным и привычным, но грезы редко когда становятся стимулом к действию, способным разорвать оковы — настолько редко, что случись кому-то осуществить свою мечту — и мы называем его гением и восхищаемся его поступком. Да и само мышление становится привычкой, движущейся по заданной колее, оно превращается в занятие особого рода. Ученые, философы, литераторы — все это не те, кто порвал узы привычек настолько, что их устами говорят разум и эмоции, не замутненные обыкновением. Они принадлежат к числу тех мужчин и женщин, чьи привычки относятся к особому, редкостному типу. Поэтому представление, согласно которому люди движимы разумной и рассчитанной заботой о собственном благе, является чистой мифологией. Даже если человеческое поведение и стимулируется эгоизмом, это не отвергает того факта, что те объекты, которые служат для людей воплощениями их любви, объекты, олицетворяющие их особые интересы, создаются привычкой, отражающей социальные обычаи.

Эти факты служат объяснением тому, отчего социальные доктринеры нового индустриального движения проявили такую неспособность предвидеть последствия этого движения. Эти факты показывают, почему чем большие перемены происходят вокруг, тем неизменнее остается все нас окружающее; иными словами, они позволяют понять, почему, вопреки ожиданиям, действие механизма политической демократии привело не к все-уничтожающей революции, а главным образом к переходу законной власти от одного класса к другому. Мало кто из людей (независимо от того, насколько сильны они были в суждениях о собственных интересах и собственном благе) обнаруживал компетентность в ведении дел, приносящих денежную прибыль, равно как и в том, какой должен быть новый правительственный механизм, способный обслуживать их интересы. Для того чтобы при использовании тех или иных политических форм уйти от влияния глубоко укоренившихся в нас привычек, прежних институтов, привычного социального статуса (с присущим всему этому ограничению ожиданий, желаний и требований) понадобится вывести новую расу людей. И эта новая раса — если только это не будет раса ангелов — просто начнет все с самого начала, как начинали люди, выходящие из состояния человекоподобных обезьян. Несмотря на внезапные революции и катастрофы, наличие в ходе истории преемственности в главных вопросах гарантировано им в двух смыслах. Дело не только в том, что личные желания и верования являются функцией привычки и обычая; но и объективные условия, снабжающие деятельность ресурсами и орудиями (и одновременно ограничивающие ее, ставящие им ловушки и чинящие препоны) также являются продуктами прошлого, невольно продляющими его силу и власть. Создать tabula rasa[23] дабы поспособствовать установлению нового строя так же невозможно, как уничтожить надежды жизнерадостных революционеров или опасения испуганных консерваторов.

Тем не менее, изменения все же происходят и носят кумулятивный характер. Рассмотрение их с точки зрения их очевидных последствий побуждает к размышлениям, открытиям, изобретениям, экспериментам. По достижении накапливающимися знаниями, а также техникой и инструментарием определенной стадии процесс изменений настолько ускоряется (это имеет место и в наше время), что даже постороннему наблюдателю он представляется доминирующей чертой. Но в изменении соответствующих идей и устремлений наблюдается заметное отставание. Самыми инертными из всех привычек являются привычные мнения: став некогда второй натурой, они, даже будучи выброшены за дверь, просачиваются обратно так скрыто и неотвратимо, как если бы они были не второй, а первой натурой. Когда же они меняются, изменения сначала проявляют себя негативно, принимая вид распада старых верований, на место которых приходят текучие, изменчивые, случайно сложившиеся мнения. Конечно, объем человеческих знаний возрос чрезвычайно, но вероятно он все же не так велик, как количество имевших хождение ошибок и полуистин. В социальных и гуманитарных вопросах развитие критической способности и методов различения верных и неверных суждений особенно сильно отстает множащихся случаев небрежности и сознательных, мотивированных искажений истины.

Однако, еще важнее то, что изрядная часть знания не является знанием в обычном смысле слова, будучи «наукой». Это слово поставлено мною в кавычки не для выражения неуважения к науке, а для того чтобы указать на технический характер научного материала. Неспециалист принимает за науку некоторые выводы потому, что они имеют широкое хождение. Ученый же знает, что выводы являются научными только в связи с теми методами, с помощью которых они были получены. Даже если выводы верны, они являются научными не в силу своей правильности, а благодаря тому [понятийному] аппарату, который был задействован на пути к этим выводам. Это настолько высоко специализированный аппарат, что на обретение способности пользоваться им и понимать его уходит больше труда, чем на овладение любым другим инструментарием из тех, что находятся на службе человечества. Иными словами, наука представляет собой высоко специализированный язык, более трудный для освоения, чем любой из естественных языков. Это искусственный язык — но не в том смысле, что он ненастоящий, а в том, что он представляет собой плод высокого искусства; он предназначен для конкретной цели, его нельзя ни усвоить, ни научиться понимать тем же путем, каким усваивается родной язык человека. Конечно, можно представить себе, что когда-нибудь будут изобретены такие методы обучения, благодаря которым непрофессионалы смогут осмысленно читать и воспринимать на слух научный материал, даже если сами они не пользуются понятийным аппаратом науки. В таком случае, этот последний может стать для большого числа людей тем, что языковеды называют пассивным, а не активным словарем. Но все это — дело будущего.

Для большинства людей, исключение из которых составляют ученые, наука есть некое таинство, находящееся в руках посвященных, ставших ее адептами благодаря следованию неким ритуалам, к которым массы непосвященных не допускаются. Если кому-то из них повезет, он сможет как-то оценить значение тех методов, которые служат моделью функционирования данного многосложного аппарата: методов анализа, экспериментального наблюдения, математического выражения и дедукции, постоянных и тщательных проверок и тестов. Для большинства людей реальность данного аппарата открывается только в столкновении с его практическими воплощениями: механическими и прочими техническими изобретениями, являющимися составными частями повседневной жизни. Большинство знакомо с электричеством через используемые ими телефоны, звонки и освещение, через генераторы и магниты, установленные в их автомобилях, через дугу троллейбуса, в котором они ездят. Физиология и биология знакома им постольку, поскольку их учили остерегаться микробов; об этих науках они знают от врачей, от которых зависит их здоровье. Наука же о самом близком, о человеческой природе, оставалась для них эзотерическим таинством — до тех пор, пока научными данными о человеческой природе не стали пользоваться в рекламе, торговле, при отборе персонала и управлении им: до тех пор, пока, благодаря психиатрии, она не ворвалась в жизнь и сознание людей в виде представлений о «нервах», различного рода психических отклонениях, из-за которых людям бывает трудно ладить друг с другом, да и с самими собой. И по сей день «народная психология» наполнена профессиональными жаргонизмами, всяким вздором и предрассудками, отражающими общее состояние данной науки.

Между тем, технологическое применение того сложного аппарата, коим является наука, революционизировало сами условия жизни в ассоциации. Когда говоришь об этом факте, то обычно с данным утверждением все соглашаются. Но данное согласие вовсе не означает, что люди понимают, о чем идет речь. Они знают, о чем идет речь, лишь в том смысле, в каком знают о машине, с которой им приходится работать, или об электрическом свете или о паровозах. Но они не понимают ни того, каким образом осуществилась данная перемена, ни того, каким образом она повлияла на их собственное поведение. А не зная ответа на вопрос «каким образом», они не могут использовать и контролировать того, что составляет ответ на этот вопрос. Они вкушают последствия перемен, данные последствия повлияли и на них. Управлять же ими они не могут, хотя некоторым удается — точнее сказать, может «посчастливиться» — воспользоваться какой-то из стадий данного процесса с выгодой для себя. Но даже самый сообразительный и удачливый из таких индивидов не обладает какими бы то ни было аналитическими или систематическими — то есть сопоставимыми с другими, более доступными областями, где он учится методом проб и ошибок — познаниями данной системы, в рамках которой он действует. Свои умения и способности этот человек применяет в области, созданной не им и толком им не понятой. Некоторые из таких людей находятся на стратегических позициях, позволяющих им раньше других получать информацию о силах, действующих на рынке; опыт и прирожденный талант позволяют им овладеть определенными навыками, благодаря которым данное огромное обезличенное течение начинает, так сказать, лить воду на их мельницу. Они то сделают запруду в одном месте, то организуют выпуск воды в другом. При этом само течение остается столь же неподвластным им, как и вся река, на берегу которой некий изобретательный механик, пользуясь полученными от других знаниями, построил водяную лесопилку дабы распиливать с ее помощью деревья, выращенные не им. Несомненно, все эти удачливые предприятия предполагают наличие у их зачинателей определенных знаний и навыков. Но такие знания не на много превосходят познания умелого оператора, управляющего той или иной машиной. Этих знаний хватает на то, чтобы приспособиться к данным наличным условиям. Умения позволяют данному человеку направлять поток на ограниченном отрезке. Управлять же всей рекой он не может.

Можно ли ожидать более мудрых и эффективных действий от общества в целом и его чиновников — даже если эти последние называются государственными мужами? Главным условием осуществления демократической организации общества является обладание такими знаниями, тем уровнем понимания, которых в настоящее время еще не существует. А коли так, сущей бессмыслицей являются попытки предположить, какой была бы демократическая организация общества, обладай мы необходимыми познаниями. Однако, некоторые необходимые условия назвать можно уже сейчас. Некоторые представления о них мы можем почерпнуть из сферы науки — даже если ее специальный понятийный аппарат нам недоступен. Так, одним из очевидных требований является свобода социального исследования, свобода распространения его выводов. Усердно насаждаются представления, согласно которым люди могут свободно мыслить даже тогда, когда они не свободны в выражении и распространении собственных идей. Данное представление восходит к идее самодостаточности разума, обособленного от внешней деятельности и ее объектов. В таком изображении разум предстает фактически лишенным возможности нормально функционировать, так как он пасует перед реальностью (а именно связь с нею и делает разум тем, что он есть), замыкаясь в сфере бессильных мечтаний.

Общество невозможно без установления полной публичности в отношении всех значимых для него последствий. Все, что препятствует публичности, ограничивает ее, ограничивает и извращает также и общественное мнение, сдерживая и искажая осмысление общественных дел. Без свободы самовыражения невозможно развитие даже методов социального исследования. Ибо вырабатывать новые и совершенствовать старые орудия можно только в процессе применения их, в ходе наблюдения за реальным объектом, в ходе описания результатов наблюдения и организации самого этого объекта; а такое применение орудий осуществимо только в условиях свободной и систематической коммуникации. История зарождения физических знаний, история представлений, которые развивали о природных явлениях древние греки, доказывает, насколько беспомощны даже самые одаренные умы в случаях, когда подобные идеи вырабатываются без теснейшего контакта с теми событиями, описать и объяснить которые они пытаются. Во многом в аналогичном положении находятся ныне господствующие понятия и методы науки о человеке. Они также вырабатывались на основе многочисленных наблюдений прошлого, не внося в эти наблюдения постоянных корректив, обусловленных появлением нового материала для наблюдения.

Абсурдно полагать, что ныне мысль и передача мысли осуществляются свободно потому лишь, что покончено с некогда имевшимися на этот счет правовыми ограничениями. Подобные убеждения мешают нам осознать свою главную потребность — потребность в таких понятиях, которые служили бы орудиями целенаправленного исследования и которые были бы достаточно проверенными, очищенными и способными к развитию в ходе практического использования их. Освобождение как человека, так и его разума никогда не сводилось к тому, чтобы просто оставить в покое освобождаемый объект. Устранение формальных ограничений есть не более чем негативное условие освобождения; позитивное же освобождение являет собой не состояние, а деятельность, предполагающую наличие необходимых методов и необходимого инструментария, позволяющих контролировать ситуацию. Опыт свидетельствует о том, что порой порождаемое внешними факторами, например, цензурой, чувство угнетенности воспринимается как своего рода вызов, возбуждая интеллектуальную активность и заставляя мобилизовать все свое мужество. Вера же в интеллектуальную свободу, не знающую никакого угнетения, способствует развитию непротивления фактическому порабощению, воспитанию в людях несобранности, поверхностного отношения к делу, стремления подменить мысли ощущениями; именно это составляет отличительные черты современного состояния дел в области знаний об обществе. С одной стороны, мышление, будучи лишено возможности нормального развития, ищет прибежища в узко специализированных сферах академических изысканий, сопоставимых в некотором смысле со схоластикой. С другой стороны, в избытке наличествующие физические средства обеспечения публичности, используются главным образом в соответствии с преобладающим ныне пониманием публичности: речь идет о рекламе, пропаганде, вторжении в частную жизнь граждан, описании происходящих происшествий таким образом, что нарушается всякая связность и последовательность повествования, в результате чего обществу достаются лишь беспардонные и шокирующие сведения, составляющие основное содержание «сенсаций».

Было бы ошибкой отождествлять условия, ограничивающие свободную коммуникацию и свободную циркуляцию фактов и идей и останавливающие, искажающие тем самым развитие социальной философии и социальных исследований, с открытым действием однозначно противодействующих сил. Правда, с теми, кто обладает возможностью манипулировать социальными отношениями в собственных интересах, действительно приходится считаться. Такие люди обладают каким-то чутьем, позволяющим им обнаруживать любые интеллектуальные тенденции, способные хотя бы отдаленно представлять угрозу их господствующему положению. Они выработали в себе необычайную способность извлекать пользу из инерции, предрассудков и эмоциональных пристрастий масс, прибегая для этого к уловкам, выставляющим препятствия свободному исследованию и самовыражению. Кажется, мы приближаемся к системе правления, использующей наемных создателей мнений, называемых агентами по связям с общественностью. Однако, более серьезный враг скрывается в потаенном месте.

Эмоциональные обыкновения и интеллектуальные привычки масс создают привычки, от которых эксплуататоры чувств и мнений только выигрывают. В том, что касается физических и технических вопросов, люди привыкли к экспериментам. Но в человеческих делах они все еще их опасаются. Эти опасения тем более сильны, что, подобно всем тайным страхам, он прячется и камуфлируется различными формами рационалистических обоснований. Одной из наиболее типичных форм таких обоснований является истинно религиозная идеализация существующих институтов, выражение благоговения перед ними; в нашей внутренней политике такими объектами поклонения являются Конституция, Верховный суд, частная собственность, свобода договоров и т. д. Когда в обсуждении возникают такие предметы, с наших уст сами собой слетают слова «священный», «святость». Они свидетельствуют о том, что данные институты окружены защищающим их религиозным ореолом. Если «святым» называют такой предмет, приближаться, прикасаться к которому могут только помазанные на это действо служители — да и то в ходе определенных церемониалов — тогда перечисленные институты являются святыми предметами современной политической жизни. По мере того, как интерес к сверхъестественному все более сужается, объектом действия религиозных табу все чаще становятся светские институты, особенно те из них, что связаны с националистическим государством.[24] Психиатры установили, что одной из наиболее частых причин психических расстройств является скрытый страх, о котором сам человек не подозревает, но который, тем не менее, подталкивает его к уходу от реальности и к нежеланию думать. Это некая социальная патология, являющаяся серьезным препятствием эффективному исследованию социальных институтов и социальных условий. Формы проявления этой патологии чрезвычайно многообразны — это и раздражительность, и свидетельствующие о бессилии перепады настроений, и неумеренная тяга к развлечениям, и идеализация всего устоявшегося, и напускной оптимизм, и безудержное прославление вещей, «как они есть», и запугивание несогласных; все эти проявления тем более подавляют и сбивают с толку мысль, так как для них характерна особая — изощренная и неосознанная — пронзительность.

Отсталость науки об обществе проявляется в существующем в ней делении на независимые и изолированные друг от друга области знания. Антропология, история, социология, мораль, экономика, политическая наука — каждая из этих отраслей идет своим путем, обходясь без систематического плодотворного взаимодействия с другими отраслями. Аналогичное деление существует в естественных науках — но только на первый взгляд. Ведь между астрономией, физикой, химией и биологией имеет место непрекращающееся взаимообогащение. В естествознании все открытия и любое совершенствование методологии так четко фиксируются и имеют столь организованный характер, что между отдельными науками не прекращается коммуникация и взаимообмен. Взаимная изоляция гуманитарных наук связана с их отдаленностью от естествознания. Разум все еще проводит четкую черту между тем миром, в котором живет человек, и самой жизнью человека в этом мире, и это разделение отражает разделение человека на тело и душу, которые, как полагают ныне, следует рассматривать по отдельности. Того, что за последние три столетия основные силы были направлены на естественнонаучные исследования (как если бы человечество решило начать с таких наиболее удаленных от человека объектов, как небесные тела), следовало бы ожидать. История естественных наук демонстрирует определенный порядок их развития. Математический инструментарий должен был появиться до того, как возникла возможность создать новую астрономию. Физика получила развитие, когда идеи, разработанные применительно к солнечной системе, были использованы при описании земных событий. Химия ждала, пока ей подготовит почву физика; для бурного развития наук о живых существах требовались хорошо разработанные методы и материалы физики и химии. Психология человека утратила свой исключительно спекулятивный характер, только когда у нее появилась возможность воспользоваться выводами биологии и физиологии. Все это естественно и, очевидно, неизбежно. Прежде чем исследования смогут непосредственно обратиться на самого человека, необходимо в определенной степени овладеть предметами, имеющими самое отдаленное и косвенное отношение к человеческим интересам.

Тем не менее, в настоящее время развитие событий завело нас в тупик. Говоря, что предмет науки является технически специализированным или что он в высшей степени «абстрактен», мы тем самым хотим сказать, что данная наука конструировалась безотносительно к человеческой жизни. Любое просто естественнонаучное знание является знанием техническим, облаченным в техническую лексику, понятную немногим. Даже такое естественнонаучное знание, оказывающее влияние на поведение человека, на то, что мы делаем, на то, что с нами происходит, также является далеким и техническим — постольку поскольку его выводы остаются непонятыми и неиспользуемыми. Солнечный свет, дождь, воздух, почва — это видимая часть нашего опыта; атомы, молекулы, клетки и большинство других подобных вещей, являющихся предметом науки, тоже влияют на нас, но невидимо. Поскольку же они участвуют в жизни и изменяют ее неощутимым для нас образом, поскольку результаты их воздействий нами не осознаются, о них приходится говорить техническим языком; коммуникация в данной сфере осуществляется посредством специальных символов. Напрашивается вывод, будто главная наша цель состоит в переводе знаний о природе на общепонятный язык, на язык символов, принятых для обозначения положительного и отрицательного влияния на людей тех или иных факторов. Ибо, в конечном счете, все, что так или иначе затрагивает человеческую жизнь, зависит от физических факторов; поэтому все события человеческой жизни могут быть поняты и поставлены под контроль только с учетом этих факторов. Это наводит на мысль о том, что следует воспринимать как катастрофическое любое положение вещей, при котором окружающее оказывается непознанным и непередаваемым с точки зрения человеческой деятельности и человеческих страстей; таким образом можно прийти к мысли, что подобное положение вещей следует считать нетерпимым и смиряться с ним допустимо лишь в тех случаях, если в данный момент оно является неизбежным.

Но факты свидетельствуют об обратном. Материя и вещество — слова, которые у многих вызывают неприязнь. Они воспринимаются как враги всего того, что играет в жизни роль идеала, а не условий его реализации и сохранения. Вследствие этого подразделения, между тем и другим фактически устанавливаются отношения вражды, ибо все, что последовательно отделяется от человеческих ценностей, представляется в невыгодном свете; такие объекты трудно признать поистине ценными. Среди людей есть и такие, кто считают материализм и господство в современной жизни духа торговли результатами неумеренных занятий естественными науками; эти люди не понимают, что ситуация оцепенения порождена пропастью между человеком и природой, искусственно созданной традицией, зародившейся прежде, чем было достигнуто понимание физических условий как той среды, в которой протекает человеческая деятельность. Наибольшее влияние оказывает пропасть, разделяющая чистую и прикладную науку. Дело в том, что в то время как понятие «прикладной» несет в себе признание воздействия науки на опыт и благосостояние человека, уважение к «чистой» и презрение к «прикладной» науке приводит к такому положению, когда, с одной стороны, имеется наука, отличающаяся абстрактным, техническим характером, наука, понятная только специалистам, а с другой стороны, состояние человеческих дел отличается беспорядочностью, необъективностью, неправильным распределением ценностей. На практике же прикладной характер в вопросах общественного регулирования носит такая альтернатива знанию, как невежество, предрассудки, классовые интересы и случай. Знанием, в собственном смысле слова, наука становится, только став прикладной наукой. В противном случае она остается ущербной, слепой, искаженной. Когда такую науку пробуют применить на практике, получается тот результат, который так часто и вызывает неприязненное отношение к словам «прикладной» и «утилитарный»: речь идет о таком применении, когда наука становится средством наживы для кучки людей.

В настоящее время прикладное естествознание имеет характер воздействия на человеческие дела не изнутри, а снаружи. То есть естествознание выступает в качестве такой дисциплины, результаты которой предназначены для блага имущего класса. В отличие от этого, внутреннее применение прикладной науки означало бы факт усвоения науки обществом, растворения ее в нем; в этом случае наука стала бы общеупотребимым инструментом, обеспечивающим появление таких предпосылок истинного и эффективного общества, как взаимопонимание и развитая коммуникация. В рассматриваемый период имело место постоянное использование науки для регулирования производства и торговли. Научно-техническая революция XVII века явилась предтечей промышленной революции XVIII–XIX веков. В результате сложилась ситуация, при которой человек обрел чрезвычайную власть над физической энергией, в то время как его способность управлять самим собой и собственными делами осталась прежней. А так как подобное дробление достижений в области человеческих познаний было неблагоприятным для самого знания, наука (ущербность которой была только усугублена этим искусственным расколом) также сыграла свою роль в деле порабощения людей, женщин и детей, занятых на фабриках, где они играли роль одушевленных машин, обслуживающих машины неодушевленные. Она способствовала сохранению грязных трущоб, жизни, наполненной — в мирное время — стремительными карьерными взлетами и неудовлетворенностью, удручающей нищетой и поражающей воображение роскошью, грубой эксплуатацией природы и человека, а в военное время — отравляющими газами и сильными взрывчатыми веществами. В руки человека, продолжавшего оставаться младенцем в вопросах познания самого себя, попали физические орудия неописуемой мощи. И он играет с ними, как дитя: то, каким будет исход его игры — благим или катастрофическим — является делом случая. Инструментарий становится самостоятельной силой, действующей с неотвратимостью рока; у него как бы появляется собственная воля — не потому, однако, что она у него действительно есть, а потому, что таковой воли нет у человека.

В данных условиях прославление «чистой» науки представляет собой рационализацию стремления убежать от действительности; наука становится неким прибежищем, позволяющим снять с себя ответственность за все происходящее в реальной жизни. Истинная же чистота знания заключается не в замутненности его контактами с наличной практикой. Чистота науки — это исключительно моральный вопрос, вопрос честности, беспристрастности и широты устремлений, отражающихся как на ходе исследования, так и на характере коммуникации. Фальсификация знания имеет место не в сфере его применения, она заключается в узаконении необъективности и предрассудков (а также мировоззренческой односторонности, тщеславия и авторитарной самонадеянности), присущих знанию на данной стадии его развития, в презрении или невнимании наук к реальным человеческим запросам. Человечество не есть, как некогда полагали, конечная цель всего сущего, венец мироздания; люди — существа слабые и нестойкие; возможно, они являют собой лишь эпизодическое явление в цепи бесконечных творений вселенной. Но для человека центром интересов, мерилом всего сущего является он сам. Преувеличение значения сферы естественных явлений за счет преуменьшения роли человека есть не что иное, как отречение, бегство от самого себя. Противопоставление естествознания человеческим интересам само по себе является достаточно серьезной ошибкой, означающей недопустимое растранжиривание творческий энергии. Но это еще полбеды. Главный вред наносит тот факт, что исчезновение связи между естествознанием как таковым и его функцией в жизни человечества на корню искажает понимание человеком своих собственных дел и своей способности управлять ими.

Я последовательно провожу здесь мысль о том, что знание — это не только понимание, но и коммуникация. Вспоминаю, как один человек преклонных лет (не получивший никакого формального образования) сказал о чем-то: «Когда-нибудь мы откроем это, и не только откроем, но и познаем». Так вот: пусть в школах полагают, что коль скоро та или иная вещь открыта, она уже познана; а мой пожилой друг понимал, что полностью понятым что бы то ни было становится, лишь превратившись в что-то общеизвестное, общепринятое, социально освоенное. Фиксация и передача нового являются неотъемлемой частью процесса познания. Знание как достояние исключительно частного сознания — это миф; познание же социальных явлений особенно зависит от их распространения, ибо только распространение знаний может обеспечить проверку и усвоение их. Факт, являющимся фактом для жизни конкретного сообщества и не являющийся таковым за его пределами, есть противоречие в терминах. Распространение — это не вполне то же самое, что бездумное разбрасывание во все стороны. Семена сеют не так, чтобы посыпать ими все подряд, а с расчетом на то, что корешки их достигнут почвы и это даст им возможность прорасти. Сообщение о результатах научного исследования есть то же самое, что формирование общественного мнения. Формирование общественного мнения явилось одной из первых идей, выдвинутых складывающейся политической демократией, и ему суждено быть одним из наиболее поздних ее достижении. Ибо общественное мнение есть суждение, выносимое по поводу общественных дел; при этом данное суждение формируется и поддерживается самим обществом. Указанные черты общественного мнения предполагают наличие условий, обеспечить которые весьма сложно.

Выявление бытующих в обществе мнений и убеждений — дело, требующее эффективных и организованных исследовательских усилий. До тех пор, пока мы не выработаем специального метода, позволяющего выявить силы, задействованные в создании общественного мнения, и проследить все перипетии этого процесса вплоть до его окончательных последствий, под видом общественного мнения будет выступать «молва» (пусть даже самая расхожая), а отнюдь не выражение истинной позиции общества. Чем большее людей придерживается единого заблуждения, распространяющегося либо на факты, либо на суждения о чем-либо, тем больший вред наносит обществу соответствующая молва. Мнения, формируемые случайно или под влиянием людей, заинтересованных в том, чтобы сбить с толку окружающих, являются общественными мнениями только по названию. Называя эти мнения общественными, либо воспринимая в устах других людей термин «общественное мнение» как гарантию справедливости того или иного мнения, мы лишь увеличиваем заблуждение. И чем больше людей разделяют такое мнение, тем больше вреда оно наносит. Общественное мнение, формирование которого проходит без участия методологически обоснованного исследования и без систематической фиксации результатов этого процесса, даже если порой оно оказывается верным, обречено носить обрывочный характер. Мнение такого рода возникает лишь во времена кризисов. Поэтому «верным» оно является лишь применительно к данному конкретному моменту. Отсутствие внутренней стройности делает его неверным с точки зрения общего хода развития событий. Это как в случае с врачом, если тому удается погасить какие-то наиболее опасные проявления болезни, но не удается направить ход лечения на преодоление тех условий, которые породили болезнь. В этом случае, врач может «излечить» от болезни — то есть побороть присущие ей тревожные симптомы — оставив при этом незатронутыми вызвавшие ее причины; лечение может даже усугубить их. Таким образом, возвращаясь к нашей теме, скажем, что лишь продолжительное («продолжительное» в смысле последовательное и настойчивое) исследование способно дать материал, пригодный для формирования надежного мнения по вопросам, касающимся общества.

В некотором смысле — а именно, в случаях, когда речь идет о суждениях, оценках — «мнение» (даже при наиболее благоприятных обстоятельствах) является более предпочтительным термином, чем знание. Ибо знание в точном смысле этого слова относится лишь к тому, что уже произошло, либо было совершено. То же, что еще предстоит сделать, предполагает прогнозирование будущего, в котором не исключена случайность, и поэтому мнение не застраховано от ошибочности, присущей всем вероятностным суждениям. Даже когда планы различных политиков построены на одних и тех же фактах, в предлагаемых ими стратегиях могут присутствовать вполне правомерные расхождения. Но истинно публичная политика возможна лишь в случае, когда она опирается на знание, а знание невозможно добыть иначе как посредством систематического, основательного и хорошо оснащенного исследования с тщательной фиксацией результатов.

Кроме того, исследование по мере возможности должно проводиться «по горячим следам»; в противном случае, оно будет иметь лишь исторический интерес. Знание истории требуется для того, чтобы придать результатам исследования необходимую связность. Но не будучи приближена к рассматриваемым событиям, история образует некоторый пробел, специфически влияющий на формирование суждений относительно интересов общества: эти суждения начинают строится на догадках относительно того, какие события могли оказать влияние в данном конкретном случае. В этом состоит одно из наиболее очевидных ограничений существующих социальных наук. Необходимый для них материал поступает слишком поздно, оказываясь слишком удаленным от времени изучаемого события, отчего оказывается неспособным эффективно воздействовать на формирование общественного мнения по вопросам, стоящим в центре внимания общества и нуждающимся в соответствующих решениях.

Взглянув на современное состояние общества, убеждаешься в том, что имеющиеся технические, внешние средства сбора информации относительно всего происходящего в мире намного обгоняют процесс осмысления этой информации и обработки результатов такого осмысления. О чрезвычайном уровне развития, достигнутом в этой области техническими приспособлениями, свидетельствует существование телеграфа, телефона (а теперь еще и радио), дешевой и быстрой почты, печатной прессы, способной быстро и по низкой цене размножать материалы. Когда же мы обращаемся к вопросу о том, что за материал фиксируется этими средствами и как обрабатывается этот материал, перед нами открывается совсем иная картина. «Новости» — это нечто только что случившееся, новизна их состоит в отклонении от чего-то прежнего, устоявшегося. Но смысл, который несет в себе новость, определяется ее воздействием, ее социальным последствиями. Определить же таковые можно только сравнив новое со старым, с тем, что случилось ранее и превратилось затем в неотъемлемую часть развития. Без установления взаимосвязи и последовательности событий эти последние остаются не более чем случайными помехами, событие же — это нечто такое, из чего берет начало то или иное явление. Таким образом (сбрасывая со счета такие составляющие «новостей», как влияние частных интересов, заставляющих держать в тайне, скрывать и искажать определенные факты), мы находим объяснение тому, почему столь многое из того, что принято называть новостями, характеризуется тривиальностью и «сенсационностью». Различные неурядицы, как то: преступления, несчастные случаи, семейные ссоры, личные столкновения и конфликты — являются наиболее очевидными проявлениями нарушения последовательности; они несут в себе элементы потрясения, составляющего самую суть любой сенсации; чаще всего, они являются для нас чем-то новым, даже если о том, случилось ли описанное в этом или в прошлом году, возможно узнать только по дате, проставленной на опубликовавшей их газете — настолько не связаны они с нормальных ходом событий.

Мы настолько привыкли к подобному способу сбора фактов, способу фиксирования и изображения соответствующих социальных перемен, что кажется смешным утверждение о том, что истинная наука об обществе должна заявлять о своем существовании со страниц ежедневной прессы, а книги и статьи научного характера должны заниматься лишь поставкой и совершенствованием исследовательского инструментария. Между тем, исследования, которые одни только способны предоставить обществу знание, пригодное для формирования адекватных суждений, должны быть ежедневными, идя в ногу со временем. Даже если бы социальные науки как специализированный механизм исследования имели более продвинутый вид, чем сейчас, они все равно обречены оставаться относительно бессильными в части руководства общественным мнением — до тех пор, пока они не займутся повседневным и непрестанным сбором «новостей» и интерпретацией их. С другой стороны, орудия социального исследования будут оставаться несовершенными до тех пор, пока их продолжают создавать вдали от места события, в условиях, не имеющих ничего общего с исследуемой реальностью.

Сказанное относительно формирования идей и суждений об обществе относится также и к распространению знания, к превращению его в ценное достояние членов общества. Любое размежевание данных двух сторон единой проблемы является искусственным. Вместе с тем, рассмотрение пропаганды [знания] и пропагандизма вообще составило бы тему отдельной книги, к тому же для ее написания потребовался бы более богатый опыт, чем тот которым обладает автор этих строк. Соответственно, ограничимся лишь упоминанием о том, что современная ситуация является беспрецедентной в смысле условий для осуществления пропаганды. Политические формы демократии и квази-демократизм тех методов, с которыми принято подходить к рассмотрению социальных вопросов породили в обществе некую дискуссию и привели даже к появлению какого-то подобия всеобщих консультаций, предшествующих принятию политических решений. Представительное правление должно обладать хотя бы видимостью того, что оно исходит из интересов общества, как они представляются общественному мнению. Прошли те времена, когда правление можно было осуществлять, не делая вида, будто интересуешься пожеланиями подданных. Теоретически согласие управляемых является необходимым. При прежних формах правления не было нужды мутить источники мнений, выносимых по политическим вопросам. Подобные источники не подавали признаков жизни. Ныне же мнения общества по политическим вопросам настолько важны (несмотря на все противодействующие им факторы), что выработка методов влияния на них стала крайне выгодным делом.

Вернейшим способом обретения контроля над поведением политиков является управление общественным мнением. До тех пор, пока личная нажива продолжает играть роль важного мотива поведения, до тех пор, пока общество не обрело, не идентифицировало себя самое, искушение дотянуться до всего того, что составляет скрытые рычаги политической деятельности, не покинет заинтересованных в наживе лиц. В управлении обществом, как и в управлении любым вообще производством и обменом, технологический фактор оттеснен на задний план «бизнесом». Частью действующий системы наживы является сбор имеющих общественный вес данных и торговля ими. Сбор и обнародование новостей, осуществляемые искренне заинтересованными и свободно работающими сборщиками, будет так же отличаться от существующей практики, как производство, управляемое инженерами на основе соответствующих технологий, от производства в его нынешнем виде.

Один аспект данной темы затрагивает конкретно распространение знания. Нередко утверждают, что освобождение и совершенствование процесса исследования не даст сколько-нибудь ощутимых результатов — и это утверждение выглядит весьма правдоподобным. Ибо, как утверждается, читающая публика в массе своей не интересуется изучением и усвоением результатов точных исследований. А не будучи прочитаны, эти исследования не могут серьезно повлиять на мысли и поступки членов общества; тома их пылятся на задних полках библиотек, способные привлечь к себе внимание лишь кучки интеллектуалов. С данным возражением можно было бы согласиться, если только не принимать во внимание силу искусства. Заумное техническое изложение сути дела способно привлечь только заумных, технически подготовленных людей; так что данные новости будут не для масс. Главную роль в решении данной проблемы играет вопрос формы презентации; а это уже компетенция искусства. Газета, дословно повторяющая содержание журнала по философии или политологии, несомненно, будет слабо расходиться и окажет незначительное влияние. Но и такая газета уже самим фактом своего существования, уже самой своей доступностью смогла бы возыметь определенный эффект на состояние дел в обществе. Но рассмотрим вопрос глубже. В человеческом плане, предлагаемый материал должен обладать таким огромным, всеохватным значением, что само его существование явит непреодолимый соблазн представить его в такой форме, которая была бы привлекательна для масс. Иными словами, создание условий для свободной художественной презентации материала является такой же неотъемлемой предпосылкой формирования правильного общественного мнения, как и свободные социальные исследования. Часто различные выносимые людьми мнения и суждения отличаются тривиальным и поверхностным характером. Функция же искусства всегда состояла в том, чтобы пробиться через броню закосневшего, погрязшего в условностях сознания. Вещи обычные (такие как цветок, сиянье луны, пенье птиц) — а отнюдь не редкие и далекие — являют собой средства, облегчающие доступ к тем глубоко спрятанным струнам жизни, прикасание к которым пробуждает желания и мысли. Попытки получить этот доступ и составляют суть искусства. Существование поэзии, драмы, романистики суть доказательство того, что проблема презентации не есть нечто неразрешимое. Люди искусства всегда являлись истинными новаторами, ибо новым. в любом случае является не само по себе внешнее событие, а отзыв, получаемый на него со стороны эмоций, восприятий, оценок. Мы лишь вкратце и мимоходом затронули тему условий, выполнение которых является необходимым для превращения «великого общества» в «великое сообщество», то есть в такое общество, в котором условия непрестанно множащихся и все более обязывающих последствий совместной деятельности будут в полном смысле слова познаны, благодаря чему и станет возможным возникновение организованного, структурированного общества. Руководство техническими механизмами передачи и циркуляции [мнений] должны взять на себя самые сложные и продвинутые исследования, дополненные тонким, изысканным и ярким искусством коммуникации; только это способно вдохнуть в данные механизмы новую жизнь. Когда машинный век сможет подобным образом усовершенствовать собственные машины, последние перестанут играть роль деспотических хозяев и превратятся в средства обеспечения жизни. И тогда демократия станет наконец самой собой, ибо демократия — это обозначение жизни свободного, развивающегося сообщества. Пророком такой демократии явился Уолт Уитман. Венцом же ее станет формирование неразрывной связи между свободным социальным исследованием и искусством волнующей и всесторонней коммуникации.

Глава VI. Проблема метода

Выводы, сделанные нами относительно того, в чем состоят необходимые условия выхода современного общества из состояния кризиса, могут показаться многим (а, возможно, и большинству) наших читателей равносильными отрицанию самой возможности реализации идеи демократического общества. Однако, определенный оптимизм способно внушить воспоминание о том, с какими огромными трудностями пришлось столкнуться за последние несколько столетий развивающемуся естествознанию: история становления этой отрасли знания показывает, что наши упования на успех — это не просто слепая вера; так что терять надежду не следует. Вместе с тем, здесь мы хотели бы сосредоточиться не на пророчествах, а на анализе ситуации. В этом смысле нас вполне устраивает результат осуществленной выше конкретизации проблемы: важнейшая проблема общества была сформулирована нами как проблема его самообнаружения, самоидентификации; к тому же нам удалось, пусть ощупью, но все же прийти к осознанию тех условий, от реализации которых зависит решение данной проблемы. В заключение хотелось бы сформулировать некоторые предположения и выводы относительно метода — правда, это еще не метод решения данной проблемы как таковой, а только, повторим, метод выявления интеллектуальных предпосылок ее решения.

Залогом плодотворного рассмотрения социальных проблем является преодоление ряда стоящих на пути препятствий — препятствий, заключающихся в нашем нынешнем понимании метода социального исследования. Одним из таких препятствий является кажущееся незыблемым представление о том, что на всем протяжении указанного рассмотрения исследователь обречен на то, чтобы вновь и вновь пытаться разрешить проблему соотношения индивидуального и социального — иными словами, он вынужден искать тот или иной ответ на вопрос о том, что предпочесть: индивидуализм, коллективизм или некий компромисс между тем и другим.