Общество и его проблемы

Вступительное замечание

В этой книге собраны лекции, прочитанные мной в январе 1926 г. в Фонде Лоруила Кенион Колледжа, в штате Огайо. Осознавая оказанное мне уважение, хотелось бы, в свою очередь, поблагодарить руководство Фонда за то терпение, с которым ожидался выход в свет данной книги. Я смог полностью пересмотреть и расширить проблематику, первоначально изложенную в лекциях. Именно поэтому в сносках встречаются ссылки на книги, опубликованные после января 1926 г.

Дж. Д.

Глава I. В поисках общества[1]

Для того, чтобы понять, какое расстояние отделяет «факты» от их смысла, следует обратиться к дискуссиям по социальным проблемам. Многие, по-видимому, полагают, что факты в самих себе содержат свой смысл, что он написан у них «на лице». Стоит, мол, только собрать достаточное количество фактов, как их интерпретация уже смотрит прямо на вас. Считается, что развитие физической науки подтверждает эту точку зрения. Однако способность физических фактов вызывать о себе определенное мнение не коренится в сфере чистых феноменов. Она проистекает из метода, из техники исследования и вычисления. Никто и никогда не бывает принуждаем простой суммой собранных фактов к принятию конкретной теории, истолковывающей их смысл, — если только он не прибегает к какой-то иной концепции, позволяющей расположить эти факты в определенном порядке. Только тогда, когда допускается свободная игра фактов при выработке новых точек зрения, становится возможным сколько-нибудь значительный пересмотр представлений о смысле этих фактов. Отнимите у физики ее лабораторную аппаратуру и математическое обеспечение — и человеческое воображение станет необузданно плодить теоретические интерпретации, даже если допустить, что сухие факты при этом остаются теми же самыми.

Как бы то ни было, социальная философия демонстрирует огромный разрыв между фактами и теориями. Сравним, для примера, факты политической жизни и существующие ныне теории, трактующие природу государства. Если исследователи ограничиваются наблюдаемыми феноменами — поведением королей, президентов, законодателей, судей, шерифов, налоговых чиновников и прочих официальных лиц — то, разумеется, им будет не трудно достичь по их поводу разумного согласия. На фоне такого согласия разительным контрастом выглядят различия в понимании основ, природы, функций и оправданности государства — и, заметим себе, разногласия в этом отношении по-видимому безнадежны. Если речь идет не о простом перечне фактов, а об определении государства, то мы сталкиваемся с противоречиями, с пестротой разноречивых мнений. Согласно одной традиции, восходящей к Аристотелю, государство представляет собой высшее проявление совместной и гармоничной жизни; государство — это одновременно и краеугольный камень социального здания, и само это здание в целом. Согласно другому взгляду, государство — лишь один из многих социальных институтов, выполняющий ограниченные, хотя и важные функции — функции арбитража в конфликтах между прочими социальными образованиями. Каждое из них возникает на основе позитивных человеческих интересов и служит их реализации: церковь — религиозных ценностей; гильдии, профсоюзы и корпорации — материальных экономических интересов и т. д. Однако государство не является самоцелью; его назначение и цель формальны, подобно назначению дирижера оркестра, который сам не исполняет музыку, но руководит музыкантами, играющими в унисон друг другу. Третья точка зрения рассматривает государство как орудие организованного угнетения, видя в нем одновременно и тирана, и паразитический нарост на теле общества. Согласно четвертому подходу, государство — это более или менее грубый инструмент, удерживающий людей от чересчур бурных междоусобиц.

Путаница начинается, когда мы переходим к сопоставлению указанных точек зрения и их обоснований. Одна философия государства видит в нем венец человеческого общежития, в котором находят свое высшее проявление все собственно человеческие способности. Эта точка зрения была вполне уместна в те времена, когда она была впервые сформулирована. Она появилась в недрах античного города-государства, где быть в полном смысле слова свободным человеком означало одновременно и быть гражданином, принимающим участие в театральных зрелищах, спортивных состязаниях, религиозных таинствах и управлении государством. Однако такой подход упорно стараются применить и к современному государству. Другая точка зрения устанавливает координацию государства и церкви (или, в одном из ее вариантов, до некоторой степени подчиняет государство церкви), видя в государстве мирскую длань божества, поддерживающую внешний порядок и соблюдение приличий в отношениях между людьми. Современная политическая теория идеализирует государство и его деятельность, прибегая к понятиям разума и воли и преувеличивая их до такой степени, что государство предстает объективированной манифестацией воли и разума, далеко превосходящих стремления и цели простых смертных и их коллективов.

Однако мы не собираемся писать энциклопедию или историю политических учений. Поэтому ограничимся уже приведенными произвольными примерами, иллюстрирующими тезис о том, что между фактуальными феноменами политического поведения и интерпретациями смысла этих феноменов обнаруживается мало общего. Один из вариантов выхода из данного затруднения состоит в том, чтобы всю проблематику смысла и интерпретации закрепить за политической философией как дисциплиной, отличной от политологии как таковой. Отметим при этом, что праздные и поверхностные спекуляции — спутник всякой философии. Мораль заключается в том, чтобы освободиться от всяческих доктрин подобного рода и держаться твердо установленных и проверяемых фактов.

Рекомендация простая и привлекательная. Но воспользоваться ею невозможно. Политические факты не суть нечто внешнее по отношению к человеческим стремлениям и суждениям. Измените восприятие людьми ценности существующих политических сил и форм, и последние также более или менее изменятся. Различные теории современной политической философии создаются не по ту сторону фактов, которые подлежат истолкованию; эти теории — суть обработка, амплификация избранных фрагментов, извлеченных из общей суммы фактов. Политические феномены порождаются и существуют благодаря изменчивым складу и привычкам человеческого поведения. Эти привычки далеко не полностью обусловлены разумными целями и сознательным выбором людей, они более или менее остаются вне контроля последних. Одни группы людей постоянно критикуют и пытаются изменить политические обычаи, тогда как другие группы

— активно поддерживают и оправдывают их. Поэтому предположение, что мы можем держаться положения дел de facto и нигде не прибегать к вопросам de jure, то есть вопросам «по какому праву», вопросам легитимности

— не более чем претенциозный самообман. И такие вопросы назревают, пока не оформятся в вопрос о природе государства как такового.

Альтернатива, с которой мы сталкиваемся, это не альтернатива между ограниченной фактами наукой, с одной стороны, и безудержной теоретической спекуляцией — с другой. Выбирать следует между слепыми, непродуманными пробами и ошибками, с одной стороны, и строго избирательным критицизмом, опирающимся на рациональный метод и осмысленные критерии — с другой.

Престиж математики и физики ныне огромен, и по праву. Но никакая методология не может избавиться от различия между фактами, которые как таковые независимы от человеческих пристрастий и устремлений, и фактами, которые до некоторой степени зависят от человеческих интересов и целей и могут изменяться в соответствие с изменениями последних. Чем искреннее мы апеллируем к фактам, тем большее значение приобретает различие между фактами, которые обусловливают человеческую деятельность, и фактами, которые сами ею обусловлены. По мере игнорирования данного различия социальная наука становится псевдонаукой. Политические идеи Джефферсона и Гамильтона — это не просто чистые теории, порожденные человеческим разумом безотносительно к фактам американской политической жизни. Они — суть выражение избирательно выделенных аспектов и групп такого рода фактов, но при этом и нечто большее: а именно, они суть те смысловые начала, которые придают форму этим фактам и будут впредь оформлять их тем или иным образом. Различие между теорией государства, рассматривающей его как инструмент защиты уже завоеванных индивидом прав, и теорией, которая видит функции государства в более справедливом распределении прав между индивидами, — это нечто большее, чем спекулятивно-теоретическое различие. Дело в том, что подобными теориями руководствуются и проводят их в жизнь законодатели-конгрессмены и судебные власти, что приводит на практике к различным фактическим последствиям.

Для меня несомненно, что практическое влияние философии Аристотеля, стоиков, Фомы Аквинского, Локка, Руссо, Канта и Гегеля зачастую сильно преувеличивалось по сравнению с влиянием обстоятельств самой жизни. Но степень их влиятельности не может быть должным образом оспорена на тех основаниях, которые иногда предлагаются, например, на том основании, что идеи оказались неэффективными, бессильными. Дело в том, что идеи принадлежат людям, которые суть телесные существа, и телесные процессы и структуры, благодаря которым воспринимаются идеи, неотделимы от телесных процессов, ответственных за выполнение действий. Мозг и мускулатура действуют совместно, и человеческий мозг — гораздо более важный объект социального познания, нежели мускульная система и органы чувств.

Мы не собираемся вмешиваться в спор политических философий. Понятие государства, как и большинство понятий, вводимых с помощью определенного артикля, одновременно и слишком жестко, и слишком противоречиво, чтобы им уверенно пользоваться. К понятию такого рода легче подойти окольным путем, чем лобовым наскоком. Стоит только произнести слово «государство», как поле нашего зрения застилает целый ряд интеллектуальных призраков. Без нашего ведома и намерения термин «государство» незаметно втягивает нас в разбор логических взаимоотношений разнообразных идей, уводящий от фактов человеческой деятельности. Но там, где возможно, лучше все же начинать с этих последних и посмотреть, не приведут ли они нас к идее чего-то такого, что содержит в себе следы и признаки, относящиеся к политическому поведению.

В подобном подходе нет ничего нового. Но многое зависит от того, что мы выделим в качестве исходного пункта, а также от того, собираемся ли мы в итоге ответить на вопрос, чем государство должно быть или же на вопрос, что оно есть. Если мы слишком озабочены первым вопросом, то скорее всего невольно станем истолковывать избирательно выделенные факты с предвзятой точки зрения, ведущей к предзаданному выводу. С чего не следует начинать, так это с тех аспектов человеческой деятельности, которым приписывают непосредственный причинный характер. Мы не должны искать сил и факторов, ведущих к образованию государства. В противном случае мы наверняка скатимся в мифологию. Объяснять происхождение государства ссылкой на то, что человек — это политическое животное, значит вращаться в порочном словесном круге. Это то же самое, что выводить религию из религиозного инстинкта, семью — из материнских и отцовских чувств, а язык — из природного дара речи. Подобные теории просто-напросто выставляют под именем так называемых причин те явления, которые как раз и требуют объяснения. Это напоминает пресловутую способность опиума погружать человека в сон в силу его (опиума) снотворных свойств.

Данное предостережение направлено отнюдь не против некой воображаемой опасности. Речь идет о попытках вывести государство или любые иные социальные институты исключительно из «психологических» данных. Ссылка на стадные инстинкты при объяснении социальной организации представляет собой наиболее яркий пример логического порочного круга. Люди объединяются и собираются в большие сообщества отнюдь не так, как сливаются воедино капли ртути, иначе не было бы ни государства, ни каких-либо иных форм человеческого общежития. Инстинкты — назови их как угодно: стадностью, чувством симпатии или взаимозависимости, волей к власти или же наоборот, волей к подчинению и уничижению — в лучшем случае объясняют все в общем и в целом, и ничего в частности. В худшем же случае ссылка на инстинкты и природные склонности как на причинные факторы — это ссылка на физиологические явления, которые сами предварительно сформировались в привычные способы представления и действия именно в социальных условиях, которые с их помощью надеются объяснить. Люди, привыкшие жить стадом, приспосабливаются к стадной жизни в орде; дети, по неволе вынужденные жить в зависимом положении. вырастают с привычками подчинения. Комплекс неполноценности — это социальное благоприобретение, а «инстинкты» успеха и господства — всего лишь его оборотная сторона. В телесной структуре существуют такие органы, которые физиологически проявляются вокализацией, как, например, органы пения у птиц. Однако собачий лай и птичье пение с достаточной ясностью доказывают, что эти естественные склонности не порождают язык. Для того, чтобы естественная вокализация превратилась в язык, требуются специфические внешние условия, как органические, так и внеорганические, условия самой среды: формирование, заметим себе, а не стимуляция. Детский плач, несомненно, можно описать в терминах чистой органики; но крик становится существительным или глаголом только благодаря своим последствиям, выражающимся в ответном поведении окружающих. Последнее принимает форму опеки и заботы, которые сами обусловлены традицией, обычаями и моделями социального поведения. Почему бы не постулировать «инстинкт» детоубийства и «инстинкт» воспитания и обучения? Или же «инстинкт» выбраковки девочек и заботы только о мальчиках?

Можно, однако, представить данный аргумент и не в столь мифологической форме, как ссылка на социальные инстинкты того или иного рода. Поведение животных, растений и минералов коррелятивно их структурной организации. Четвероногие бегают, пресмыкающиеся ползают, рыбы плавают, птицы летают. Они так устроены, такова «природа живой твари». Мы ничего не выиграем, если поместим инстинкт бега, полета, ползания и т. п. между структурой и действием. Однако чисто органические факторы, которые побуждают людей объединяться и жить совместно в точности те же самые, что и факторы, сбивающие животных в стада, косяки и стаи. При описании того, что является общим у человеческих и животных совокупностей, нам не удастся выделить собственно человеческое качество людских сообществ. Упомянутые структурно-органические факторы и формы поведения могут быть условием sine qua поп человеческого общества; но к ним относятся и явления притяжения и отталкивания в неорганической природе. Физика, химия и зоология сообщают нам о целом ряде условий, без которых человеческие существа не смогли бы образовать сообществ. Но они ничего не говорят о достаточныхусловиях человеческого общежития и о формах, которые оно принимает.

В любом случае мы должны начинать с проявлений человеческой деятельности, а не с ее гипотетических причин, и рассматривать ее последствия. Мы должны также ввести презумпцию нашей разумности, то есть наблюдение последствий именно как последствий, в их взаимосвязи с действиями, из которых они вытекают. А коль скоро мы должны ввести такую предпосылку, то лучше это сделать явно и осознанно, а не контрабандой, вводя в заблуждение не только таможенного чиновника — читателя — но и самих себя. Поэтому мы принимаем за отправную точку исследования тот объективный факт, что человеческие действия влекут за собой последствия для других людей, что часть этих последствий доступна восприятию, и что их восприятие вызывает стремление контролировать деятельность с тем, чтобы обеспечить одни последствия и избегать других. Следуя этому подходу, обратим внимание, что последствия деятельности бывают двух видов: одни воздействуют на людей, непосредственно вовлеченных во взаимодействие, а другие затрагивают людей и за пределами такого взаимодействия. В рамках данного различения мы и обнаруживаем зачаток различия между частным, приватным и общественным, публичным. Когда косвенные последствия деятельности осознаются и их пытаются регулировать, появляется нечто, обладающее характерными признаками государства. Если последствия затрагивают (или считается, что затрагивают) главным образом лишь тех людей, которые непосредственно взаимодействуют, то такая трансакция является приватной. Когда А и Б ведут между собой беседу, такое действие является транс-акцией: они оба участвуют в ней. Ее результаты, так сказать, переходят с одного разговаривающего на другого. В итоге один из них или оба вместе могут получить какую-то пользу или понести ущерб. Предполагается, что последствия всего этого остаются между А и Б, не выходя за рамки их общения; действие происходит между этими лицами; оно носит частный характер. Однако, если оказывается, что последствия разговора выходят за рамки непосредственного общения и затрагивают интересы многих других людей, действие приобретает общественный характер — будь-то разговор короля со своим премьер-министром; Каталины с единомышленниками по заговору; или разговор финансистов, вынашивающих планы монополизации рынка. Различие между частным и общественным, приватным и публичным, таким образом, ни в коем случае не эквивалентно различию между индивидуальным и социальным, даже если мы полагаем, что это последнее различие имеет точный и ясный смысл. Многие частные действия носят социальный характер; их последствия способствуют росту благосостояния сообщества или влияют на его статусное положение и перспективы. В широком смысле слова любая трансакция, которую сознательно осуществляют двое или более лиц, социальна по своей сути. Это форма совместного поведения, и его последствия могут повлиять на дальнейшую совместную жизнь. Человек, занимаясь своими частными делами, может сослужить добрую службу другим людям и даже целому сообществу. В известном смысле прав Адам Смит, утверждавший, что для нашего обеденного стола лучше, чтобы он зависел от совокупного труда фермера, бакалейщика и мясника, ведущих свои дела сугубо ради извлечения собственной частной выгоды, чем если бы мы находились на попечении филантропов или органов социального обеспечения. Общество наслаждается произведениями искусства и пользуется результатами научных открытий только потому, что есть частные лица, которые получают удовольствие от занятий этими видами деятельности. Существуют частные благотворители, от усилий которых, от пожертвований на библиотеки, больницы и школы выигрывают как нуждающиеся, так и общество в целом. Короче говоря, частная деятельность может обладать социальной ценностью как по своим косвенным последствиям, так и по непосредственным намерениям.

Таким образом, не существует необходимой и обязательной связи между частным характером какой-нибудь деятельности и ее не— или антисоциальностью. Общественное, кроме того, нельзя отождествлять с социально-полезным. Одним из наиболее регулярных проявлений деятельности политически организованных сообществ является ведение войны. Даже самые агрессивные милитаристы вряд ли станут утверждать, что все войны были социальным благом или отрицать, что некоторые из них нанесли такой ущерб социальным ценностям, что было бы несравненно лучше, если бы их не развязывали. Аргумент о неэквивалентности общественного и социального, при любом смысле слова «социальный», опирается не только на пример с войнами. Я думаю, не найдется никого, сколь бы страстно он ни увлекался политикой, кто стал бы утверждать, что политика никогда не бывает недальновидной, неумной и вредоносной. Кое-кто даже исходит из предпосылки, что обществу наносится ущерб всякий раз, когда чиновники берутся за то, что можно сделать усилиями частных лиц. Еще больше тех, кто уверен, что некоторые конкретные государственные акции, как-то: сухой закон, протекционизм, расширительное толкование доктрины Монро, — гибельны для общества. И действительно, всякий серьезный политический спор вертится вокруг вопроса: что принесет данная политическая мера — социальную пользу или же вред?

Точно так же, как человеческое поведение не бывает не— или антисоциальным только лишь в силу своего частного характера, оно не обязательно бывает и социально-ценным оттого лишь, что официальные лица действуют от имени и во имя общества. Упомянутый аргумент дает нам не очень много, но он, по крайней мере, предостерегает против отождествления общества и его интересов с государством или политически организованным сообществом. А соблюдение такого различия поможет нам более сочувственно отнестись к выдвинутому тезису: водораздел между частным и общественным следует проводить по линии тех последствий человеческих поступков, значение которых требует контроля над ними, будь то поощрение или запрет. Мы различаем частные и общественные здания и школы, частные тропинки и общественные автострады, частные вклады и общественные фонды, частных и официальных лиц. Наш тезис состоит именно в том, что данное различение дает нам ключ к разгадке природы и функций государства. Весьма примечательно, что этимологически слово «приватный» противоположно слову «публичный»: частное лицо — это лицо, лишившееся официального положения. Общество состоит из всех тех, кто испытывает воздействие косвенных последствий [чужих] трансакций до такой степени, что возникает насущная необходимость держать их под систематическим контролем. Официальные лица как раз и наблюдают за соблюдением интересов тех, кто подвергается такому воздействию. А поскольку последние непосредственно не участвуют в самих трансакциях, то и возникает необходимость в особых лицах, представляющих и защищающих их интересы. Здания, хозяйственное имущество, фонды и другие материальные ресурсы, с которыми связано исполнение этих обязанностей, составляют res publica, общественное достояние. Общество, в той мере, в какой оно организовано посредством должностных лиц и материальных факторов для надзора за далеко идущими и долговременными косвенными последствиями межличностных трансакций, составляет Populus.

Общеизвестно, что правовые механизмы защиты личности и собственности граждан, а также возмещения причиненного им ущерба существовали не всегда. Правовые институты возникли в те далекие времена, когда было признано право на самозащиту. Если человеку причинялось зло, то только он сам мог решить, что нужно делать, чтобы восстановить справедливость. Нанесение оскорбления и ответное наказание обидчика было частной трансакцией, делом, касавшимся только тех, кто в нем непосредственно участвовал, и больше ничьим. Но на помощь оскорбленной стороне сразу же спешили друзья и родственники, и то же самое происходило на стороне обидчика. Поэтому последствия ссоры не могли остаться только между непосредственными виновниками происшедшего. В результате вспыхивала смертельная вражда, и кровавая междоусобица могла охватить массы людей и продолжаться из поколения в поколение. Осознание опасности и вреда от расширения и продолжения распри для целых родов привело к возникновению публичного права. Трансакции перестали касаться только непосредственных участников. Те, кого это затрагивало косвенно, образовали общество, которое предприняло меры по охране своих интересов, создав согласительные структуры и другие органы умиротворения для локализаций беспорядков.

Факты на этот счет просты и общеизвестны. Но в них, как представляется, в зачаточной форме представлены характерные черты, присущие государству, его структурам и функциям. Приведенный пример иллюстрирует то, что имеется в виду, когда говорят, что неверно определять природу государства в терминах непосредственных каузальных факторов. Существенное значение здесь имеет учет долговременных и обширных последствий человеческого поведения, которое как и всякое поведение в конечном счете осуществляется отдельно взятыми индивидами. Уразумение возможности губительных последствий порождает общие интересы, соблюдение которых требует определенных мер и правил, а также выделения особых лиц, которые бы их защищали, истолковывали и, когда надо, приводили в исполнение.

Если наш подход хотя бы в общих чертах правилен, он позволяет объяснить упомянутый разрыв между фактами политической жизни и теориями государства. Авторы последних вели поиск в неверном направлении. Они думали найти ключ к пониманию природы государства в сфере действующих лиц, носителей поступков или в каких-то воле и намерениях, стоящих за поступками. Они надеялись объяснить государство в терминах авторства. В конечном счете всякий сознательный выбор совершается отдельным конкретным человеком. Поступки планируются и совершаются тоже кем-то конкретным — в самом что ни на есть буквальном и конкретном смысле слова «кто-то». В каждой трансакции обязательно фигурируют какие-нибудь Джон Доу и Ричард Роу. Мы не обнаружим общество, если не будем искать его среди носителей сознательного действия. Какой-нибудь Джон Смит и подобные ему функционеры решают, выращивать хлеб или нет, и в каких количествах, куда и как вкладывать деньги, какие дороги строить и по каким ездить, объявлять войну или нет, и если объявлять, то по каким законам ее вести, а от каких законов отказаться. Подлинной альтернативой сознательным поступкам индивидов выступают не общественные акции, а шаблонные, импульсивные и другие нерефлектируемые действия, также совершаемые индивидами.

Индивидуальность отдельного человека стирается в толпе, на политическом митинге, в фондах акционерного общества или при голосовании на выборах. Но это вовсе не означает, что решения принимаются какими-то таинственными коллективными силами; это значит лишь, что немногие люди, знающие, чего они хотят, перехватывают инициативу по управлению толпой, руководству политикой и корпоративным бизнесом. Когда общественность или государство заняты социально-организационными мерами — законотворчеством, заключением договоров, обеспечением избирательного права — они осуществляют свою деятельность через конкретных лиц. Эти люди теперь — служащие, должностные лица, представляющие общественность и общие интересы. Это важное различие, но это не различие между отдельным человеком и коллективной безличной волей. Это различие между частными лицами и лицами должностными, выполняющими представительские функции. Сущность последних — не авторство, а авторитет, власть контролировать общезначимые последствия поведения, несущие благо или зло. Должностные лица действительно суть общественные силы в том смысле, что они действуют в интересах других людей, защищая их и отводя грозящие им опасности.

Когда мы ведем поиск в неверном направлении, то естественно, не находим, того, что ищем. Худшим итогом неверных поисков — в данном случае поисков причин вместо следствий — является произвольный, случайный характер результата. Такой произвол ничем не ограничен. «Интерпретации» получаются какие угодно. В итоге — множество противоречивых теорий и отсутствие единой точки зрения. Заведомо ясно, что постоянный конфликт теорий государства сам по себе доказывает, что проблема поставлена неправильно. Дело в том, как мы уже отмечали, что основные факты политической деятельности, как бы сложны они ни были, как бы сильно они ни варьировались в зависимости от места и времени, — лежат на поверхности. Это факты человеческого поведения, доступные наблюдению. Наличие множества противоречащих друг другу теорий — обстоятельство обескураживающее с точки зрения самих этих теорий — становится легко объяснимым, как только мы поймем, что все эти теории, несмотря на их взаимные разногласия, коренятся в одной общей ошибке. Суть проблемы они видят в поиске причинных факторов, а не следствий из них.

Руководствуясь подобным подходом и постулатом, некоторые теоретики приходят к выводу, что каузальность относится к метафизическому nisus природы; и тогда государство объясняют в терминах «сущности» человека, реализующей себя в качестве цели совершенного Общества. Другие, движимые иными предубеждениями и пристрастиями, находят искомое авторство государства в божественной воле, воспроизводящей посредством падшего человечества образ божественного порядка и справедливости, насколько позволяет этот испорченный материал. Третьи находят искомый источник во встрече индивидуальных воль, носители которых объединяются и создают государство на основе договора и принятия на себя обязательств во взаимной лояльности. Четвертые находят его в автономной и трансцендентной воле, воплощенной во всех людях как универсальное начало их единичного существования, — воле, чья внутренняя сущность диктует создание внешних условий, в которых воля может обнаружить свою свободу. Есть и такие, кто обнаруживает этот источник в том факте, что сознание и разум суть или атрибут реальности, или сама реальность, и рассматривают различие и многообразие сознаний, индивидуальностей как иллюзию, присущую чувственности, как простую видимость в отличие от монистической реальности разума. Поскольку столь различные точки зрения проистекает из общей для них всех ошибки, то все они стоят друг друга, и ни одна из них не лучше другой; какая из них будет принята — это зависит от случайных привходящих обстоятельств, связанных с образованием, темпераментом, классовыми интересами, главнейшими событиями века. Разум при этом вступает в игру только для обоснования принятой точки зрения, а не для анализа последствий человеческого поведения и выработки соответствующих политических представлений. Давно известно, что прогресс натурфилософии всегда следовал за интеллектуальной революцией. Это выражалось в отказе от поисков первопричин и особых сил, в переходе к анализу того, что и как реально происходит. Политической философии еще предстоит со всей серьезностью и глубиной усвоить это урок.

Неспособность понять, что суть проблемы в тщательном и всестороннем учете и изучении последствий человеческой деятельности (включая небрежность и бездеятельность), а также в выработке мер и средств контроля за этими последствиями, — не сводится лишь к выдвижению соперничающих и несовместимых теорий. Эта неспособность приводит также к извращению взглядов тех, кому до некоторой степени удалось приблизиться к истине. Мы утверждали, что всякий сознательный выбор и план в конечном счете есть дело конкретных людей. Из этого наблюдения делались совершенно ложные выводы. Те, кто все еще мыслит в терминах каузальных сил, делают на основании указанного факта тот вывод, что государство и общество — суть фикции, под маской которых скрываются частные стремления к власти и высокому положению. Не только государство, но и само общество тем самым рассыпается в бессвязную совокупность разрозненных желаний и воль. Согласно такой логике государство понимается исключительно как орудие угнетения, порождаемой произволом власти. Оно держится на обмане и объединяет силы отдельных людей в одну массовую силу, которой индивид не способен сопротивляться; такое объединение есть вынужденная, отчаянная мера, поскольку единственной альтернативой ей может быть лишь война всех против всех, делающая жизнь безнадежной и беспощадно-жестокой. Таким образом, государство предстает либо монстром, которого нужно уничтожить, либо Левиафаном, которого нужно заботливо лелеять. Короче говоря, под влиянием исходной ошибки, будто проблема государства связана с поиском каузальных факторов, возникает индивидуализм в качестве одного из философских «измов».

Но притом, что данная доктрина ложна, она все-таки строится на некоторой фактической основе. Желания, выборы и цели коренятся в конкретных единичных индивидах. Поведение, в котором проявляются пристрастия, стремления и принятые решения — это поведение все тех же индивидов. Но только леностью мысли можно объяснить наш вывод о том, что коль скоро мышление и решение индивидуальны по своей форме, то и по своему предметному содержанию они тоже суть нечто сугубо личностное. Даже если «сознание» является всецело частным явлением, как то полагает индивидуалистическая традиция в философии и психологии, все же верно и то, что сознание — это всегда сознание объекта, а не самого сознания. Ассоциация — в смысле соединяющей связи и сочетания — является «законом» всего сущего, насколько оно нам известно. Действуют отдельные сущности, но они действуют совместно. Нам неизвестно ничего такого, что пребывало бы в полной изоляции. Все в единстве с чем-то другим. Это «в единстве» такого рода, что поведение действующего изменяется благодаря взаимосвязи с другими действующими. Есть такие деревья, которые могут расти только в лесу. Воспроизведение вида зависит от жизнедеятельности насекомых, благодаря которым происходит оплодотворение. История жизни каждой отдельной клетки обусловливается ее связями с тем, как ведут себя все остальные клетки. Поведение электронов, атомов и молекул — все это примеры, демонстрирующие вездесущность принципа взаимосвязанности всего и вся.

В самом факте подобного единения, заключающегося в согласованном функционировании отдельных элементов, нет ничего загадочного. Нет смысла задаваться вопросом о том, каким путем пришли к единению отдельно взятые предметы. Единение — это способ бытия всех и каждого. Если в этом факте и есть что-либо, нуждающееся в дальнейшем уяснении, то это вопрос о том, почему наша вселенная именно такова, какова она есть. Данной загадки нам не разгадать, не выходя за пределы самой этой вселенной. Но стоит обратиться за разгадкой к внешнему источнику, как тут же найдется какой-нибудь не блещущий оригинальностью логик, который заметит, что объяснить что-либо происходящее в рамках данного универсума способен лишь тот, кто так или иначе с этим универсумом связан. Таким образом, мы вновь вернемся к исходному пункту нашего рассуждения: к факту взаимосвязанности всего и вся как некой изначальной данности.

Вместе с тем, что касается взаимосвязанности людей, то здесь существует и разумная постановка вопроса — таковой является не проблема возникновения взаимосвязей между отдельными людьми или отдельными существами, а вопрос о том, в чем заключается специфика человеческих взаимоотношений, столь рознящая человеческое сообщество от скопления электронов, группы деревьев в лесу, роя насекомых, отары овец или созвездия небесных тел. Стоит задуматься над этим различием, как перед нами во всей очевидности возникает тот факт, что последствия совместной деятельности обретают новое значение, коль скоро они становятся объектом наблюдения. Ибо внимание к результатам взаимосвязанных усилий заставляет людей размышлять над самой этой взаимосвязанностью, привлекает к ней их интерес. И каждый из людей начинает действовать, сообразуясь с существующими связями — с тем, что он о них знает. При этом индивид, так же как и прежде, остается субъектом мышления, желаний и целеполагания, но содержание его мышления [желаний и целеполагания] является следствием того, как реагируют он на мышление [желания и целеполагание] других, и того, как другие реагируют на его мышление [желания и целеполагание].

Всякое человеческое существо появляется на свет младенцем, последнему же присуща незрелость, беспомощность, зависимость от других. И то, что многие из этих несамостоятельных существ достигают зрелости, является свидетельством той или иной степени заботы о каждом из них, присмотра за ними со стороны окружающих. Зрелые, более приспособленные существа сознают, как влияет их деятельность на поступки молодых людей. Они не то чтобы сотрудничают с этими молодыми людьми — скорее, между ними и молодым поколением имеет место то особое единение, которое свидетельствует о заинтересованности старших в оказании определенного воздействия на жизнь и развитие молодых людей.

Обеспечение физического выживания молодого поколения представляет собой лишь одну из сторон тех интересов, которые определяют собой последствия совместной жизнедеятельности людей. Столь же сильно старшее поколение заинтересовано и в том, чтобы обучить еще не повзрослевших индивидов определенному, привычному образу мышления, чувствования и поведения. Не последним в этом смысле является стремление научить молодежь самостоятельно сообразовывать собственные суждения, целеполагание и выбор с тем, что подсказывает им совместная деятельность членов сообщества и последствия таковой деятельности. На деле заинтересованность в этом слишком часто выливается в попытки заставить молодежь полностью копировать убеждения и устремления взрослых. Уже одно это показывает, что хотя способность думать, желать и решать дана единичным существам, то, о чем эти существа думают и чего желают — то есть само содержание их убеждений и намерений — подсказывается жизнью в сообществе. Таким образом, человек существует в обществе не только de facto: самим складом собственных идей, чувств и всего своего сознательного поведения он формируется как социальное животное. Все то, во что он верит, на что надеется, к чему стремится, есть результат единения и взаимодействия с другими. Единственное, что способно привнести неясность и загадочность в факт воздействия сообщества на желания и действия индивида — это усилия отыскать некие особые, исконные силы, ответственные за возникновение общества, будь то инстинкты, волеизъявления, практический разум (личный, либо имманентный, универсальный) или же какая-то внутренняя, метафизическая, социальная сущность или природа. Все эти понятия не способны ничего прояснить, так как сами они обладают еще большей загадочностью, чем те факты, которые они призваны интерпретировать. Созвездие планет составило бы сообщество в случае, если бы каждая из планет сознавала свою связь с поведением других членов созвездия и могла пользоваться этим знанием для управления собственным поведением.

Мы сделали отступление, переключившись с рассмотрения государства на более обширный предмет, каковым является общество. Вместе с тем, предпринятый экскурс позволил нам провести различие между государством и другими формами общественной жизни. Существует старая традиция считать, что государство — это то же самое, что и полностью организованное общество. Утверждается, что государство представляет собой окончательную, всестороннюю реализацию всех институтов общества. Какие бы ни существовали социальные установления, все они объединяются в едином представлении и объявляются делом рук государства. В качества противовеса данному методу выступает некая разновидность философского анархизма, подмечающая все то зло, которое проистекает от всевозможных форм человеческого объединения, и приписывающая его en masse[2]государству; следовательно, уничтожение государства должно ознаменовать наступление золотого века добровольной братской организации людей. Тот факт, что для одних государство является божеством, а для других — дьяволом, еще раз свидетельствует об ущербности исходных посылок самой дискуссии. Обе названные теории отличаются одинаковой неупорядоченностью.

Между тем, существует определенный критерий, позволяющий отличать организованное общество ото всех прочих разновидностей жизни в сообществе. Так, например, дружба воплощает собой неполитическую форму ассоциации. Она характеризуется интимным и тонким восприятием плодов общения. Она помогает осознать некоторые из его высших ценностей. Только теоретическая предвзятость способна привести к смешению государства с сетью дружб и привязанностей, составляющей основу любого сообщества; только она способна утверждать, что своим существованием первое обязано второму. Люди объединяются также и для проведения научного исследования, и для отправления религиозного культа, и для художественного творчества, и для спорта, и для раздачи и получения наставлений, и для производственно-коммерческих начинаний. В каждом из случаев некая объединенная или совместная деятельность, сложившаяся на основе «естественных», то есть биологических условий и пространственной близости, приводит к конкретным последствиям — то есть, последствиям, принадлежащим к иному типу, чем те, к которым приводит поведение изолированных индивидов.

Когда эти последствия получают интеллектуальную и эмоциональную оценку, возникает общность интересов, благодаря чему преобразуется природа совместной деятельности. Каждая форма ассоциации обладает собственным конкретным качеством, собственной ценностью, и ни один находящийся в здравом уме человек не спутает одной формы с другой. Характерной чертой общества как государства является то, что его наличие обеспечивает всем разновидностям совместной деятельности возможность производить такие последствия, масштабы и длительность которых выходит далеко за рамки круга лиц, непосредственно связанных с данной деятельностью. Когда же подобные последствия достигают мыслей и чувств, осознание их приводит к обратной реакции, преобразующей те условия, которые их породили. И тогда о последствиях начинают заботиться, сознательно достигать их. Первичные объединения как таковые не способны к такой заботе о последствиях, к регулированию их. Ведь суть того типа последствий, который способен породить общество, заключается в факте, что эти последствия простираются за пределы того круга, который непосредственно их производит. Следовательно, вместе с необходимостью заботиться о последствиях возникает потребность в образовании специальных учреждений и принятии специальных мер; в противном случае, какой-то из существующих групп придется взять на себя новые функции. Таким образом, явным внешним признаком наличия общества или государства является существование чиновников. Правительство же не есть государство, ибо последнее включает в себя не только правителей, наделенных особыми обязанностями и полномочиями, но и общество. Однако, общество организуется при помощи чиновников, действующих в его интересах.

Таким образом, государство является представителем важных, хотя и ограниченных, специфических социальных интересов. С этой точки зрения, нет ничего необычного в ни том, что требования организованного общества преобладают над иными привходящими интересами, ни в том, что в большинстве ситуаций эти требования демонстрируют полное безразличие, невосприимчивость к дружбе, научному сотрудничеству, искусству и религии. Если последствия дружбы несут угрозу обществу, такая дружба рассматривается как заговор; обычно же дружба не является предметом озабоченности государства. Нормальной практикой является образование индивидами партнерств с целью получения наибольших прибылей в той или иной работе, либо с целью обеспечения совместной обороны. Но стоит подобному партнерству выйти за определенные рамки, стоит окружающим почувствовать, что оно являет угрозу их безопасности и благосостоянию, как сразу же включаются механизмы государства. Таким образом, оказывается, что в некоторых обстоятельствах государство является отнюдь не всепроникающим и всепоглощающим, а наоборот, самым праздным и пустым из человеческих установлений. Несмотря на это, попытки делать на данном основании обобщения и заключать, будто государство по природе своей является чем-то незначительным, опровергаются тем фактом, что всякий раз когда поведение семейных союзов, церквей, профессиональных объединений, производственных корпораций или образовательных институтов начинает затрагивать большое число не принадлежащих к ним людей, последние образуют общество, пытающееся осуществлять свою деятельность через соответствующие структуры, то есть приспособить собственную организацию к целям надсмотра и регулирования.

По моему мнению, нет лучше способа убедиться в абсурдности притязаний, высказываемых порой от лица политического общества, чем вспомнить о том влиянии, которое довелось оказать на жизнь общества таким личностям, как Сократ, Будда Иисус, Аристотель, Конфуций, Гомер, Вергилий, Данте, Фома Аквинский, Шекспир, Коперник, Галилей, Ньютон, Бойль, Локк, Руссо и многие другие, а затем спросить себя, считаем ли мы всех этих людей государственными деятелями (officers of the state). Каким бы ни был наш подход к государству, но если он позволяет положительно ответить на данный вопрос, то тем самым он превращает государство в совокупность всех и всяческих ассоциаций. А коль скоро мы допускаем столь расширительное толкование государства, перед нами вновь возникает необходимость выделить внутри данного понятия область государства в узком — политико-правовом — смысле. С другой стороны, попытки устранить или проигнорировать государство заставляют нас вспомнить о Перикле, Александре Македонском, Юлии и Августе Цезарях, Елизавете, Кромвеле, Ришелье, Наполеоне, Бисмарке и тысяче других подобных деятелей. Нельзя не допустить, что у каждого из них была и своя частная жизнь, но как незаметна она на фоне их деятельности в качестве представителей государства!

Данное понимание государственности не предполагает каких-либо конкретных убеждений относительно уместности или целесообразности того или иного политического действия, мероприятия, той или иной политической системы. Результаты наблюдения последствий могут быть столь же ошибочными и иллюзорными, сколь и восприятие объектов природы. Суждения о том, что и как следует делать для того чтобы внести в данные последствия определенные коррективы, так же подвержены ошибке, как и все прочие планы. Ошибки накапливаются, упрочивая свое положение в виде законов и методов управления, и в этом виде они приносят больше вреда, чем те последствия, ради контроля над которыми и были изначально задуманы эти законы и методы. И, как показывает вся политическая теория, полномочия и престиж, сопутствующие нахождению чиновника у власти, способствуют превращению любого правила в нечто самодовлеющее. Властными полномочиями личность наделяется либо случайно — путем наследования их — либо в силу обладания определенными качествами — качествами, позволяющими ей занять ту или иную должность, но при этом совершенно не соответствующими задаче выполнения данной личностью связанных с этой должностью представительных функций. Но все это не уничтожает самой потребности в организации общества посредством правителей и правительственных учреждений, и в определенной степени данная потребность находит свое воплощение в наличной политике. Прогресс, наблюдаемый в политической истории, имеет место благодаря тому, что время от времени отдельным блестящим идеям удается-таки пробиться сквозь массу невнятных и косных представлений. И тогда становится возможной определенная реконструкция прежних понятий, позволяющая оснастить политику средствами, более адекватными той задаче, которой они призваны служить. Подобный прогресс не носит постоянного и неуклонного характера. Откаты назад происходят с не меньшей периодичностью, чем продвижения вперед. Например, развитие промышленности и появление новых технических изобретений приводят к смене видов совместной деятельности и радикально преобразуют качество, характер и место проявления вторичных последствий этой деятельности. Данные изменения являются неотъемлемой частью политических форм, которые, однажды утвердившись, обретают определенную инерцию. Вновь созданное общество долго остается бесформенным, неорганизованным, ибо не может воспользоваться передаваемыми по наследству политическими учреждениями. В случае же, когда эти последние достигают зрелости и истинной институционализации, они являют собой препятствие на пути становления нового общества. Они не позволяют установиться новым государственным формам, способным с легкостью возникать везде, где социальная жизнь более подвижна и не слишком скована застывшими политико-правовыми шаблонами. Новое общество может сформироваться, только порвав с наличными политическими формами. А сделать это нелегко, поскольку сами эти формы являются общепринятыми средствами институционализации изменений. Общество, породившее определенные политические формы, уходит в прошлое, но установленные умирающим обществом институты и должности все еще хранят присущую им власть и жажду господства. Поэтому смена государственных форм зачастую достигается только в результате революции. До сих пор создание достаточно гибкого и восприимчивого к изменениям политико-правового механизма оказывалось непосильным для человека делом. Эпоха противоборства нового, возникающего общества и установленных государственных форм характеризуется усиливающимся пренебрежением и равнодушием к государству. Всеобщая апатия, невнимание и презрение к нему находят выражение в стремлении прибегать ко всевозможным упрощениям установленных процедур, к замене их не опосредованной [государством] деятельностью. К подобной «прямой» деятельности прибегают зачастую не только те, для кого она является политическим лозунгом: наиболее энергично ею пользуются представители существующих классовых интересов, громче других призывающих к необходимости соблюдения установленного действующим государством «правопорядка». По самой своей природе государство является чем-то таким, что надлежит изучать, исследовать, отыскивать. Стоит только наличному государству обрести стабильную форму, как снова возникает нужда в ее преобразовании.

Таким образом, проблема отыскания государства является проблемой не только для теоретиков, занятых исключительно рассмотрением существующих институтов. Данная проблема практически встает перед живущими совместно людьми, перед человечеством как видом. Это сложная проблема. Разрешение ее предполагает наличие способности видеть, узнавать те последствия, к которым приводит деятельность индивидов, объединенных в группы; оно предполагает умение находить первоистоки этих последствий. Требуется уметь отбирать людей, годных на роль представителей тех интересов, которые порождаются названными последствиями; требуется определить, какими функциями будут наделены данные люди. Требуется установить такое правительство, при котором лица, обладающие вышеупомянутыми функциями, будут пользоваться приданными им полномочиями во благо общества, а не во благо себя самих. В свете сказанного не приходится удивляться тому, что множественность существовавших в истории государств являлась множеством не только количественным, но и качественным, так как государства рознились между собой по типу и по виду. Ибо существовали бесчисленные формы совместной деятельности, коим соответствовало большое разнообразие последствий. Способность опознать эти последствия была разной в разные эпохи; особенно сильно она зависела от имевшихся в наличии инструментов познания. Отбор правителей осуществлялся по самым различным критериям. Разные правители обладали различными функциями, столь же рознились они между собой и в том, какова была воля и желание каждого из них представлять общие интересы. Так что только излишняя приверженность какой-либо жесткой философской системе может заставить нас думать, будто существует одна-единственная концепция государства, относительно которой все ранее существовавшие в истории государства суть лишь различные степени приближения к совершенству. Тут возможно довольствоваться лишь чисто формальным определением: государство — это такая организация общества, которая осуществляется через посредство чиновников и имеет своей целью защиту общих для всех своих членов интересов. Но то, каким может быть это общество или его чиновники, то, насколько правильно выполняют они свои функции — все это вопросы, ответы на которые следует искать в истории.

Вместе с тем, достигнутое нами понимание может служить критерием того, насколько хорошим или плохим является каждое конкретное государство, то есть, оно позволяет нам установить, в какой степени чиновники данного государства способны выполнять функцию защиты интересов общества. Однако, не существует никакого априорного правила, следуя которому можно создать хорошее государство. Невозможно найти двух таких эпох или мест, в которых бы существовали совершенно одинаковые общества. Разность условий обусловливает различия последствий, приносимых совместной деятельностью, и различия в знании этих последствий. Кроме того, различными бывают и средства, при помощи которых общество определяет, служит ли правительство его интересам. И выявление лучшего из государств возможно только по формальным критериям. На практике же, рассматривая конкретные организации и структуры, невозможно сказать, какая из реально существующих форм государства является лучшей: по крайней мере, подобный вывод нельзя будет сделать до тех пор, пока не настанет конец истории, после чего можно будет сопоставить все когда-либо существовавшие формы. Формирование государств должно являть собой некое экспериментирование. Метод проб и ошибок в той или иной степени будет слепым и случайным, потребуется непредсказуемый процесс подгонки, где-то придется продвигаться вслепую, на ощупь, не понимая истинных намерений людей и не имея четкого представления о том, каким должно быть хорошее государство в данном конкретном случае — даже если таковое уже сформировано. Не исключено также, что данный процесс будет осуществляться с большей степенью осознанности, с пониманием того, какие условия должны быть соблюдены. Но и в этом случае речь идет всего лишь об экспериментировании. А так как условия и самой деятельности, и ее исследования, познания находятся в постоянном изменении, любой эксперимент придется проделывать сызнова; поиски государства надо будет периодически возобновлять. Повторим, что если не считать некоторых формальных условий, кои необходимо будет соблюдать, мы не имеем никакого представления о том, что уготовило нам будущее. Не дело политической философии и политической науки — решать, каким должно быть государство вообще. Однако, эти дисциплины способны оказать помощь при создании методов, благодаря которым экспериментирование будет осуществляться не столь слепо, в меньшей мере будет делом случая и в большей — делом разума, так что люди смогут учиться на собственных ошибках и извлекать наибольшую пользу из своих успехов. Одним из камней преткновения, препятствующих упорядоченным и планомерным изменениям, является вера в политическую неизменность, проверенность временем некоторых форм государства, созданных нашими отцами и освященных традицией; наличие подобных препятствий способно спровоцировать мятеж и революцию.

Подытоживая ход нашего рассуждения, попробуем внести ясность в сказанное, суммируя предыдущие доводы. Универсальной чертой поведения всех вещей является то, что их действия осуществляются во взаимосвязи с действиями других вещей. Подобные действия приводят к тем или иным результатам. Некоторые из результатов совместной деятельности людей попадают в поле нашего восприятия, то есть делаются объектами осмысления. Это создает возможность целенаправленной деятельности, планирования, разработки определенных мер и средств, призванных обеспечить получение желательных и устранение нежелательных последствий. Таким образом, восприятие последствий порождает общность интересов; то есть все, кого затрагивают данные последствия, волей-неволей оказываются вовлечены в деятельность всех тех людей, кто так же, как и они сами, причастен к данным результатам. Иногда подобные последствия распространяются только на тех, кто непосредственно участвует в порождающих их действиях. В иных случаях они выходят далеко за пределы круга лиц, непосредственно вызвавших их. Так возникает два типа интересов и два типа регулирования, имеющего целью скорректировать последствия данной контролируемой деятельности. В первом случае, заинтересованность в последствиях и контроль над ними является уделом тех, кто непосредственно вовлечен в них; во втором случае, они распространяются и на тех людей, кто не принимает непосредственного участия в данных действиях. В таком случае, если интерес, обусловленный влиянием на них данной деятельности, и может возыметь какое-то практическое значение, то только как такой контроль над порождающими данные последствия действиями, осуществление которого достигается косвенными средствами.

Вышесказанное, как утверждалось, имеет отношение к реальным, проверяемым фактам. Теперь же мы перейдем к сфере гипотез. Все люди, которых определенные последствия так или иначе затрагивают всерьез, образуют некую группу, достаточно определенную для того чтобы обозначить ее неким термином. Таким подходящим термином явится «общество».

Глава II. Открытие государства

Если мы будем искать общество не там, где надо, мы никогда не найдем подходящего места для государства. Если мы не поставим перед собой вопрос о том, каковы условия, способствующие и препятствующие организации общества в социальную группу с определенными функциями, мы никогда не поймем, какие проблемы возникают в ходе развития и трансформации государств. Если мы не уясним себе, что смысл данной организации — в обеспечении общества официальными представителями, отстаивающими общественные интересы, у нас не окажется ключа к пониманию природы правительства. Таковы выводы, к которым мы пришли на основании наших предшествующих рассуждений. Как уже было показано нами выше, неправильно искать государство в сфере причинно-следственных связей, нельзя отыскать некий источник, некую силу, порождающую государство на манер vis genetrix[3] Возникновение государства не есть ни прямой результат органических контактов (так происходит зачатие плода в утробе), ни непосредственное осуществление сознательного намерения (так изобретают машины), ни деяние некоего размышляющего духа, будь то персонифицированное божество или метафизическая абсолютная воля. Если мы будем искать истоки государства в подобных областях, реалистический взгляд на вещи заставит нас в конце концов прийти к выводу, что нам не удастся найти ничего, кроме конкретных личностей — тебя, их, меня. Тогда (если только мы не впадем в мистицизм), мы будем вынуждены решить, что общество рождается в мифе и его существование поддерживается суевериями.

На вопрос «что такое общество?» существует множество ответов. К сожалению, изрядное число их представляют собой не что иное как измененные формулировки того же самого вопроса. Так, нам говорят, что общество представляет собой сообщество как единое целое, при этом предполагается, что «сообщество как целое» есть нечто самоочевидное и не нуждающееся в объяснении. Но сообщество как целое предполагает не просто существование множества связей, разными способами соединяющих людей между собой, но и организацию всех элементов на основе того или иного объединяющего принципа. Между тем, именно такой принцип мы и пытаемся отыскать. Но почему должно существовать какое бы то ни было всеобъемлющее единство, способное выступать в роли всеобщего регулятивного начала? Если мы постулируем существование чего-то подобного, то, конечно, единственным институтом, подходящим под данное определение, является человечество, а отнюдь не те исторические деяния, которые принято называть государствами. Представление о том, что предполагаемой объединяющей силе присуща всеобщность, тотчас же рушится, стоит только принять во внимание очевидное разнообразие государств, каждое из которых характеризуется определенным местоположением, пространственными и прочими границами и ограничениями, равнодушием или даже враждебностью к другим государствам. Самое лучшее, что могут сделать с этим фактом метафизические монистические разновидности философии политики — это проигнорировать его. Либо же, как это делал Гегель и его последователи, создаются некие мифические историко-философские построения, призванные восполнить недостатки мифического учения о государстве. В качестве объективированных выражений разума и воли универсальный дух выбирает то одну, то другую из ограниченных в пространстве и времени наций.

Подобные соображения подтверждают наше положение о том, что источником общества является осознание важных последствий деятельности определенных людей и ассоциаций для всех остальных людей, и что превращение общества в государство происходит через учреждение специальных ведомств, чья задача — обеспечивать и регулировать эти последствия. Но этим предполагается также, что некоторые свойства существующих государств предназначены для выполнения заранее определенной функции, и именно они являются характеристиками любого государства. Обсуждение этих свойств позволит определить природу общества и проблему его политической организации, а также послужит средством проверки нашей теории.

Вряд ли можно найти другую черту, способную лучше отражать природу государства, чем только что упомянутая временная и географическая локализация. Некоторые из ассоциаций оказываются слишком малочисленными и ограниченными в своих возможностях для того, чтобы образовать общество, иные же оказываются слишком изолированными друг от друга, чтобы представлять собой части одного и того же общества. Проблема выяснения того, какое общество способно превратиться в государство, частично сводится к проблеме исключения всего слишком близкого и интимного, как и всего слишком удаленного и не связанного с предметом. Непосредственные контакты, взаимоотношения «лицом к лицу» приводят к возникновению общности интересов и появлению общих ценностей, являющихся, однако, слишком непосредственными и жизненно важными, чтобы вызвать необходимость в политической организации. Типичный пример этого рода — внутрисемейные связи, предполагающие непосредственное общение и непосредственную заинтересованность. Так называемая кровная связь, которая сыграла такую роль в демаркации социальных групп, в значительной степени основана на непосредственной обоюдной пользе результатов совместной деятельности. То, что делает каждый из членов домашнего хозяйства, непосредственно затрагивает всех остальных членов, последствия каждого действия оцениваются тотчас же и на уровне близкого общения. Здесь, как говорится, все «попадает по назначению». Создавать специальные организации в этом случае — излишество. Только когда связи начинают простираться за пределы семьи, на клан как объединение семей, на племя как объединение кланов — тогда последствия действительно становятся настолько косвенными, что требуются специальные меры. Во многом на том же самом принципе ассоциации, что и семья, строится соседство. Для регулирования соседских отношений бывает достаточно принятых обычаев, а когда возникают особые обстоятельства, меры принимаются в порядке импровизации.

Возьмем для примера деревню в Уилтшире, так замечательно описанную у Хадсона: «Каждый дом имеет свой центр средоточения человеческой жизни, жизни птицы и скота, и эти центры связаны друг с другом, подобно хороводу детей, взявшихся за руки. Все вместе они составляют один организм, живущий одной жизнью, управляемый одним сознанием, как длинная пестрая змея, отдыхающая на земле, растянувшись во всю длину. Мне вспомнилось, как на краю деревни крестьянин колол дрова или пень, и внезапно выпустил из рук свой тяжелый острый топор, который врезался ему в ногу и сильно поранил ее. Известие о происшествии перелетало из уст в уста и достигло другого конца деревни, в миле от того места. Каждый из жителей не только быстро оказался в курсе дела, но и тут же живо представил себе то, что произошло с его товарищем — каждому виделся падающий на его ногу сверкающий топор, виделось, как хлынула из раны алая кровь. В тот же момент его собственную ногу и все его существо как бы пронзала острая боль. Точно так же сообщались от одного к другому и все прочие мысли и чувства — и для этого необязательно были нужны слова— все становились участниками происходящего благодаря сочувствию и солидарности, объединяющей членов маленького изолированного сообщества. Никто не был способен на мысль или на чувство, которые были бы чужды для остальных. Характер, настроение, точка зрения человека и деревни совпадали»[4]. При таком уровне близости государство совершенно неуместно.

В течение долгих периодов истории человечества, в особенности на Востоке, государство практически становится чем-то вроде тени, которую отбрасывают на семью и соседей весьма отдаленные действующие лица и которую раздувают до гигантских масштабов религиозные верования. Оно правит, но ничего не регулирует, поскольку управление его ограничивается взиманием дани и церемониями почтения. Всё, что человек должен делать, заключено в рамках его семьи; семья же владеет и собственностью. Место политического подчинения занимает здесь личная преданность старшим. Узы, из которых проистекает власть — это отношения мужа и жены, родителей и детей, младших и старших братьев, друзей между собой. Политика не является ветвью морали; она сама погружена в мораль. Венцом всех добродетелей является сыновнее почтение. Грех вменяется в вину постольку, поскольку он бесчестит предков и родственников. Функционеров власти знают, но только для того, чтобы их избегать. Вступать с ними в пререкания — бесчестно. Степень ценности подобного отдаленного теократического государства заключается не в том, что оно делает, а в том, чего оно неделает. Его совершенство лежит в уподоблении его природным процессам, благодаря которым не переставая сменяют друг друга времена года, так что поля под благословенным царством солнца приносят урожай, и в мире процветает добрососедство. Близкородственная группа — это не социальная единица, включенная в некое общественное целое высшего порядка. Почти во всех отношениях это — сам социум.

Другую крайность представляют собой социальные группы, которые так сильно разделены реками, морями и горами, разными языками и поклонениям разным богам, что то, что делает одна из них, не имеет никакого отношения к тому, что делает другая, за исключением ситуации войны. Следовательно, у них нет общих интересов, нет общества, и нет ни необходимости, ни возможности образования единого государства. Пресловутая множественность существующих государств — такой универсальный феномен, что она считается само собой разумеющейся. Кажется, что она не требует объяснения. Но в то же время, как мы убедились, для некоторых теорий этот феномен представляется трудно объяснимым. Единственный способ преодолеть эту трудность — наложить странные ограничения на общую волю и разум, якобы являющиеся основаниями государства. По меньшей мере странно, что универсальный разум не может преодолеть препятствие из горной цепи, а объективной воле ставит преграду текущая река. Для многих других теорий эта трудность не столь велика. Но факт существования многих государств подкрепляет только ту теорию, в которой признание последствий является определяющим фактором. Все то, что является барьером для последствий совместной деятельности самим этим фактом устанавливает политические границы. Подобное объяснение является таким же банальным, как и то, что требуется объяснить.

Итак, область государства лежит где-то посередине — между теми ассоциациями, которые являются узкими, закрытыми и интимными, и теми, которые отстоят друг от друга так далеко, что между ними возможны только редкие и случайные контакты. Не следует ожидать, что линии водораздела между тремя названными областями будут четкими и неизменными, и они действительно не таковы. Деревни и соседские общины незаметно переходят в политическое общество. Различные государства способны составить федерацию, и от нее перейти к большему целому, которое по некоторым признакам будет государством. Данную ситуацию, предвидеть которую позволяет названная теория, подтверждают и исторические свидетельства. Непостоянство и подвижность различий между государством и другими формами социального союза является еще одним камнем преткновения для тех теорий государства, которые в качестве своего конкретного воплощения подразумевают нечто столь же четкое, как и понятие. В плане эмпирических последствий именно этого и следует ожидать. Бывают империи, образовавшиеся в результате завоевания, где политическое право существует только в виде насильственного сбора налогов и рекрутирования солдат; и хотя применительно к ним и можно использовать слово государство, в этом случае бросается в глаза отсутствие характерных признаков какого бы то ни было общества. Бывают политические сообщества, такие как города-государства древней Греции, в которых жизненно важным фактором является вымышленное представление об общем происхождении всех жителей, при этом домашние боги и обряды заменены божествами, святынями и культами сообщества; в таких государствах во многом сохраняется интимность и личная вовлеченность, характерные для семьи, но к этому добавляется вдохновляющий и преобразующий импульс более разнообразной, более свободной, более полной жизни, преимущества которой так важны, что по сравнению с ней существование, замкнутое рамками соседства, кажется ограниченным, а существование в рамках семьи — унылым.

Предложенная гипотеза так же легко объясняет множественность и постоянные трансформации тех форм, которые принимает государство, как и бесконечное разнообразие независимых государств. Тип и масштаб последствий совместного поведения изменяется по мере того как меняется «материальная культура», — особенно в том, что касается обмена сырьем, готовой продукцией, технологиями, инструментами, оружием и посудой. На все перечисленное, в свою очередь, оказывает непосредственное влияние изобретения в области средств перемещения, транспортировки, коммуникаций. Народ, живущий разведением овец и рогатого скота, привык к совсем иным условиям, чем народ, кочующий верхом на лошадях. Первый вид кочевников обычно стремится к миру, второй — как правило, воинственен. Грубо говоря, орудия и инструменты определяют занятия, а занятия определяют последствия совместной деятельности. Определяя последствия, они создают общества с различными интересами; обеспечивающее выполнение этих интересов политическое поведение этих обществ также оказывается весьма различным.

Несмотря на тот факт, что правилом является множественность, а не единообразие политических форм, в политической философии и науке сохраняется вера в государство как таковое как в некую архетипическую сущность. Много диалектической изобретательности было затрачено на выдумывание некоей сущности или внутренней природы, на основании которой к каждой отдельной ассоциации правомерно было бы приложить понятие государственности. Подобная же изобретательность затрачивалась на то, чтобы объяснить и устранить всё, что отклоняется от данного морфологического типа, а также (любимый прием) чтобы расположить государства в иерархической последовательности, по мере восхождения, приближения их к этой идеальной сущности. И на практику, и на теорию оказала влияние идея о существовании некоего образца, соответствие которому делает государство благом, истинным государством. Именно это, более всего прочего, послужило причиной попыток импровизировать в деле создания конституции и налагать на людей результаты подобных импровизаций. К сожалению, когда было понято, что этот подход ложен, вместо него появилась идея, согласно которой государства не создаются искусственным образом, а «становятся» или развиваются. Это «становление» означало не просто то, что государства меняются. Становление означало эволюцию, восхождение через последовательные стадии к некоторой предустановленной вершине, осуществляющееся в силу какого-то внутреннего стремления или принципа. Эта теория не позволяла прибегнуть к тому единственному методу, руководствуясь которым можно было бы изменять политические формы, а именно, к разумному вынесению суждений о последствиях. Точно так же, как и та теория, которую она заменила, эта идея подразумевала существование единственной стандартной формы, являющейся сущностным, подлинным признаком определения государства как такового. Исходя из ложной аналогии с физикой, считалось, что «научное» исследование общества возможно только если принять предположение о таком единообразии процесса. Волей случая данная теория польстила тщеславию тех наций, которые, будучи политически «более развитыми», предполагали, что они уже находятся так близко к высшей точке эволюции, что могут носить корону государственности.

Представленная гипотеза делает возможным последовательно эмпирическое или историческое исследование изменений политических форм, свободное от безоглядного господства тех или иных концепций, неизбежно возникающего везде, где постулируется некое «истинное» государство, независимо оттого, предполагается ли оно созданным преднамеренно или эволюционировавшим по собственному внутреннему закону. Влияние внутренних факторов неполитического характера — индустриальных и технологических, а также внешних событий (заимствований, путешествий, перемещений, открытий, войн) — изменяет последствия существовавших ранее ассоциаций до такой степени, что становятся необходимы новые органы и функции. Политические формы подвержены также и менее непосредственному изменению. Развитие лучших методов мышления делает возможным наблюдение за такими последствиями, которые были ранее недоступны мышлению, пользовавшемуся более грубыми интеллектуальными инструментами. Новые политические средства изобретаются также с развитием разумной способности понимания. В действительности же наука до сих пор не играла большой роли. Но иногда интуиция государственных деятелей и специалистов в сфере политической теории позволяла им настолько проникнуть в действие общественных сил, что становился возможным новый поворот в законодательстве и управлении. У такого «организма», как государство (как и у живого организма), существует запас терпения. Меры, никоим образом не неизбежные, после того, как они однажды были приняты, становятся обычаем, что ведет к дальнейшему увеличению разнообразия политических методов.

Короче говоря, гипотеза, допускающая, что общества создают признание определенных — масштабных, долговременных, опосредованных — последствий тех или иных действий, позволяет объяснить относительность государств, в то время как теории, определяющие государство в терминах специфической причинной зависимости, подразумевают абсолютность понятия государства, а это не соответствует фактам. Попытка отыскать с помощью «компаративистских методов» нечто общее между античными и современными, западными и восточными государствами, привела лишь к пустой трате сил. Единственная постоянная функция — регулирование и обеспечение интересов, формирующихся вследствие сложного, опосредованного расширения и распространения совместной деятельности.

Следовательно, мы заключаем, что разнообразие времени и места есть первый признак политических организаций, и анализ этого разнообразия способен служить подтверждением нашей теории. Второй признак и второе подтверждение заключается в том, что иначе, как при помощи данной теории, невозможно дать объяснение тому факту, что именно масштабность совместной деятельности порождает общество, нуждающееся в организации. Как мы уже замечали, то, что сейчас рассматривается как преступления, подлежащие общественному расследованию и суду, считалось когда-то частными проявлениями бурной страсти, то есть имело статус, который ныне имеет оскорбление, нанесенное одним лицом другому. Интересной фазой перехода от относительно частного к общественному или, по крайней мере, от ограниченно-общественного к более полному, был период становления в Англии общественного порядка, средоточением которого была королевская власть. До XII века правосудие осуществлялось в основном судами феодалов, графств, судами графских округов и т. п. Каждый лорд, у которого было достаточно вассалов и арендаторов, обладал правом разбирать тяжбы и налагать штрафы. Высокий королевский суд был всего лишь одной из многих судебных инстанций, занимавшейся преимущественно тяжбами королевских вассалов, слуг, делами о защите королевской собственности и достоинства. Однако монархи желали увеличить свои доходы, власть и престиж. Благодаря изобретению различных приемов и ухищрений область юрисдикции королевских судов расширилась. Подобного результата удалось достичь через доказательство того, что многие нарушения закона, которые ранее подлежали ведению местных судов, нарушают королевский порядок. Централизация продолжалась до тех пор, пока королевское правосудие не получило монополию. Это — весьма важный пример. Мера, продиктованная стремлением усилить власть и увеличить выгоды королевской династии, путем простого расширения обрела значение безличной общественной функции. То же самое весьма часто случалось, когда личные прерогативы становились политическими обычаями. Нечто подобное происходит и в современной жизни, когда области частного бизнеса в силу собственного количественного расширения становятся «зонами общественного интереса».

Обратный процесс представляет собой случай перехода из сферы общественного в частную сферу религиозных обычаев и верований. До тех пор пока превалирующее общественное мнение позволяло индивидуальной набожности или, наоборот, нерелигиозности влиять на все общество, религия по необходимости была общественным делом. Строгая приверженность господствующему культу была делом высочайшей государственной важности. Боги были предками племени или основателями сообщества. Когда их подобающим образом почитали, они даровали племени процветание, а когда им служили недостаточно ревностно, они насылали голод, мор или поражение в войне. Естественно, когда последствия религиозного культа были столь широки, храмы являлись общественными сооружениями, как, например, агора и форум; исполнение обрядов причислялось к гражданским функциям, а жрецы — к государственным должностным лицам. Еще долгое время спустя после исчезновения теократических государств теургия оставалась политическим институтом. Даже когда распространилось неверие, лишь немногие отваживались пренебречь публичными церковными церемониалами.

Революцию, благодаря которой благочестие и религиозность превратились в удел частной сферы, часто рассматривают как следствие усиления персональной совести и утверждения прав этой последней. Но ведь и сам факт возросшего значения совести также нуждается в объяснении. Предположение, что совесть всегда играла некую подспудную роль и, наконец, отважилась выйти на свет, меняет местами порядок событий. Произошли некие социальные изменения — изменения, затронувшие склад ума людей, а также внутренние черты характеров и внешние стороны их взаимоотношений, — вследствие чего люди перестали усматривать связь между почитанием богов (или неуважением к ним) и благополучием (или неблагополучием) всего общества. По-прежнему вера и неверие имели серьезные последствия, но теперь предполагалось, что эти последние ограничиваются временным, либо вневременным счастьем конкретных людей. Нетерпимость к иной вере и преследование ёе считались теперь столь же справедливыми, как организованное сопротивление любому преступлению; для общественного мира и процветания безбожие представляет самую опасную угрозу. Но постепенно социальные перемены сделали одной из новых функций жизни сообщества права на индивидуальную свободу совести и вероисповедания.

Вообще говоря, сама интеллектуальная жизнедеятельность переместилось из общественной сферы в частную. Конечно, данное радикальное преобразование было вызвано становлением понимания частного права как права священного и неотъемлемого; это понимание и служило его обоснованием. Но если принять такие рассуждения, то тот факт, что человечество просуществовало так долго, совершенно не подозревая о наличии этого права, покажется столь же странным, как и в случае с религиозной верой. На самом же деле представление о сознании как о сугубо частной области, в которой все, что происходит, не имеет внешних последствий, вначале родилось как результат изменений — политических и церковных — в общественном устройстве; хотя, однажды утвердившись, это представление, как и прочие убеждения, сказалось и на политике. До тех пор, пока социальная мобильность и разнородность общества не породили открытий и инноваций в области технологии и индустрии, до тех пор, пока светские задачи не стали грозными противниками церкви и государства, едва ли можно было прийти к наблюдению, согласно которому интересы общества соблюдаются лучше, если персональное суждение и свобода выбора в интеллектуальных умозаключениях получают наибольший простор. Впрочем, даже тогда терпимость в области суждений и верований оставалась в большей степени негативной. Мы согласны оставить другого в покое (в определенных границах) скорее из-за понимания того, что противоположная линия поведения принесет нам вред, а отнюдь не из-за того, что верим в социальную благотворность подобного отношения к другому. Однако, до тех пор пока понимание социальной благотворности подобного поведения не получит широкого распространения, так называемое естественное право на частное суждение останется довольно сомнительным обоснованием факта появления некоторой скромной доли терпимости. Такие феномены, как Ку-Клус-Клан и попытки через законодательство управлять развитием науки показывают, что вера в свободу мыслей до сих пор остается поверхностной.

Если я прихожу на прием к врачу, то это действо затрагивает, в первую очередь, меня и его. Оно способно повлиять на мое здоровье и на его кошелек, [профессиональный] навык и репутацию. Но такого рода профессиональная деятельность чревата столь далеко идущими последствиями, что в какой-то момент экзаменование и лицензирование людей, которые ими занимаются, становится заботой общества. Джон Смит занимается куплей-продажей недвижимости. Сделка имеет место между ним и еще каким-то человеком. Однако земля имеет для общества первостепенную важность, и частная сделка обставляется регулирующими законами; передача собственности и права на нее должны быть засвидетельствованы государственным должностным лицом в установленной законом форме. Выбор супруга и заключение брачного союза являются интимно-личным делом. Но вступление в брак есть условие появления потомков, а в них гарантия самосохранения общества. Интерес общества состоит в соблюдении формальностей, обеспечивающих законность как заключения, так и расторжения подобного союза. Одним словом, последствия любой трансакции затрагивают гораздо большее количество людей, помимо тех, кто непосредственно в ней участвует. Часто думают, что в социалистическом государстве при создании и расторжении брачного союза люди будут обходиться без участия общества. Возможно. Но возможно также, что такое государство будет проявлять больше чуткости, чем нынешнее сообщество, к последствиям союза между мужчиной и женщиной не только в том, что касается детей, но в том что касается благополучия и стабильности самого этого союза. В этом случае можно будет снять какие-то из сегодняшних ограничений, одновременно установив самые строгие правила относительно здоровья, экономического положения и психологической совместимости как предварительных условий для заключения брака.

Никто не в силах рассчитать все последствия собственных действий. Как правило, индивиду приходится ограничить свою задачу рассмотрением только, как говорится, своего собственного дела. Если бы не существовало неких общих, единых для всего сущего правил, то каждый, кто стал бы заглядывать слишком далеко в будущее, раздумывая, что может выйти из предполагаемых им действий, скоро безнадежно потерялся бы в сложнейшей путанице соображений. Даже наделенный самым широким кругозором человек имеет свою ограниченность, и если он вынужден очертить пределы своих познаний, то он очертит их кругом забот тесно связанных с ним людей. В отсутствие какого-то объективного регулирования только в воздействии на этих последних может он быть до какой-то степени уверен. То, что принято называть эгоизмом, по большей части представляет собой не более чем следствие недостатка наблюдательности и воображения. Таким образом, когда последствия деятельности касаются множества людей, и при этом оказываемое на них влияние является столь косвенным, что человек никак не может заранее предсказать, как именно это их затронет, в глазах субъекта деятельности это множество людей превращается в общество, способное вмешиваться в его дела. Дело не только в том, что в совокупности люди способны к более широкому спектру наблюдений, чем любой отдельно взятый человек. Скорее дело в том, что само общество ограничивает поток индивидуальной деятельности, направляя его определенными предписаниями, играющими роль каналов и плотин, и благодаря ему последствия деятельности становятся до известной степени предсказуемыми.

Таким образом, неправильно понимать регулирование и законы государства как «приказы» (commands). «Командная» теория общего и статусного права на самом деле представляет собой диалектическое последствие критически рассмотренных ранее теорий, которые определяют государство в терминах изначальной причинности, особенно теории, которая считает порождающей причиной государства «волю». Если государство происходит из воли, тогда воздействие государства выражается в предписаниях и запретах, которые оно накладывает на волю подданных. Впрочем, рано или поздно встает вопрос об обосновании воли, издающей приказы. Почему воля правителей должна иметь больше власти, чем воля всех остальных? Почему последние должны подчиняться? Логически напрашивается вывод, что основанием подчинения является силовое превосходство. Но этот вывод вызывает понятное желание померяться силами, чтобы выяснить, чья сила является превосходящей. На самом деле, идея силы здесь замещает идею власти. Следующий диалектический вывод состоит в том, что рассматриваемая воля есть нечто большее, чем любая частная воля или совокупность частных воль: это некая верховная «общая воля». Это заключение сделал Руссо, и под влиянием немецкой метафизики оно превратилось в догму о некой мистической трансцендентной абсолютной воле, которая, в свою очередь, не являлась синонимом одной лишь воли, ибо идентифицировалась с абсолютным разумом. Альтернативой любому из этих двух выводов может быть отказ от каузальной теории власти и признание того повсеместно присутствующего пласта действительности, осознание которого порождает у людей общность интересов и заставляет их ощутить потребность в специальных учреждениях, которые бы обслуживали эти общие интересы.

Фактически, те или иные положения закона обеспечивают условия, согласно которым люди заключают соглашения, правила, диктуемые законами. Это — те структуры, по каналам которых следует действие. Действующими силами их можно признать только в той мере, в какой являются действующей силой берега реки, заключающие бегущий поток; приказы, отдаваемые ими, также являются не более чем «приказами» берегов, направляющими поток реки. Они представляют собой действующие силы в той мере, в какой берега ограничивают течение реки, и являются приказами только в той степени, в какой берега приказывают реке, как течь. Если бы у индивидуумов не было определенных постоянных условий, при которых они приходят к соглашениям друг с другом, любое соглашение или заканчивалось бы в сумеречной зоне неопределенности или должно было бы предусматривать такое огромное количество деталей, что стало бы неуклюжим и негодным для употребления. Более того, все соглашения, настолько бы отличались друг от друга, что из одного соглашения нельзя было бы вывести ничего, что бы имело отношение к другому. Юридические правила устанавливают определенные условия, в случае выполнения которых соглашение становится контрактом. Таким образом, условия соглашения заключаются в определенные изменяемые рамки, тогда их можно обобщать и, зная о содержании одного положения конкретного договора, догадываться о содержании всех остальных его положений. Представления, согласно которым существуют определенные предписания, заставляющие заключать договора на тех или иных условиях, являются издержками теории[5]. В действительности же речь идет об установлении таких условий, только благодаря выполнению которых человек может рассчитывать на определенные последствия. При этом он действует наудачу, так как есть риск, что всю сделку сведут на нет убытки. Даже «запреты» уголовного права нет оснований рассматривать иначе. Условия устанавливаются в соответствии с последствиями, которые может вызвать их нарушение. Похожим образом мы можем установить нежелательные результаты, которые наступят, если река выйдет из берегов; так что если бы река могла предвидеть эти последствия и благодаря этому управлять своим поведением, мы могли бы метафорически отождествить берега с запретом.

Это толкование позволяет понять, почему в законах так много произвольных и случайных элементов и почему, при всей непохожести двух представленных рассуждений, они так легко отождествляют закон с разумом. Бывают много сделок, в которых главное — это то, что их последствия определяются как нечто большее, чем то, что можно вывести из того или иного внутреннего принципа. Другими словами, в определенных пределах неважно, какие результаты возникают из установленных условий, важно только чтобы последствия были достаточно определенными, чтобы их можно было предсказать. Типичным примером огромного числа правил являются правила дорожного движения. Таковы же правила, фиксирующие время захода солнца или точный час, начиная с которого злонамеренное проникновение в чужое помещение рассматривается как серьезное правонарушение. С другой стороны, юридические правила разумны, так что некоторые считают разум породившим их источником, ссылаясь на доводы Юма[6]. Люди по природе своей близоруки, и их близорукость возрастает и извращается влиянием влечений и страстей. «Закон» формулирует будущие и отдаленные последствия. Кроме того, он действует как всегда находящееся под рукой компактное средство контроля над непосредственными желаниями и интересами, которые по природе своей склонны превосходить своей силой способность разумного решения. Для человека это средство достичь того, чего иначе он мог бы достичь только с помощью своего собственного предвидения, если бы последнее было полностью разумным. Ибо юридическое правило, несмотря на то, что оно может быть установлено на основе одного-единственного акта, формулируется, применительно к неопределенному множеству других подобных актов. Оно по необходимости обобщает; оно является родовым для предсказания последствий некоторого класса актов. Если специфические признаки какого-то конкретного действия слишком сильно сказываются в формулировке правила, оно скоро будет заменено или предано забвению. Согласно этой теории, закон как «воплощенный разум» есть результат обобщения средств и способов поведения, нацеленных на то, чтобы гарантированно получать желаемое. Разум выражает функцию, а не причину. Закон разумен подобно тому, как благоразумен человек, который выбирает и устраивает условия для достижения тех целей, которые он считает желательными. Недавно один писатель, рассматривая «разум» как нечто такое, что порождает законы, писал: «С точки зрения, разума долг не перестает быть долгом оттого, что прошло время, но закон устанавливает некоторую временную границу. С точки зрения разума, нарушение не перестает быть нарушением оттого, что оно постоянно повторяется, но закон имеет тенденцию с течением времени превращать не получающие отпора нарушения в права. Время, расстояние, случай безразличны для чистого разума, но в законном порядке они играют свою роль»[7]. Но если разумность является способностью приспособления средств к последствиям, таким вещам, как время и место, следует придавать большое значение, ибо они оказывают влияние как на последствия, так и на способность их предвидеть и действовать в соответствии с ними. Ведь прекрасными примерами того типа рациональности, которую заключает в себе право, является закон о сроках давности. Только когда разум рассматривается как «чистый», как это происходит в формальной логике, приведенные случаи говорят об ограничении разума.

Третий признак организации общества в государство, признак, который также представляет критерий правильности нашей гипотезы — это то, что государство имеет дело со старыми, и потому давно устоявшимися, застывшими способами поведения. Изобретение — акт, по самому своему существу чисто индивидуальный, даже если для того, чтобы сделать нечто новое, объединяются несколько человек. Новая идея — это то, что может прийти в голову кому-то одному. Новый проект — это нечто, что зарождается в уме одного человека и осуществляется в рамках частной инициативы. Чем новее какая-то идея или план, тем более они отклоняются от того, что уже признано и нашло свое место в практике. По своей природе нововведение — это отход от обычая. Отсюда то сопротивление, которое оно обычно встречает. Мы, вне сомнения, живем в эпоху изобретений и открытий. Вообще говоря, сами нововведения стали обычаем. Нововведениям внутренне присуще воображение; его ждут. Когда нововведения предстают в виде технических приспособлений, мы склонны их приветствовать. Но зачастую они имеют и другой вид. До сих пор существует правило смотреть с подозрением и встречать враждебностью все новое, даже инструмент или предмет кухонной утвари. Потому что нововведение — это аномалия, вслед за ним всегда появляются неисчислимые отклонения от ±ого поведения, к которому мы привыкли и которое считаем «естественным». Недавно один автор ясно показал, что изобретения прокладывали себе путь коварством или приносимой ими непосредственной пользой. Если бы можно было предвидеть их эффект, их отдаленные последствия, мы могли бы смело утверждать, что в большинстве своем они были бы уничтожены как пагубные, подобно тому, как принятие многих из них откладывалось из-за смутного ощущения, что в них есть что-то кощунственное[8] Как бы там ни было, считать их изобретением государства невозможно[9]

Организованное сообщество до сих пор колеблется относительно принятия новых идей, не обладающих технической или технологической природой. Кажется, что они нарушат социальное поведение, и это действительно так, если говорить о поведении старом и привычном. Большинство людей сопротивляются тому, чтобы нарушались их привычки, и это касается привычных верований не меньше чем привычных действий. Ведь новая идея действительно нарушает принятые верования, в противном случае это не была бы новая идея. Это то же самое, дать, будто генерирование новых идей является сугубо частным делом. Практически, все, чего мы хотим от государства, выносящего свои суждения с позиций уже сложившегося положения дел, — это чтобы оно смирилось с той мыслью, что новое производится частными лицами, и обошлось бы без излишнего вмешательства в это новое. Возможно, когда-нибудь появится государство, которое возьмется производить и распространять новые идеи и новые способы мышления, но сейчас о таком государстве можно только мечтать. Когда оно появится, оно будет существовать за счет того, что новые идеи станут вопросом общей веры и гордости. Конечно, можно сказать, что и сейчас государство обеспечивает необходимые гарантии для того, чтобы частные лица могли лица эффективно заниматься открытиями и изобретениями. Но создание этих условий является побочным продуктом, посторонним по отношению к тем основаниям, на которых общество поддерживает эти условия. Такую идею легко опровергнуть, заметив, что общественное мнение менее всего склоняется к принятию того образа мысли, который склонен отражать состояние дел, не прибегая при этом к помощи технических теорий. В любом случае, абсурдно ожидать, что общество в целом — пусть даже название «государство» будет чересчур большой похвалой для него — превысит средний интеллектуальный уровень тех, из кого оно состоит.

Однако, когда какой-то способ поведения становится старым и знакомым, когда обычным делом становится использование определенного инструментария (если оно является предпосылкой осуществления других обычных целей), данный способ поведения обычно попадает в компетенцию государства. В лесу человек может протоптать свою собственную тропинку, но о больших дорогах, как правило, заботится общество. Без дорог, которыми каждый человек волен пользоваться (или не пользоваться) по своему усмотрению, люди были бы подобны странникам, потерпевшим кораблекрушение и заброшенным на необитаемый остров. Средства транспорта и связи затрагивают интересы не только тех, кто ими пользуется, но и всех тех, кто любым образом зависит от того, что именно перевозится, то есть производителей и потребителей. Возрастание возможностей легкой и быстрой связи означает, что производство начинает ориентироваться на все более отдаленные рынки и способствует преимущественному производству товаров широкого потребления. Таким образом, начинает обсуждаться вопрос, не следует ли железные дороги, как и обычные дороги, передать в управление общественных властей; в любом случае, по мере того как они приобретают важное место в ряду устоев общественной жизни, за ними устанавливается какая-то степень общественного контроля.

Тенденция относить в компетенцию государства все старое и установившееся имеет, помимо прочего, и психологическое обоснование. Привычки способствуют экономии как физической, так и интеллектуальной энергии. Они освобождают ум от необходимости каждый раз заново изыскивать средства для выполнения привычных задач, освобождая его, таким образом, для работы с новыми условиями и целями. Более того, вмешательство в хорошо установившуюся привычку вызывает чувство неловкости и антипатии. Освобождению от необходимости занимать внимание тем, что повторяется регулярно, еще более способствует эмоциональная тенденция избавляться ото всего, что вызывает беспокойство. Отсюда общая расположенность отдавать высоко стандартизованные и однородные виды деятельности официальным представителям общества. Возможно, придет время, когда станет рутиной не только управление и обслуживание железных дорог, но и существующие способы производства машин, так что люди бизнеса, вместо того чтобы протестовать против передачи их в собственность общества, станут, наоборот, настаивать на ней, что позволит им посвятить свою собственную энергию таким делам, в которых требуется большая новизна, разнообразие, в которых есть большие возможности для риска и удачи. Даже при сохранении общего режима частной собственности, они, возможно, захотели бы занимать свое время рутинными вещами не больше, чем захотели бы взять на себя заботу об общественных дорогах. Даже сейчас идея, согласно которой общество должно взять на себя машинное обеспечение производства товаров, является не столько предметом спора между чистым «индивидуализмом» и «социализмом», сколько вопросом о том, каково должно быть соотношение экспериментального и привычного, нового и постоянного; каково должно быть соотношение между тем, что имеет ценность в качестве условия других вещей, и тем, что значимо само по себе.

Четвертая черта общества отражена в идее, согласно которой дети и другие иждивенцы (такие как люди психически больные, инвалиды) должны находиться под его опекой. В любой сделке, когда стороны не равны по статусу, отношения скорее всего будут односторонними, и интересы одной из сторон пострадают. Если последствия представляются серьезными, особенно если они непоправимы, общество оказывает определенное давление с целью выровнять условия. Законодатели более охотно регулируют норму рабочего дня для детей, чем для взрослых, для женщин — чем для мужчин. В общем и целом, законодательное регулирование труда не может быть обвинено в том, что оно нарушает свободу заключения контракта; ибо когда экономические ресурсы сторон соглашения настолько не равны, что условия подлинного контракта отсутствуют; государство совершает действие по выравниванию уровней, на которых заключается сделка. Впрочем, профсоюзы часто возражают против такого «патерналистского» законодательства на том основании, что добровольное объединение рабочих, которое обеспечивает коллективное заключение соглашения, для участвующих в нем предпочтительнее, чем те действия, которые предпринимаются государством без активного участия рабочих. На том же основании покоится общее возражение против патернализма, согласно которому он относится к объектам помощи, как к детям, лишая их стимула помогать самим себе. Тем не менее, данная разница касается не принципа, согласно которому неравенство в статусе служит основанием для вмешательства общества, а только средств, при помощи которых лучше всего достичь равенства.

Что касается образования детей, то до сих пор наблюдалась постоянная тенденция считать его государственным делом, несмотря на то, что прежде всего о детях заботится семья. Но эффективное образование возможно лишь в одном периоде жизни, в детстве; и если это время упустить, последствия будут непоправимыми. Позже небрежность уже практически нельзя исправить. Поскольку же считается, что определенное воспитание и образование детей способны возыметь существенное влияние на социум, устанавливаются правила, влияющие на действия родителей в отношении своих детей, а те, кто не являются родителями, облагаются налогом на поддержание школ (вопреки Герберту Спенсеру). То же самое имеет место и с последствиями небрежного отношения к мерам предосторожности в промышленности — условия работы в этом случае вредны для здоровья и настолько серьезны, что современное общество вмешалось с целью поддерживать условия, способствующие безопасности и здоровью. Тот же принцип иллюстрирует движение за введение государственного страхования по болезни и старости. Хотя установление государством минимального размера оплаты труда до сих пор представляет собой спорный предмет, аргументы в пользу этого шага опираются на тот же самый критерий. Смысл данного довода сводится к тому, что прожиточный минимум — это вещь, имеющая настолько серьезные непрямые последствия для общества, что ее нельзя просто оставить на усмотрение сторон, непосредственно участвующих в сделке, поскольку состояние нужды может сделать одну из сторон неспособной к эффективным равноправным переговорам.

В том, что сказано выше, нет попытки установить критерии, которые следует заранее установленным образом применять для того, чтобы достичь таких-то и таких-то результатов. Мы не пытаемся предсказать, какие особые формы примет государство в будущем. Здесь мы занимались только тем, что выделяли некоторые черты, которые характеризуют действие общества в отличие от действий частных лиц. Сделки между отдельными лицами и группами приводят к появлению общества тогда, когда становятся важными их непрямые последствия — то есть такие, которые не имеют непосредственного отношения к целям сделки как таковой. При этом остается некая неясность относительно того, какой смысл вкладывается в определение «важный». Но по крайней мере мы указали на некоторые факторы, которые определяют важность последствий: к таковым относятся: далеко идущий характер последствий, как в пространстве, так и во времени; их определенный, одинаковый и постоянный характер; их непоправимость. В каждом из перечисленных случаев можно задать вопрос о степени важности, но нельзя без колебаний провести никакой четкой ясной линии, (подобно той, которую проводит на берегу откатывающий прилив), за которой возникает общество, характеризующееся столь значительными интересами, что для обслуживания их должны существовать специальные заведения или должностные лица. Таким образом пространство для дискуссии всегда остается. Границу между действиями, являющиеся уделом частной инициативы и частного управления, и теми, которые регулируются государством, каждый раз надо устанавливать экспериментально.

Как мы увидим позже, есть веские причины для того, чтобы очень по-разному проводить эту границу в разные эпохи и в разных местах. Самый факт того, что общество зависит от последствий каких-то действий и от того, как эти последствия воспринимаются, в то время как возможность превращения его в государство зависит от способности изобрести и задействовать соответствующий инструментарий, показывает, как и почему общества и политические институты сильно рознятся от эпохи к эпохе и от места к месту. Абсурдно предполагать, что какая-то априорная концепция, — с одной стороны, внутренней природы и пределов индивидуума, а с другой, государства — раз и навсегда даст искомое решение. Если же государство обладает определенной природой, как это было бы, явись оно результатом действия устойчивого внешнего фактора, или если бы у всех индивидуумов была одна и та же природа, не зависящая от того, в какие ассоциации они входят, из этого вполне логично можно было бы заключить, что сферы личной деятельности и деятельности государства разделены полностью и бесповоротно. Неспособность данной теории приносить практические результаты, является еще одним подтверждением другой теории, основной упор в которой делается на последствия деятельности.

В заключение разъясним, что именно имеется в виду под взаимоотношениями общества, правительства и государства[10]. До сих пор существовали две крайние точки зрения на эту проблему. С точки зрения одной из них государство отождествляется с правительством. С точки зрения другой говорится, что государство, само по себе обладающее необходимым существованием, формирует и использует определенные ведомства, составляющие правительство, подобно тому как человек нанимает слуг и распределяет между ними обязанности. Вторая точка зрения соответствует теории каузальных действий. Государство вызывает к существованию какая-то сила, будь то общая воля или отдельные воли индивидуумов, объединенных в сообщество. Вторая операция заключается в том, что государство избирает определенных лиц, через которых оно затем будет действовать. Эта теория помогает тем, кто придерживается представлений о том, что государству присуща сакральность. Конкретные случаи политического зла, примерами которых изобилует история, можно списать на неудачливые и коррумпированные правительства, честь же государства при этом остается незатронутой. У отождествления государства и правительства есть одно преимущество: оно позволяет замечать конкретные и наблюдаемые факты, недостатком же его является странное различие между правителями и народом. Если правительство существует само по себе и для себя, то зачем оно нужно? Откуда такая устойчивость обычаев верности и повиновения, благодаря которым оно правит?

Предложенная выше гипотеза освобождает нас от проблем, свойственных обоим этим понятиям. Общество вызывают к жизни долговременные, обширные и серьезные последствия совместной деятельности. Само по себе общество неорганизованно и бесформенно. Благодаря чиновникам и их особой власти оно становится государством. Общество, объединенное и действующее через представляющих его чиновников — это государство; не бывает государства без правительства, но не бывает государства и без общества. Чиновники сами по себе единичны, но они являются исполнителями новой, особой власти. Пользование этой властью может рассматриваться ими как их частное дело. В этом случае правление коррумпируется и становится деспотическим. Обладание властью, помимо намеренного взяточничества, использования в личных целях (для собственной выгоды или самовозвеличения) предоставляемых властью особых возможностей, чревато такими опасностями, как притупление ума и привычка к высокомерному поведению, а также приверженность классовому интересу и групповым предрассудкам. «Власть — это яд,» — замечает один из лучших — самых проницательных и опытных — политических обозревателей Вашингтона. С другой стороны, возможно и такое, что с занятием высокого поста расширяются взгляды человека, увеличивается его интерес к заботам и нуждам общества, так что в качестве должностного лица он начинает проявлять черты, не свойственные ему в частной жизни.

Но поскольку общество формирует государство только с помощью чиновников и через их действия, и поскольку занятие официального поста не способно повлечь за собой чудесных превращений его натуры, спектакль глупостей и ошибок политического поведения ничуть не должен ни удивлять, ни обескураживать нас. Однако знание фактов, порождающих весь этот спектакль, должно защитить нас от иллюзии ожидания необыкновенных результатов вследствие простого изменения политических учреждений и методов. Иногда такие изменения случаются, но их причина всегда коренится в социальных условиях, в порождении нового общества, в открытии пути к нему; государство санкционирует уже существующие силы, предоставляя им определенный канал для действия. Теории «государства как такового» как чего-то самодостаточного, воплощающего суть общей воли и разума, вызвали к жизни определенные иллюзии. Они проводят настолько четкое различие между государством как таковым и любым правительством, что с точки зрения этих теорий, даже при коррумпированном и несправедливом правительстве государство как таковое сохранит свое достоинство и благородство. Чиновники могут быть жадными, упрямыми, заносчивыми и глупыми, но все же это не затрагивает природы государства, которому они служат. Поскольку же на самом деле, общество организуется в государство при помощи правительства, государство таково, каковы его чиновники. И только в условиях постоянной бдительности и критики общественных чиновников со стороны граждан государство может сохраняться в целости и не терять своей полезности.

В свете достигнутого понимания наша дискуссия с еще большим воодушевлением возвращается к проблеме отношений между государством и социумом. Проблема отношений между индивидами и объединениями (иногда ее формулируют как отношение индивида как такового к социуму) бессмысленна. С таким же успехом можно поставить вопрос об отношении букв алфавита к алфавиту. Алфавит — это и есть буквы, а «социум» суть индивиды в их отношениях друг с другом. Вопрос о том, каким образом буквы соединяются друг с другом, конечно, важен: соединяясь, буквы образуют слова, а слова — предложения, но сами по себе, вне комбинаций, буквы не имеют ни смысла, ни значения. Я бы не сказал, что последнее утверждение буквально приложимо к индивидам, но невозможно отрицать, что единичные индивиды всегда существуют и действуют, постоянно являясь членами различных объединений. Эти виды совместного действия и их последствия оказывают существенное воздействие не только на внешние привычки единичных личностей, но и на сферу их эмоций, желаний, на процесс планирования и вынесения оценок.

Впрочем, «социум» как имя существительное относится к разряду либо абстрактных, либо собирательных понятий понятие. В конкретной жизни существуют социумы, сообщества, бесчисленное множество разнообразных видов групп, обладающих различными связями и интересами. Это могут быть банды, шайки преступников; клубы для занятий спортом, коллективы, собравшиеся для того, чтобы пообщаться или поесть вместе; научные и профессиональные организации, политические партии и образующиеся в их рамках организации; семьи; религиозные деноминации, партнерские группы и корпорации в бизнесе — и так далее, список бесконечен. Организации могут быть локальными, национальными и транснациональными. Поскольку же не существует никакой отдельной вещи, которую можно было бы назвать социумом, а есть лишь множество хаотично пересекающихся вещей, не существует и однозначно одобрительного смысла, в котором бы употребляли термин «социум». Некоторые виды социума в основном заслуживают одобрения, другие — осуждения, в зависимости от того, какими последствиями чревато участие в данном социуме для характера и поведения его членов, а также от тех более отдаленных последствий, которые может иметь тот или иной социум для его окружения. Социумы, как и все, что имеет отношение к человеку, обладают смешанным качеством и требуют конкретного и критичного подхода к себе. Та или иная степень «социализации» — то есть, обусловленного участием в совместной с другими деятельности изменения желаний, верований и вида трудовой деятельности — неизбежна. Но социализация — это процесс, одинаково затрагивающий как легкомысленных, распутных, фанатичных, узколобых и преступных личностей, так и компетентных исследователей, эрудированных ученых, вдохновенных художников и хороших соседей.

Если вести речь только о достижении желаемых результатов, то нет оснований приписывать государству все те ценности, что создаются и подтверждаются совместной деятельностью людей. Однако, та же безудержная тяга разума к генерализации и концептуализации, что привела к появлению монистической концепции социума, выразилась и в том, что разум не удовлетворился подобным гипостазированием «социума» и произвел на свет преувеличенно идеализированное «государство как таковое». Одна философская школа имеет обыкновение приписывать государству практически все ценности, которые только способны произвести на свет любые типы человеческих объединений. Естественным результатом такого отношения к государству является превращение его в нечто, не подлежащее критике. В этом случае бунт против государства оказывается непростительным социальным грехом. Иногда обожествление государства диктуется особой потребностью эпохи, как, например, в случае Спинозы и Гегеля. Иногда источником его является изначальная вера в универсальную волю и разум с вытекающей из этого потребностью найти какие-то эмпирические феномены, которые можно было бы отождествить с воплощениями данного абсолютного духа. Затем, в результате замыкания логической цепи, сами эти воплощения начинают рассматриваться как доказательство существования абсолютного духа. Окончательный вывод нашего анализа таков: государство — это особая, вторичная форма ассоциации, обладающая определенными задачами и определенными органами, предназначенными для выполнения этих задач.

Верно, что большинство государств, появившись на свет, начинают оказывать воздействие на первоначальные социальные группы. В случае, если государство являет собой благо, если чиновники оказываются истинными слугами общества, его интересов, названное обратное воздействие имеет большое значение. Благодаря ему ассоциации, существование которых желательно для общества, становятся сильнее и слаженнее; косвенным образом это приводит к прояснению их целей и образа действий. Подобное обратное воздействие накладывает ограничения на те объединения людей, которые являются несправедливыми, что ухудшает перспективы их выживания в будущем. Указанными действиями государство создает наиболее свободные и безопасные условия для деятельности отдельно взятых членов наиболее желательных ассоциаций; осуществление этой деятельности предоставляет индивидам — членам тех объединений, которые являются желательными, большую свободу и защищенность; таким образом, эти последние освобождаются от необходимости индивидуального противодействия помехам, которое — будь они вынуждены бороться с ними один на одни, — поглотило бы все их силы. Это позволяет каждому члену социума с разумной долей вероятности прогнозировать будущие действия других, что облегчит им задачу налаживания взаимовыгодной кооперации. Благодаря этому, возникает атмосфера уважения к другим, и к их индивидуальности. Государство является благом в той мере, в какой оно освобождает индивидов от бесполезной траты сил на борьбу со злом и ненужные конфликты, дает индивидам позитивную уверенность и поддерживает их начинания. Это — неоценимая услуга индивидам, поэтому не следует недооценивать историческую роль государства в преобразованиях групповой и персональной деятельности.

Но признание возможностей государства не дает законных оснований для однозначного отнесения всех и всяческих ассоциаций в компетенцию государства, как не дает оно оснований и для того, чтобы причислить все социальные ценности к разряду ценностей политических. Под универсальностью государства понимается только то, что официальные представители общества (включая, разумеется, и законодателей), могут формулировать условия функционирования любой формы ассоциации; всеобъемлющим государство является только по характеру его воздействия на деятельность ассоциаций. Война, подобно землетрясению, может «охватить» своими последствиями все, что находится на территории военных действий, но речь здесь идет о том, что всеохватной война явилась только по своим последствиями, а это не имеет отношения к внутренней сущности войны и к правовым отношениям. Полезный закон, подобно условиям общего экономического процветания, может благоприятно повлиять на все интересы в каком-то определенном регионе, но его нельзя рассматривать в качестве некоего целого, а объекты воздействия данного закона — в качестве элементов данного целого. Аналогичным образом, положительные результаты деятельности общества, повышающего степень свободы этого общества, не могут служить основанием для безоглядной идеализации государств, в результате которых они ставятся выше любого другого вида ассоциации. Ибо деятельность государства часто наносит вред этим последним. Одним из основных занятий государства всегда было ведение войны и подавление инакомыслящих меньшинств. Кроме того, даже когда деятельность государств никому не наносит ущерба, она исходит из ценностей, принадлежащих к числу неполитических форм совместной жизни, и эти-то формы распространяются и навязываются обществом через своих агентов.

Развиваемая нами гипотеза имеет очевидные точки соприкосновения с тем, что принято называть плюралистической концепцией государства. Однако имеется одно заметное отличие. Наша доктрина плюрализма форм являет собой констатацию того факта, что социальные группы бывают самыми разными — хорошими, плохими и нейтральными. Эта доктрина не приписывает деятельности государства какие-либо внутренние ограничения. Она не утверждает, будто функция государства сводится к улаживанию конфликтов между другими группами, как если бы каждая из групп имела четко очерченный круг характерных только для нее действий. Если бы это было так, государство было бы только посредником, предотвращающим и устраняющим тот вред, который одна группа причиняет другой. Что же касается любых обобщающих выводов и предположений о том, как далеко может простираться деятельность государства, то по отношению к ним наша гипотеза нейтральна. В ней не имеется указаний на какое бы то ни было конкретное государственное устройство как форму общественного действия. Иногда последствия совместного поведения некоторых людей способны обусловить зарождение нового общественного интереса, реализовать который можно только путем создания условий, предполагающих изрядную перестройку самой группы. Непогрешимость присуща государству ничуть не меньше, чем церкви, профсоюзу, бизнес-корпорации или институту семьи. Их ценность также следует определять по их последствиям. Последствия же меняются в зависимости от конкретных условий; так что в один период отмечается большая активность государства, а в другой — бездействие его и расцвет laissez-faire. Подобно тому, как в зависимости от конкретных обстоятельств изменяются общества и государство, изменяются и те конкретные функции, которые надлежит выполнять государству. Невозможно сформулировать никаких основополагающих универсальных положений, способных служить основанием для ограничения, либо расширения функций государства. Масштаб этих действий следует критически определять опытным путем в каждом конкретном случае.

Глава III. Демократическое государство

Отдельные личности являются субъектами деятельности — как умственной, моральной, так и всякой вообще. Личности подвержены всевозможным социальным воздействиям, оказывающим определяющее влияние на то, о чем они могут думать, что планировать, что выбирать. Только в сознании личности и в ее поступках конфликт разнонаправленных социальных влияний приобретает свой завершенный вид, являясь ей как некая единая проблема. С рождением общества данный закон не утрачивает силы. Ибо только через посредство личностей общество приходит к тем или иным решениям, формулирует условия их выполнения и воплощает их в жизнь. Личности — это агенты общества, они его представляют, общество же действует только через них. В странах, подобных нашей, принято утверждать, что законодательная и исполнительная власть избирается обществом. Это можно понять в том смысле, будто именно общество и является действующим агентом. На деле же речь идет об отдельных мужчинах и женщинах, пользующихся принадлежащим им избирательным правом; в данном случае общество есть понятие собирательное, обозначающее совокупность личностей, каждая из которых голосует как некая анонимная единица. Между тем, в качестве гражданина, обладающего избирательным правом, каждая из этих личностей является агентом общества. В своих волеизъявлениях он — такой же представитель интересов общества, как сенатор или шериф. То, как он голосует, может быть отражением его своекорыстной надежды обогатиться путем избрания определенного человека или путем принятия какого-то из предложенных законов. Иными словами, он может и не оправдать представлений о нем как выразителе определенных интересов. Но и в этом отношении он не отличается от тех из официально избранных представителей общества, которые, как выяснилось, также предали доверенные им интересы, не став честными выразителями таковых.

Иными словами, любой агент общества — независимо от того, представляет ли он его в качестве избирателя или в качестве государственного чиновника — выступает в двойственной роли. Это обстоятельство являет собой самую серьезную проблему правления. Обычно, говоря о типах правления, мы противопоставляем представительные формы всем иным, которые таковыми не являются. Согласно же нашей гипотезе, представительными являются все типы правления — в той мере, в какой они готовы выражать интересы общества, простирающиеся на деятельность индивидов и групп. Однако, здесь нет никакого противоречия. Ибо правлением занимаются такие же люди, и ничто человеческое им не чуждо. У них тоже есть частные интересы и интересы конкретных групп, интересы той семьи, той группировки или того класса, к которому принадлежат они сами. Редко когда личность достигает полного отождествления с выполняемой ею политической функцией. Лучшее, на что способно большинство людей — это сделать заботу об общем благе доминирующей надо всеми остальными своими устремлениями. «Представительным» обычно называют такой тип правления, при котором подобное доминирование сознательно обеспечивается соответствующей организацией общества. Присущая каждому официальному лицу двойственность [интересов] ведет к возникновению внутриличностного конфликта между, с одной стороны, истинно политическими целями и действиями, а с другой — теми, что заложены в его неполитических ролях. Когда общество принимает специальные меры с целью минимизации этого конфликта и обеспечения такого положения, при котором представительные функции преобладают над частными, возникающие в результате политические учреждения получают название представительных институтов.

Можно сказать, что до недавнего времени общества не сознавали, что являются обществами, так что говорить о том, что они «самоорганизовались» с целью достижения своих интересов и их защиты, нелепо. Следовательно, государства возникли недавно. Ведь факты однозначно свидетельствуют против того предположения, что государства суть исторически древние образования — правда, это при условии, если мы будем придерживаться строгого и четкого концептуального определения государства. Но наше определение исходит из выполняемой государством функции, а не из его неизменной сущности или структурной природы. Говорить в этой связи о том, какие из стран и народов являются государствами, а какие нет, значит, в той или иной степени, играть словами. Действительное значение имеет здесь признание наличия фактов, обусловливающих существенные отличия одной формы государства от другой. Данное возражение имеет целью подчеркнуть один в высшей степени значительный факт (независимо от того, произносится ли при этом само слово «государство» или нет): дело в том, что в на протяжении длительных временных отрезков роль слуг общества оставалась для правителей чем-то несущественным по сравнению с прочими целями, для реализации коих те использовали принадлежащую им власть. Существовал механизм правления, но использовался он в целях, строго говоря, неполитических — для сознательного утверждения династических интересов. Это подводит нас к первостепенной проблеме общества — проблеме достижения им такого признания, которое позволило бы ему осуществлять отбор своих официальных представителей и определять их права и обязанности. Рассмотрение данной проблемы подводит нас, как мы увидим ниже, к обсуждению темы демократического государства.

В общеисторической перспективе отбор правителей и наделение их определенными полномочиями выступает как политически случайное дело. Те или иные личности выдвигались на роль судей, исполнителей и администраторов по причинам, не зависящим от их способности служить интересам общества. Выдающееся значение некоторых греческих античных государств, а также существовавшей в Китае системы экзаменовки [государственных чиновников] связано именно с тем, что они явились исключением из данного правила. История свидетельствует о том, что, как правило, личности становились правителями благодаря привилегиям или занимаемому положению, и ни то, ни другое не было связано с общественной значимостью выполняемых ими ролей. Если мы намерены и далее пользоваться понятием общества, то обязаны признать как нечто само собой разумеющееся тот факт, что обоснованием пригодности некоторых личностей к роли правителей являлось что угодно только не политические соображения. Так, во многих обществах старейшины-мужчины получали бразды правления исключительно благодаря своему преклонному возрасту. Геронтократия — факт столь же известный, сколь и широко распространенный. Несомненно, подобная практика основывалась на предположении, что солидный возраст гарантирует знание традиций группы и зрелость опыта, но едва ли можно утверждать, что, предоставляя старейшинам монополию на власть, данным предположением руководствовались сознательно. Скорее, данная практика сохранялась ipso facto, как нечто издревле заведенное. Действовал принцип инерции, принцип наименьшего сопротивления и наименьшего действия. Для того чтобы обладать политическими полномочиями достаточно было просто чем-то выделяться среди окружающих — пусть даже длинной седой бородой.

Одним из не относящихся к делу факторов, служившим критерием наделения властью определенных личностей, являлись их ратные подвиги. Неизвестно, действительно ли «истинными матерями городов были военные лагеря», неизвестно, прав ли был Герберт Спенсер, утверждавший, что предшественником всякого правления было командование, осуществляемое военачальниками на войне — ясно лишь то, что именно способность одерживать военные победы позволяла считать, что данный человек предназначен для управления также и гражданскими делами своего сообщества. Нет нужды доказывать, что данные посты требуют от личности совершенно разных талантов и что преуспевание в одном качестве вовсе не гарантирует успеха в другом. Но факт остается фактом. Для того чтобы убедиться в повсеместности такого положения вещей, не обязательно даже обращаться к истории античных государств. Государства, называемые демократическими, демонстрируют ту же тенденцию, полагая, что победоносный генерал чуть ли не самими небесами предназначен для занятий политикой. Разум должен был бы учить нас тому, что даже в среде самих политиков те, кому лучше других удается настроить гражданское население на участие в войне, именно в силу подобных склонностей оказываются непригодными для должностей, цель которых — обеспечение справедливого и прочного мира. Вместе с тем, Версальский договор показывает, как трудно происходит смена находящихся у власти личностей — даже при радикальном изменении ситуации, порождающем потребность в личностях с иным кругозором и иными интересами. Обычно же власть доверяют тем, у кого она уже есть. Природе человеческой свойственно идти по линии наименьшего сопротивления, поэтому, когда возникает нужда в выдвижении выдающейся личности на роль лидера в гражданской сфере, люди останавливают свой выбор на тех, кто уже и так выдвинулся — не важно по какой причине.

Помимо старейшин и воинов, готовых правителей — людей, самой судьбой предопределенных к тому, чтобы управлять другими — обычно искали среди целителей и священников. В условиях, когда благосостоянию сообщества что-то угрожает, когда его благосостояние зависит от благосклонности сверхъестественных сил, наиболее пригодными для управления государствами считаются люди, обученные отвращать от общества гнев и зависть богов и заручаться их благорасположением. Однако, способность дожить до старости, умение одерживать военные победы, владение оккультными науками — все это имело первостепенное значение лишь на этапе становления политических режимов. В конечном же счете, главную роль играл династический фактор. Beati possidentes[11]. Семья, выходцем из которой является тот или иной правитель, благодаря этому приобретает особое положение, становясь носителем высшей власти. А превосходство в статусе легко принимается за личное превосходство. Семья, правившая на протяжении достаточно многих поколений (благодаря чему ее прежние занятия стерлись из памяти людей или превратились в легенду), ex officio[12] вправе рассчитывать на Божье благоволение. Сопутствующие правлению пышность, богатство и власть не нуждаются в оправдании. Они не только украшают правление, придают ему более достойный облик, но и являются символами особой значимости власть имущих. То, что появилось волей случая, закрепляется затем при помощи обычаев; установившаяся власть умеет достичь легитимности. Заключение союзов с другими обладающими властью семействами как внутри страны, так и за ее пределами, обладание крупными земельными владениями, окружение себя придворными, получение доступа к государственным закромам и множество других вещей, не имеющих ничего общего с отстаиванием общественных интересов — все это упрочивает положение династии и, в то же время, делает политические должности средством достижения ее собственных частных целей.

Дополнительную сложность составляет тот факт, что присущие правителям слава, богатство и власть становятся предметом вожделения многих, порождая стремление отвоевать для себя кресло правителя и воспользоваться этим завоеванием в личных корыстных целях. Причины, побуждающие людей к занятию блестящего положения в любой области, с особой силой действуют там, где речь идет о власти правителя. Иными словами, централизация и богатство функций, привлекаемых для обслуживания интересов общества, подвергает государственных чиновников соблазну воспользоваться данными ресурсами в собственных целях. Вся история человечества свидетельствует о том, как трудно бывает человеческому существу постоянно помнить о том, во имя чего был он облечен властью и великолепием; об этом говорит та легкость, с какой правители обращают весь этот антураж на пользу своему классу и себе лично. Но если бы все дело сводилось к нечестности как таковой или главным образом к нечестности, проблема была бы гораздо проще. Между тем, основную роль здесь играют такие факторы, как склонность облегчать задачу управления следованием шаблону, сложность определения истинных потребностей общества, блеск, окружающий облеченную властью личность, стремление к достижению быстрых и ощутимых результатов. От социалистов, справедливо возмущенных существующим экономическим режимом, часто приходится слышать, что «промышленность следует изъять и частных рук». Намерения их понятны: они хотят, чтобы стремление к получению частной прибыли перестало господствовать над промышленностью, коей следует функционировать в интересах производителей и потребителей, данные интересы не должны превращаться в нечто второстепенное по сравнению с выгодой, извлекаемой из производства финансистами и держателями акций. Но хочется спросить: задавались ли те, кто так рьяно выступает с подобными заявлениями, вопросом о том, в чьи же руки должна в таком случае перейти промышленность? В руки общества? Но, увы, у общества нет никаких других рук, кроме рук конкретных людей. Суть проблемы заключается в том, как бы преобразовать поведение владельцев промышленности таким образом, чтобы они переориентировали промышленность на социальные цели. Никакое колдовство не поможет нам достичь подобного результата. Те же причины, что заставляют людей ставить концентрированную политическую власть на службу частным интересам, будут и впредь заставлять их использовать концентрированную экономическую власть в чуждых обществу целях. Но это не означает, что данная проблема неразрешима. Это лишь позволяет указать на существо проблемы, не зависящее от ее замаскированных обличий. Учитывая, что агенты общества характеризуются двойственностью интересов и способностей, какие условия и какие технические приемы необходимы для того, чтобы превратить выполняемые ими общественные и политические роли в точку приложения всей присущей им интуиции, лояльности и энергии?

Эти тривиальные рассуждения призваны служить здесь фоном для рассмотрения проблем и перспектив демократического правления. Социальное и моральное значение некоторых из этих проблем настолько велико, что они просто несоразмерны затронутой здесь частной теме. Но есть у них и отчетливо политический аспект, предполагающий рассмотрение способа правления, конкретной практики отбора чиновников и регулирования поведения их как официальных лиц. Из многих имеющихся смыслов демократии данный ее смысл не способен вызвать особого энтузиазма; это сравнительно частная ее сторона. Но она содержит в себе почти все из того, что имеет отношение к политической демократии. Итак, теория и практика отбора чиновников, составляющие основное содержание политической демократии, сложились на фоне вышеупомянутых рассуждений. Они представляют собой, в первую очередь, попытку противодействия силам, в значительной мере определяющим то положение, при котором правление находится во власти случайных, посторонних факторов; а во вторую очередь — попытку противодействия тенденции ставить политическую власть на службу частным, а не общественным целям. Рассматривать демократическое движение в целом отдельно от этого исторического фона значит упустить из виду главное в нем и оказаться без каких бы то ни было средств осуществления его разумной критики. Занимая подчеркнуто историческую точку зрения, мы не преуменьшаем тем самым важные и даже первостепенные для демократии притязания на роль этического и социального идеала. Мы лишь сужаем тему обсуждения, дабы избежать «наибольшего из зол» — смешения того, что смешению не подлежит.

Демократия — если рассматривать ее как некую тенденцию, обнаружимую в целой череде движений и за последние полтора столетия оставившую свой отпечаток на формах правления почти во всех частях земного шара — в этом понимании демократия представляет собой сложное явление. Ныне имеет хождение легенда, будто данное движение выросло из какой-то одной отчетливой идеи и далее на едином дыхании развивалось в направлении некоего предуготованного ей конца — будь то триумф победы или фатальность катастрофы. В столь простом и незамутненном виде данный миф, пожалуй, встретишь нечасто. Но нечто похожее на это можно обнаружить везде, где люди либо восхваляют, либо проклинают демократическое правление абсолютно, то есть вне сравнения его с альтернативными государственными устройствами. Даже наименее спонтанные и наиболее тщательно спланированные политические формы не являются воплощением абсолютного и безусловного добра. Они являют собой результат выбора из комплекса соперничающих между собой сил некой конкретной возможности, которая, как кажется, способна реализовать максимум добра ценой минимального зла.

Помимо всего прочего, названное утверждение является огромным упрощением. Политические формы не возникают каким-то одним способом. В своем законченном виде величайшие изменения представляют собой не что иное как результат длинной череды адаптаций и приспособительных действий, предпринимаемых в ответ на каждое частное изменение ситуации. Оглядываясь назад, можно выделить некую тенденцию, составленную из более или менее устойчивых, единых в своей направленности изменений. Но повторим, приписывание этого единообразия результатов (которое всегда можно преувеличить) действию какой-то единой силы или единого принципа является чистой воды мифологией. Политическая демократия возникла в виде некоего совокупного результата огромного множества ответных приспособлений к бесчисленным ситуациям, ни одна из которых не была похожа на другую — и, тем не менее, все они привели к единому результату. Кроме того, подобное демократическое слияние не являлось результатом действия чисто политических сил или организаций. В еще меньшей степени можно считать демократию продуктом самой демократии как некоего прирожденного стремления, некой имманентной идеи. Умеренное обобщение, благодаря которому единство демократического движения видится как результат объединяющих всех нас попыток избавления от зол, полученных в наследство от прежних политических институтов, позволяет представить демократию как постепенное продвижение вперед, каждый шаг которого, характеризующийся непредсказуемостью конечного результата, чаще всего предпринимается под непосредственным влиянием целого ряда разнообразных импульсов и лозунгов.

Еще важнее осознать, что условия, породившие данные попытки избавления от зол, а значит и возможность преодоления этих зол, изначально носили неполитический характер. Ибо речь идет о весьма давнем зле, так что при любом рассмотрении демократического движения должны возникнуть два вопроса: почему попытки улучшения не предпринимались раньше и почему, будучи предприняты, они оказались облечены именно в эту конкретную форму? Ответы на оба эти вопроса следует искать в особенностях религиозных, научных и экономических изменений, в конечном счете оказавших воздействие и на сферу политики, хотя сами они изначально были неполитическими, лишенными какого бы то ни было демократического смысла. По мере развития демократического движения возникали глобальные вопросы и всеохватывающие идеи и идеалы. Но само это движение было порождено не теориями, рассматривающими природу индивида и его права, свободу и авторитет, прогресс и порядок, свободу и закон, общее благо и общую волю, а также демократию как таковую. Теории явились отображением этого движения в мышлении; появившись же на свет, они также вступили в игру и дали практический результат.

Мы уже подчеркнули, что процесс развития политической демократии представляет собой слияние огромного числа социальных движений, ни одно из которых не обязано своим появлением, либо своей мотивацией ни демократическим идеалам, ни ориентацией на некий запланированный исход. Данный факт показывает всю неуместность как восхвалений демократии, так и посылаемых в ее адрес проклятий, коль скоро в основе тех и других лежат концептуальные интерпретации демократии — ведь как истинные, так и ложные, как хорошие, так и плохие из этих интерпретаций суть не причины фактов, а лишь их отражения в мысли. Как бы там ни было, сложность включенных в этот процесс исторических событий заставляет — даже если бы я был достаточно компетентен в данном вопросе — отмести всякую мысль о воспроизведении их в настоящем исследовании. Однако, следует сделать два общих и очевидных замечания. Порожденные мятежом против устоявшихся форм правления и государства, события, вылившиеся в конечном счете в появление демократических политических форм, несли на себе глубокий отпечаток страха перед правительством и подогревались желанием уменьшить этот страх до минимума и ограничить тем самым причиняемое им зло.

Так как устоявшиеся политические формы были связаны с другими [наличными] институтами, особенно церковными, а также со всем объемом традиций и унаследованных от предков верований, они также подверглись атаке. Это порождало ситуацию, при которой любые, даже позитивные, на первый взгляд, утверждения, служившие средствами интеллектуального самовыражения данного движения, приобретали негативный смысл. Свобода становилась некоей самоцелью, хотя на деле она означала освобождение от угнетения и от традиций. Поскольку же существовала настоятельная потребность в выработке интеллектуального обоснования данного бунтарского движения, а источником авторитета являлись в ту пору наличные общественные институты, естественной реакцией на это явились апелляции к некоему неотчуждаемому священному авторитету, которым, как утверждалось, обладал каждый из протестующих индивидов. Так был рожден индивидуализм — теория, наделившая отдельных личностей, рассматриваемых изолированно ото всех ассоциаций (кроме тех, которые добровольно создали они сами для осуществления собственных целей) некими прирожденными или естественными правами. Бунт против старых, обременительных для индивида ассоциаций получил свое интеллектуальное отражение в учении о независимости его ото всех и всяческих ассоциаций.

Таким образом, практическое движение за ограничение полномочий правительства стало ассоциироваться — например, в философии Джона Локка, обладавшей в ту пору большим влиянием — с доктриной, согласно которой основанием и оправданием данного ограничения полномочий являются существовавшие еще до всяческих правительств некие неотъемлемые, неполитические по своей сути права индивида. Отсюда оставался всего лишь один шаг до вывода о том, что единственной целью любого правления является защита тех прав, которыми от рождения наделены индивиды. Американская революция, представлявшая собой бунт против наличного правительства, естественно, восприняла и развила эти идеи, идеологически приспособив их к осуществляемой в процессе данной революции попытке завоевания независимости колоний. Все это позволяет с легкостью представить себе те условия, при которых бунт против наличных форм правления получил теоретическое оформление в положении о правах групп, в утверждении права на существование неполитических ассоциаций. В апелляции же к индивиду как независимому и самостоятельному существу не было никакой логической необходимости. С точки зрения абстрактной логики, достаточно было бы ограничиться утверждением о неправомерности покушения государства на некие неотъемлемые права групп. В этом случае, знаменитой антитезы современности «индивидуальное — социальное» просто не существовало бы, как не существовало бы и порожденной ею проблемы примирения первого со вторым. Вся проблема свелась бы тогда к определению характера взаимоотношений между неполитическими группами и союзом политических сил. Но как мы уже отметили, данное неприемлемое государство традиционно было тесно связано с другими ассоциациями — церковными (а через них и с семейными) и экономическими, такими как гильдии и корпорации, а благодаря своему клерикальному характеру — даже с научно-исследовательскими объединениями и образовательными институтами. Простейшим способом освободиться ото всего этого был возврат к «голому» индивиду, объявление любых ассоциаций чуждыми его природе и враждебными его правам — за исключением тех случаев, когда они являлись порождением его собственного добровольного выбора и способствовали осуществлению его личных целей.

Лучшим свидетельством масштабности данного движения явился тот факт, что философские теории познания так же апеллировали к личности, к я (отождествляя индивидуальное сознание с разумом в целом), как апеллировала к естественному индивиду политическая теория, видящая в нем последнюю инстанцию любых своих суждений. В этом были едины (при всех их расхождениях по ряду других вопросов) школы Локка и Декарта, спорящие лишь о том, что следует считать основой основ — чувственность индивида или его рациональную природу. Из философии данная идея перешла в психологию, превратив ее в интроспективное и интровертированное рассмотрение изолированного и конечного индивидуального сознания. С этой поры индивидуализм в морали и в политике получает возможность говорить о «научном» обосновании собственных положений и пользоваться при этом современной ему психологической терминологией — хотя на деле психология, на которую ссылался индивидуализм, была не чем иным, как его же собственным порождением.

Свое классическое выражение данное «индивидуалистическое» движение обретает в великих свершениях французской революции, одним ударом разделавшейся со всеми видами ассоциаций, благодаря чему в теории индивид оказался оставленный «голым» один на один с государством. Однако, вряд ли бы ей удалось совершить нечто подобное, если бы не присутствие еще одного фактора, о котором следует сказать особо. Благодаря изобретению и применению новых механических приспособлений — например, линзы — стало возможным зарождение нового научного движения, поставившего в центр внимания инструменты, подобные рычагу и маятнику, — приспособления, применявшиеся человечеством уже давно, но никем до той поры не рассматривавшиеся в качестве отправных точек научной теории. Как предсказывал Бэкон, данное новое направление исследований дало жизнь великим экономическим преобразованиям. Оно сполна воздало должное инструментам, подведя человечество к изобретению машин. Механизация производства и коммерции обновила и социальные условия жизни, породив у индивида новые потребности и открыв перед ним новые возможности. Но существовавшие политико-правовые реалии мешали этим новым тенденциям заявить о себе в полную силу. Во всех областях жизни сказывалось влияние правовых ограничений на повсеместное стремление индивидов воспользоваться с пользой для себя новыми экономическими возможностями: тогдашнее законодательство служило тормозом свободному развитию производства и обмена. Устоявшаяся система взаимоотношений государств, интеллектуальным выражением которой являлась теория меркантилизма (опровержению этой последней было посвящено исследование Адама Смита «[Истинное] богатство наций»), препятствовала развитию международной торговли, а эти ограничения, в свою очередь, замедляли развитие промышленности внутри страны. Здесь действовала целая сеть унаследованных от феодализма запретов. Цены на труд и основные товары устанавливались не путем рыночного торга, а назначалась решением мировых судей. Развитие промышленности тормозилось наличием законов, регулирующих право выбора индивидами той или иной профессии, право поступления в подмастерья, а также миграции рабочих с одного места на другое и т. п.

Таким образом, страх перед правительством и — вызванное осознанием его враждебности развитию новых возможностей производства и распределения товаров и услуг — стремление ограничить сферу его деятельности получили новое мощное подтверждение. Возможно, влиятельность нового экономического движения только возрастала от того, что оно действовало не от лица индивида и его неотъемлемых прав, а выступало от имени самой природы. Экономические «законы» (устанавливающие, что труд обусловливается естественными потребностями и является средством создания богатства; предписывающие воздержание в настоящем ради будущих удовольствий — воздержание, ведущее к накоплению капитала, который, в свою очередь, служит дальнейшему увеличению богатства), свободная конкуренция и обмен, известные как законы предложения и спроса — все это «естественные» законы. Их противопоставляли законам политики как чему-то искусственному, как творению человека. Из традиционных понятий наименьшие сомнения вызывало представление о природе, благодаря чему природа и стала чем-то таким, к чему было принято постоянно взывать. Между тем, прежнее метафизические понятие естественного закона было преобразовано в экономическую концепцию; законы природы, преломившись сквозь призму человеческого естества, регулировали производство и обмен товарами и услугами; причем наибольшее социальное процветание и прогресс обеспечивался ими именно тогда, когда удавалось оградить их от вмешательства всех искусственных, то есть политических факторов. Мнение большинства не особо щепетильно в том, что касается соблюдения логической непротиворечивости. Экономическая теория laissez-faire, основанная на вере в благотворность действия естественных законов, ответственных за поддержание гармонии между личной прибылью и благом общества, с легкостью была превращена в составную часть учения о естественных правах. Практический смысл их был одним и тем же, наличие же логического соответствия между тем и другим никого не интересовало. Поэтому протест, исходящий от школы утилитаризма, поддерживавшей экономическую теорию естественного закона в экономике, но выступавшей против теорий естественного права, не помешал широкой общественности считать первое и второе двумя сторонами единого целого.