Жаннет
Долгое молчание.
— Это правда.
Правда, что моя душа болит смертельно; я в тоске; никогда бы не поверила, что душа моя будет так сильно болеть, умирая.
Все, кого я любила, вышли из меня.
Сестра Жервеза
— Даже Бог. Это и есть — все.
Жаннет
— Все, кого я любила, вышли из меня.
Сестра Жервеза
— Это и есть проклятие; это и есть погибель.
[О безмерный вопль]
Сестра Жервеза
— Как все маленькие дети, Он играл с фигурками.
Вопль, что звучит еще надо всем человечеством; Вопль, от которого вздрогнула Церковь воюющая; В котором и страдание ужаснулось самого себя; Которым Церковь торжествующая испытала свое торжество; Вопль, что звучит в сердце всех людей; Вопль, что звучит в сердце всех христиан; О безмерный вопль, вечный и неотменимый. Крик, словно Бог согрешил, как мы; Словно Сам Бог отчаялся; О безмерный вопль, вечный и неотменимый. Словно Сам Бог согрешил, как мы Величайшим грехом. Грехом отчаяния. Грех отчаяния. Больше, чем двое разбойников, висевших у Него по сторонам; Которые выли до самой смерти, как тощие псы. Разбойники выли просто как воют люди; Разбойники кричали просто криком человеческой смерти; Они брызгали просто человеческой слюной: Только Праведник издал вечный вопль. Но почему? Что такое с Ним было? Разбойники издавали просто человеческий вопль; Ведь они знали только человеческую тоску; Они испытали только человеческую тоску. Он один мог издать сверхчеловеческий вопль; Он один тогда знал эту сверхчеловеческую тоску. И потому разбойники издали всего лишь тот крик, что угас в ночи. А Он издал крик, что будет звучать всегда, всегда вовеки, крик, что не угаснет вовеки никогда. Ни в какой ночи. Ни в какой ночи времени и вечности. Ведь разбойник слева и разбойник справа Ощущали только гвозди в ладонях. Что Ему сила римского копья; Что Ему сила гвоздей и молотка; Отверстие от гвоздей, отверстие от копья; Что Ему гвозди в ладонях; Отверстие от гвоздей в обеих Его ладонях; Его горло саднило. Жгло Его. Его палило. Его раздирало. Горло, пересохшее и жаждущее. Его сухая глотка. Жаждущая глотка. Левая рука жгла Его. И правая рука. Потому что Его левая рука была пронзена. И правая рука. И Его левая нога была пронзена. И правая нога. Все Его четыре конечности. И ребра жгли Его. Его пронзенные ребра. Его пронзенное сердце. И сердце жгло Его. Сердце, снедаемое любовью. Сердце, пожираемое любовью. [И все шло хорошо до того дня, когда…]
Он был хорошим ремесленником. Хорошим плотником. И сыном Он был хорошим. Хорошим сыном для Своей матери Марии. Разумный ребенок. Очень кроткий. Очень смирный. Очень послушный отцу и матери. Ребенок. Такого хотели бы иметь все родители. Хороший сын для Своего отца Иосифа. Для Своего отца — кормильца Иосифа. Старого плотника. Мастера — плотника. И для Своего Отца Он тоже был хорошим сыном. Для Своего Отца, сущего на небесах. И для своих маленьких друзей Он был хорошим товарищем. Хорошим товарищем в ученье. Хорошим товарищем в игре. С ним было хорошо играть. Хорошим товарищем в мастерской. Хорошим товарищем в работе. Среди всех других работников. Плотников. Для всех других работников. Плотников. И бедняком Он был хорошим. И хорошим гражданином. Он был хорошим сыном для Своего отца и матери. До того дня, как начал исполнять свое служение. Свое предназначение. Хороший сын для Своей матери Марии. До того дня, когда Он начал Свое служение. Хороший сын для Своего отца Иосифа. До того дня, когда Он начал Свое служение. И общем, все шло хорошо. До того дня, когда Он начал Свое служение. Его любили вокруг. Все его очень любили. До того дня, когда Он начал Свое служение. Товарищи, друзья, соработники, власти, Граждане, Отец и мать Считали, что все очень хорошо. До того дня, когда Он начал Свое служение. Товарищи считали Его хорошим товарищем. Друзья — хорошим другом. Плотники — хорошим плотником. Не гордым. Граждане считали Его хорошим гражданином. Равные — хорошим равным. До того дня, когда Он начал Свое служение. Граждане считали Его хорошим гражданином. До того дня, когда Он начал Свою миссию. До того дня, когда открылось, что у Него другое гражданство. Что Он основатель, что Он гражданин другого Града. Гражданин Града небесного. И Града вечного. Власти считали, что все очень хорошо. До того дня, когда Он начал Свое служение. Власти считали Его человеком законопослушным. Степенным молодым человеком. Спокойным юношей. Уравновешенным юношей. Таким, каким удобно управлять. И отдающим Кесарю кесарево. До того дня, как Он возбудил беспорядок. Создал беспорядок. Величайший беспорядок, какой только был в мире. Какой только был в мире. Величайший порядок, какой только был в мире. Единственный порядок. Какой когда-либо был в мире. До того дня, когда Он нарушил Свое спокойствие. И, нарушив Свое спокойствие, нарушил спокойствие мира. До того дня, когда открылось, Что Он — единственный Правитель мира. Хозяин мира. Единый Хозяин мира. И когда всем стало ясно. Когда равные увидели. Что Ему нет никого равного. Тогда мир посчитал, что Он слишком велик. И начал чинить Ему неприятности. До того дня, когда Он стал отдавать Богу Богово. (Люди говорили: бедная женщина). Он был хорошим сыном для Своих отца и матери. Хорошим сыном для Своей матери Марии. И Его отец и мать считали, что это очень хорошо. Его мать Мария считала, что это очень хорошо. Она была счастлива, она гордилась тем, что у нее такой сын. Что она мать такого сына. Такого сына. Она, быть может, хвалила себя в душе, и она хвалила Бога. Magnificat anima mea. Dominum. Et exultavit spiritus mens. Magnificat. Magnificat. Величит душа моя Господа. И возрадовался дух мой. Величит. Величит. До того дня, когда Он начал Свое служение. Но с того дня, когда Он начал Свое служение. Она, наверно, не величила больше. Три дня она плакала. Плакала, плакала. Как ни одна женщина не плакала никогда. Ни одна женщина. Вот что Он принес Своей матери. Никогда мальчик не причинял стольких слез своей матери. икогда мальчик не заставлял свою мать так плакать. Вот что Он принес Своей матери. С того дня, когда начал Свое служение. Потому что Он начал Свое служение. Она плакала три дня. Три дня она бродила, она шла следом. Шла следом за процессией. Шла следом за событиями. Она как будто провожала на погребение. Но то было погребение живого. Еще живого. Она шла следом за происходящим. Она шла следом, как будто была участницей процессии. Церемонии. Она шла как провожатая. Как служительница. Как плакальщица у римлян. На римских похоронах. Как будто это было ее ремесло. Плакать. Она шла следом как бедная женщина. Как постоянная участница процессии. Как провожатая. Как служительница. Уже как участница. Она шла следом как самая бедная. Как нищая. Она, ничего никогда ни у кого не просившая. Теперь она просила милосердия. Не показывая того, она просила милосердия. Потому что, не показывая того, даже не зная о том, она просила милосердной жалости. Чуточку сострадания. Хоть немного сострадания. Pietas. Вот что Он сделал со Своей Матерью. С тех пор как начал свое служение, Она шла следом, она плакала. Плакала, плакала. Женщины только и умеют, что плакать. Ее видели повсюду. В процессии, но немного и в других местах. Под портиками, под аркадами, на сквозняках. В храмах, во дворцах. На улицах. Во дворах и на задворках. Она поднялась и на Голгофу. Она тоже взобралась на Голгофу. Это крутая гора. А она и не замечала, что шла. Она и не чуяла ног, что ее несли. Она не чуяла ног под собою. Она тоже взобралась на свою голгофу, Она тоже поднималась и поднималась, В крикливой толпе, чуть позади. Поднялась к Голгофе, На голгофу. На вершину. До самой вершины. Где Его теперь распинали. Пробив гвоздями четыре конечности. Как ночная птица на дверях риги. Он, Царь Света. На месте, называемом Голгофа. То есть Лобное место. Вот что Он сделал из Своей матери. Родительницы. Женщину в слезах. Бедную женщину. Бедную женщину в скорби. Бедную скорбящую женщину. Какую-то попрошайку жалости. С тех пор, как Он начал Свое служение, Три дня она шла следом, шла следом, С ней было только три или четыре женщины. Святые женщины. Ее сопровождали, окружали только эти несколько женщин. Эти несколько святых женщин. Святых женщин. Короче. Потому что их вечно будут называть так. Они этим выиграли. Они так обеспечили себе место в раю. И конечно, это будет хорошее место. Не хуже того, что было у них в ту минуту Потому что это то же самое место. Ведь они будут так же близко к Нему, как в ту минуту. В ту самую минуту. Вовеки так же близко, как в ту минуту. Вовеки так же близко, как в ту минуту времени. Времени Иудеи. Вовеки так же близко в Его славе. Как в Его страстях. В славе Его страстей. И все четверо вместе, а может быть, чуть дальше или чуть ближе. Чуть дальше или чуть ближе. Они всегда держались отдельной кучкой. Маленькая процессия чуть позади большой. Чуть позади. И их узнавали. Она плакала, плакала под длинным льняным покрывалом. Длинным голубым покрывалом. Чуть выцветшим. Вот что Он сделал со Своей матерью. Она плакала так, как никому не будет послано; Как никогда не будет назначено Женщине плакать на земле. Никогда вовеки. Ни одной женщине. Вот что Он сделал со Своей матерью. С матерью родительницей. Странно то, что ее все уважали. Люди очень уважают родственников осужденных. Они даже говорили: бедная женщина. И тут же избивали ее сына. Потому что таков человек. Так уж он устроен. Таков мир. Люди такие, как они есть, и их не изменить никогда. Она не знала, что Он, напротив, пришел изменить человека. Что он пришел изменить мир. Она шла следом, плакала. А они тут же избивали ее мальчика. Она шла следом, шла следом. Таковы люди. Их не изменить. Их не переделать. Их не переделать никогда. Она шла следом, плакала. Ее все уважали. Ее все жалели. Люди говорили — бедная женщина. Ведь все эти люди, возможно, и не были злыми. Они не были злыми в душе. Они исполняли Писание. Странно то, что ее все уважали. Почитали, уважали, дивились ее скорби. Ее отталкивали, ее отгоняли очень мягко. С особой заботой. Потому что она была матерью осужденного. Они даже говорили это тихонько. Они говорили это между собой С тайным восхищением. И они были правы, то была вся Его семья. Его семья плотская и Его семья избранная. Его семья на земля и Его семья на небе. Она шла следом и плакала. Глаза ее так помутились, что свет дня никогда им не покажется ярок. Никогда больше. Вот уже три дня люди говорили: Она постарела на десять лет. Я ведь видел ее. Я видел ее еще на прошлой неделе. За три дня она постарела на десять лет. Никогда больше. Она шла следом, плакала, понимала не очень ясно; Но она очень ясно понимала, что власть против ее мальчика; То есть дело плохо. Что власти хотели Его казнить. Да, плохое дело. И добром кончиться не могло. Все власти объединились против Него. Власть иудеев и власть римлян. Власть судей и власть книжников. Власть солдат и власть священников. Ему от них точно не вырваться. Конечно, нет. Все были против Него. Все были за Его казнь. Чтобы Его казнить. Хотели его смерти. Иногда бывает, что какая-то власть за тебя. А другая против. Тогда можно выпутаться. Но против него были все власти. Сначала все власти. И власти, и народ. Это сильнее всего. Вот что главное было против Него. Власти и народ. Обычно они ни в чем не соединяются. И тогда этим пользуются. Этим можно воспользоваться. Власти и народ соединяются очень редко. И тогда тот, кто против властей. Тот с народом. А тот кто против народа. Тот с властями. Заодно с властями. Тот, кто опирается на власти. Не опирается на народ. Того, кого поддерживает народ, Не поддерживают власти. Тогда опираясь на тех или на других. На одних против других. Иногда можно выпутаться. Можно все уладить. Но у них такой возможности не было. Она ясно видела, что против Него были все. Власти и народ. Заодно. И что они Его получат. Они получат Его голову. Странно то, что издевались только над Ним. А над ней никто не издевался. Над ней. Не издевался никто. К ней питали только уважение. К ее скорби. К ее горю. Ей не говорили глупостей. Напротив. Люди даже не слишком ее разглядывали. Чтобы лучше ее уважать. Чтобы уважать ее еще больше. Она тоже поднялась. Поднялась вместе со всеми. На вершину. Даже не заметив того. Она даже не замечала, как ноги ее несли. Она тоже прошла свой крестный путь. Четырнадцать остановок. Было и в самом деле четырнадцать остановок. Их и вправду было четырнадцать. Четырнадцать остановок. Она уже не знала точно. Она уже не помнила. И все же она их сделала. В этом она была уверена. Но люди могут ошибаться. В такие минуты голова не в порядке. Мы-то, их не проделавшие, мы это знаем. Она, проделавшая их, не знала. Все были против Него. Все хотели Его смерти. Это странно. Миры, которые обычно не бывают заодно. Власти и народ. Так что власти ненавидели Его так же, как последний возчик. Как и последний возчик. А последний возчик так же, как власти. Как и власти. Вот уж не повезло так не повезло. Когда одни за тебя, другие против, иной раз можно выпутаться. Ускользнуть. Можно ускользнуть. Можно выпутаться. Но Он не выпутается. Он конечно не выпутается. Когда все против Него. Что же Он такого сделал им всем. Я вам сейчас это скажу: Он спас мир. [Она плакала. Истаивала.]
Она плакала. Истаивала. Ее сердце истаивало. Ее тело истаивало. Она истаивала добротой. Любовью. Не истаивала только ее голова. Она шла словно нехотя. Она не узнавала саму себя. Она больше никого не винила. Она истаивала добротой. Любовью. То было слишком большое горе. Ее скорбь была слишком велика. То была слишком большая скорбь. Нельзя винить мир за горе, которое превосходит мир. Не стоило больше винить мир. Винить кого бы то ни было. А ведь прежде она бы защитила своего мальчика от всех диких зверей. Когда Он был маленький. Сегодня она отдавала Его толпе. Отпускала Его. Оставляла Его. Что может сделать женщина в толпе. Я вас спрашиваю. Она уже не узнавала саму себя. Она очень переменилась. Скоро она услышит крик. Крик, который не стихнет ни в какой ночи никаких времен. Неудивительно, что она уже не узнавала саму себя. Она и вправду была уже не та. До того дня она была Царицей Красоты. И больше она ею не будет, она снова станет Царицей Красоты только на небе. В день своей смерти и взятия в небесную славу. После дня своей смерти и взятия в небесную славу. Навеки. Но сегодня она становилась Царицей Милосердия. И будет ею во веки веков. [Плач по Иуде]
Сердце жгло Его. Сердце Его пожирало. Его сердце, сжигаемое любовью. Сердце, пожираемое любовью. Сердце, снедаемое любовью. И ни один человек не вызывал столько ненависти. Ни один человек не вызывал такой ненависти. Тут бились об заклад. Тут словно держали пари. Он не пожал того, что посеял. Его Отец знал, почему. Разве друзья любили Его так же, как враги Его ненавидели. Его отец это знал. Его ученики не защищали Его так, как враги Его преследовали. Разве ученики, ученики любили Его так же, как ненавидели Его враги. Его Отец это знал. Разве одиннадцать любили его так же, как двенадцатый, как тринадцатый его ненавидел. Его апостолы не защищали Его так, как преследовали Его враги. Разве апостолы, апостолы любили Его так же, как ненавидели враги. Его Отец это знал. Разве одиннадцать любили Его так же, как двенадцатый, как тринадцатый Его предал. Его Отец это знал. Его Отец это знал. Что же такое был человек. Этот человек. Которого Он пришел спасти. Чьим естеством облекся. Он этого не знал. Как человек он этого не знал. Ведь ни один человек не знает человека. Потому что жизни человеческой. Жизни человеческой, данной человеку, мало, чтобы узнать человека. Так он велик. И так он мал. Так он высок. И так он низок. Что же такое был человек. Этот человек. Чьим естеством он облекся. Его Отец это знал. А те солдаты, что схватили Его. И водили от претории к претории. И от претории на Лобное место. И те палачи, что распяли Его. Люди, занимавшиеся своим ремеслом. Те солдаты, что играли в кости. И делили Его одежды. И бросали о них жребий. Они ведь не держали зла на Него. Тридцать лет труда и три года труда, Тридцать лет в семье и три года среди людей, Тридцать лет в мастерской и три года на виду, Три года жизни публичной и тридцать лет жизни частной Не были увенчанием, Тридцать лет жизни частной и три года жизни публичной. (Он поставил Свою частную жизнь прежде жизни публичной. Уединение прежде проповеди). (Прежде Своих страстей и смерти). Потому что еще было нужно увенчание этой смерти. Потому что еще было нужно свершиться мученичеству. Потому что еще было нужно подтвердиться этому свидетельству. Потому что еще было нужно исполниться мученичеству и смерти. Потому что еще было нужно, еще было нужно истечь тем трем дням агонии. Потому что было нужно испить до дна ту самую тяжкую агонию и ту страшную тоску. И снятие с креста, и погребение; три дня в склепе, три дня в гробнице, три дня в лимбе, до воскресения; и особенная жизнь post mortem, после смерти. Паломники в Эммаусе, вознесение на сороковой день. Потому что было нужно. И выдал Божий Сын: подсуден род людской, Погибших не спасет Его стезя земная. О человечестве с мучительной тоской Сын Человеческий заплакал умирая. Со всечеловеческой тоской. Терзаясь их тоской больше, чем они сами, той же тоской, их собственным отчаяньем. Он терзался тем же отчаяньем. Но Он был Богом: чего Он только не вместил. И в миг последний Он, почуяв: смерть близка, Не видел, что внизу о Нем рыдают люди. Все застила Ему безмерная тоска. Сын человеческий заплакал об Иуде. […] Все прошлое было перед Ним. Вся настоящее было перед Ним. Вся грядущее, все будущее было перед Ним. Вся вечность была перед Ним. Вместе и по отдельности. Он видел все заранее и все одновременно. Он видел все после. Он видел все прежде. Он видел все вовремя, Он все видел тогда. Все было перед ним в целой вечности. Он знал деньги и землю горшечника. Тридцать сребреников. Сын Божий, Иисус знал все. И спаситель знал, что Иуду, которого Он любит, Он не спасет отдав всего Себя. Вот тогда Он познал бесконечное страдание, Вот тогда Он познал, вот тогда Он изведал, Вот тогда Он ощутил бесконечную агонию, И как безумный прокричал Свою страшную тоску, Вопль, от которого пошатнулась Мария, еще державшаяся на ногах. И по милости Отца Он обрел Свою человеческую смерть. Зачем, сестра моя, желать спасти мертвых, осужденных на вечный ад, и желать их спасти лучше, чем Иисус Спаситель? [Отречение Петра]
Бросили, бросили, вам больше нечего сказать: ученики бросили, апостолы отступились, Петр предал, отрекся, вам больше нечего сказать. Из целой жизни святого вы берете, запоминаете только это: что он был, что однажды он был отступником. В наши дни легко быть христианкой, легко быть прихожанкой. Когда они начинали, было не так легко. Вы у нас теперь стали умниками, гордыми, сильными, большими. Вы теперь стали святыми. Сейчас легко быть прихожанкой. Это было не так легко, когда не было приходов, когда вся земля была невозделана. Тринадцать веков христиан, тринадцать веков святых расчистили для вас землю; тринадцать веков христиан, тринадцать веков святых привели для вас землю в порядок; тринадцать веков возделали для вас землю. Неблагодарные, неблагодарный народ: тринадцать веков обращали для вас в христианство, тринадцать веков освящали для вас землю. И вот вы не находите сказать ничего другого. Тринадцать веков христиан, тринадцать веков святых построили для вас приходы, осушили для вас землю, поверхность земли, построили для вас церкви. И вот это все, что вы можете сказать. Неблагодарные, неблагодарный народ. Выявляетесь на свет, а дом для вас готов и стол накрыт. Святой стол. И что же вы говорите? Что в некий день, день скорби, день вечной скорби, что в этот один день он был отступником. Земля, поверхность земли была такая грязная, дитя мое.
Вся испачкана грязью, вся грязная, вся испачкана язычеством.
Вся испачкана поклонением ложным богам.
Культом ложных богов.
И не было ни одного прихода на своде небесном.
Отступник, отступник. Сказать легко. Однажды он отрекся от Иисуса — три раза. А мы, а мы, сколько раз мы отреклись от Него. Отречение Петра, отречение Петра; а ваше отречение, ваше-то отречение. Наше отречение, мое отречение. Отречение всех людей; постоянное отречение всех людей; всех вас, всех нас на свете. Тысячи и тысячи раз мы отрекаемся от Него. И это отречение еще хуже. Сотни тысяч раз мы бросали Его, мы Его предаем, мы от Него отрекаемся, отступаемся. Какое отречение. Отречение бесконечно худшее. Ведь есть разница. Они-то были бедные люди и ничего не знали. У них ничего не спросили. Не спросили их мнения. Иисус пришел и увел их. Однажды Он пришел как тать. Он всех увел. Он все взял, все унес. Всех, кто был отмечен. Всех, кто там был. Кто был перед Ним. Это были бедные рыбаки с Тивериадского озера. Которое называли также морем Галилейским. И те двое, что чинили сети вместе с отцом. И однажды, в изумлении от этой испепеляющей истории, в трепете от этого необычайного откровения, однажды эти бедные люди, ну да, они не сделали своего дела. Их не было там в тот день. Потому что они не были приучены, у них не было привычки к такой великой истории. У них не было привычки, они не были созданы для собственного величия. Они никак к нему не были подготовлены. Всей своей прежней жизнью. Родителями, ремеслом, семьей. Привычками, друзьями, товарищами. Разговорами, повседневными занятиями. Их не предупредили. Они не думали, не знали, что явились на свет для этого. Именно для этого, только для этого. Они не знали своего величия, своего призвания, предназначения своего величия. Их не предупредили. Они не получили никакого предупреждения. Их просто захватили врасплох. Естественно. Они этого не ожидали. Так понятно. Это было в первый раз. Но мы.
Она произносит невеселые слова:
Гордыня не дремлет. Древняя гордыня не дремлет. Дитя мое, мы явились на свет не в те времена. Мы все обыкновенные люди. Земля была вся грязная, замусоренная, липкая от грязи. В те времена. In illo tempore. В те дни. In diebus autem illis. Вся липкая. А для нас землю расчистили, построили новые дома, собрали припасы, приготовили еду, и мы здесь кормимся вечно.
(Перевод Ю. A. Гинзбург)
Врата мистерии
о второй добродетели
Работая над «Новым богословом», Пеги уже закончил в основном. «Врата мистерии о второй добродетели», которая была издана месяц спустя. «Мистерия о надежде» создавалась во дни глубокой тоски, «бездны отчаяния»: одиночество растет, окружающие равнодушны, кое-кто из прежних друзей отдаляется, семейные проблемы, а тем самым и его участие в церковных таинствах не улажены. Ко всему этому прибавляется его страстная любовь к Бланш Рафаэль, сотруднице «Тетрадей».
Многозначительна его фраза из письма к г-же Фавр от 4 сентября 1910 г.: «Дорогой друг, я очень страдаю… [но] предпочту скорее заболеть от работы, чем изменить своему призванию из-за сердечных неурядиц».
Это долгая борьба с собственным сердцем прекратилась только осенью 1912 г., после того как Бланш, по уговору Пеги, вышла замуж. Как отмечает Б. Гийон, «Врата» — это мистерия «надежды на надежду».
В ней Пеги борется с отчаянием, которое есть «великое искушение», — словно «голос тоски, сопровождающий от начала до конца чистую мелодию надежды» (Б. Гийон).
В мистерии речь идет о созерцании самого Бога Отца, от имени которого говорит сестра Жервеза, которая здесь еще больше, чем в предыдущей мистерии, являет образ Церкви. Надежда — это глубоко личная тема Пеги. До него мало кто выражал любовь Отца с такой смелостью. Г.-У. фон Бальтазар высоко оценил новизну богословского откровения этих страниц.
(Входит сестра Жервеза)
Сестра Жервеза:
Вера, которая Мне угоднее всего, — говорит Бог, — это надежда. Вера не удивляет Меня. Тут нечему удивляться. Творение Мое до того внятно говорит обо Мне. И солнце, и луна, и звезды. Все творения Мои. Светила небес и суда морей. Полнота всего, что Я сотворил. На лице земли, на лице вод. Ход светил по тверди небесной. Ветер, веющий над морем, и ветер, веющий по долине. По тихой долине. По укрытой долине. Травы, и скоты, и звери лесные. И человек. Творение Мое. И народы, и люди, и государи, и народы. И муж, и жена, его спутница. И более, нежели что-нибудь иное, — дети. Творения Мои. Взгляд дитяти, голос дитяти. Ибо ведь дети — больше творения Мои. Чем взрослые. Их еще не исказила жизнь. Не исказила земля. И меж всеми они — служители Мои. Прежде всех. И голос дитяти чище, чем голос ветра в тиши долины. В затворе долины. И взгляд дитяти чище, чем лазурь небес, и млечность небес, и чем луч звезды в мирную ночь. О да, творение Мое весьма внятно говорит обо Мне. На лице гор, и на лице равнины. Во хлебе, и в вине. И в муже, готовящем землю к севу, и в муже, совершающем сев, и в жатве, и в сборе винограда. Во свете, и во мраке. И в сердце человеческом, которое таково, что глубже его нет во всем мире. Во всем тварном мире. Которой до того глубоко, что непроницаемо для любого взора, чтобы этот мерцающий огонек пронизал глубину миров, чтобы этот трепещущий огонек пронизал глубину времен, чтобы этот вздрагивающий огонек пронизал глубину ночей. С того самого мига, когда благодать Моя заструилась ради сотворения мира. Каждый миг, когда благодать Моя струится ради сохранения мира. С того самого мига, когда кровь Сына Моего заструилась ради искупления мира. Огонь, которого не тронет, не угасит никакое дуновение смерти. Что приводит Меня в удивление, — говорит Бог, — так это надежда. И я больше не возвращаюсь к этой теме. Эта надежда, немудрящая с виду. Эта девочка надежда. Бессмертная. Ибо три добродетели Мои, — говорит Бог. Три добродетели, творения Мои. Дочери Мои, дети Мои. Они подобны другим творениям Моим. Из породы людей. И Вера — это верная Супруга. Любовь — это Мать. Мать, пламенеющая, переполняемая благосердием. Или старшая сестра, которая все равно, что мать. А Надежда — это девочка, немудрящая с виду. Она пришла в мир на Рождество в прошлом году. Она все еще играет с дядюшкой Январем. С его деревянными башмачками на немецкий манер, покрытыми писаным инеем. И с его деревянными волом и ослом на немецкий манер. Крашеными. И с его яслями, наполненными соломкой, которую ни вол, ни осел не кушают. Потому что они же из дерева. И этой-то девочке дано пронизать все миры. Этой девочке, такой немудрящей с виду. Ей одной, что не дает упасть другим, ей дано пронизать миры. Как той звезде, что привела Трех Царей из недр Востока. К колыбели Моего Сына. Как тому огоньку мерцающему. И вот она одна поведет всех Добродетелей и все Миры. И огонек пронижет тьму вековечную. Кроме Моего взора. В буре, сотрясающей листья деревьев в лесу. И, напротив, в тишине ясного вечера. В песках моря и в звездах, рассыпанных, как пески, в небесах. Любовь, — говорит Господь, — не удивляет Меня. Тут нечему удивляться. Эти бедные творения до того несчастны, что им нужно было бы иметь прямо-таки каменные сердца — иначе как они могли бы не являть любви друг к другу. Как они могли бы не являть любви к своим братьям. Как они могли бы не отводить хлеба, насущного хлеба, от своих уст, чтобы поделиться с бедными детьми, проходящими своей дорогой. И ведь Мой Сын явил им такую любовь. Мой сын, их Брат. Такую любовь. Но надежда, — говорит Бог, — вот что Меня приводит в удивление. Даже Меня. Тут есть чему удивляться. Что эти несчастные дети видят, как идут дела, и все-таки они надеются, что завтра дела пойдут лучше. Что они видят, как идут дела сегодня, и все-таки надеются, что дела пойдут лучше с завтрашнего утра. Это удивительно, и здесь, пожалуй, самое великое из чудес Нашей благодати. И Я Сам не перестаю удивляться. И отсюда следует, что сила Моей благодати и впрямь невероятна. И что она струится из своего источника, как поток неистощимый. С того самого первого раза, как она заструилась, так она и струится до сего дня. В творении Моем, естественном и сверхъестественном. В творении Моем, духовном, и плотском, и снова духовном. В творении Моем, вечном, и временном, и снова, вечном. Смертном и бессмертном. И в этот раз, о, в этот самый раз, от этого самого раза, как она заструилась потоком крови из пронзенного ребра Моего Сына. Какой же должна быть Моя благодать, какой должна быть сила Моей благодати, чтобы эта малая надежда, что меркнет от дуновения греха, что трепещет под всеми ветрами, что обмирает от малейшего веяния, — была такой неизменной, блюла себя такой верной, такой прямой, такой чистой; и непобедимой, и бессмертной, и такой, что загасить ее невозможно; чтобы этот огонек при святыне, неугасимо пламенеющий внутри верной лампады. (Перевод С. С. Аверинцева)
[Надежда не приходит сама]
Вера приходит сама. Вера ходит совсем одна. Чтобы верить, надо только дать себе волю, только смотреть вокруг. Чтобы не верить, надо себя насиловать, мучить, пытать, переламывать. Напрягаться. Перелицовывать себя, выворачивать себя наизнанку, бодриться. Вера совершенно естественна, проста, у нее легкий ход. Она двигается легко. Это наша добрая знакомая, добрая старушка, добрая старушка — прихожанка, добрая женщина из нашего прихода, старенькая бабушка, хорошая прихожанка. Она нам рассказывает стародавние истории, случившиеся в давние времена.
Чтобы не верить, дитя мое, надо завязать себе глаза и заткнуть уши. Чтобы не видеть, чтобы не верить. Любовь, к несчастью, приходит сама. Любовь ходит совсем одна. Чтобы любить ближнего, надо только дать себе волю, только посмотреть, сколько горя вокруг. Чтобы не любить ближнего, надо себя насиловать, мучить, пытать, переламывать. Напрягаться. Причинять себе боль. Перелицовывать себя, выворачивать себя наизнанку. Бодриться. Любовь совершенно естественна, проста, она сама брызжет, у нее легкий ход. Это первое движение сердца. Первое движение и есть самое доброе. Любовь — мать и сестра. Чтобы не любить ближнего, дитя мое, надо завязать себе глаза и заткнуть уши. От криков горя повсюду. Но надежда не приходит сама. Надежда не ходит совсем одна. Чтобы надеяться, дитя мое, надо быть очень счастливой, надо получить, принять великую благодать. Это вера легка, а не верить невозможно. Это любовь легка, а не любить невозможно. Но надеяться трудно. Тихо и со стыдом
А легкость и привычность отчаяния — это великое искушение. [Та, что всегда начинает]
Все, что делают люди, делается для детей. И это дети заставляют все делать. Все, что делается. Они словно ведут нас за руку. Так и все, что делается, все, что делают люди, делается для маленькой надежды. Все маленькое — это все самое прекрасное и самое великое. Все новое — это все самое прекрасное и самое великое. А крещение — это таинство маленьких. Крещение — это самое новое таинство. Крещение — таинство, которое начинает. Во всем, что начинает, есть качество, которого нет больше нигде. Сила, новизна, свежесть, подобно заре. Юность, жар. Порыв. Наивность. Рождение, которого больше никогда не будет. Первый день — самый прекрасный день. Первый день — это, быть может, единственный прекрасный день. А крещение — таинство первого дня. Крещение — это все прекрасное и великое, Если бы не было жертвы. И приношения Тела Господня. То, что начинает, — как источник, как корень, с которыми расстаешься. Как отбытие, как детство, с которым не встретишься больше никогда. А маленькая надежда И есть та, что всегда начинает. Это рождение Вечное. Это детство Вечное. Что бы мы делали, кем бы мы были, Господи, без детей. Чем бы мы стали. И ее две старшие сестры твердо знают, что без нее они были бы просто поденщицами. Старыми девами в убогом домишке. В жалкой хижине, разваливающейся с каждым днем. Ветшающей потихоньку. Старухами, дряхлеющими в одиночестве и скучающими в своей лачуге. Бездетными женщинами. Угасающим родом. А с ней они твердо знают, что они — две плодовитые женщины. Две женщины с будущим. Две женщины, которым есть что делать в жизни. И что с этой маленькой девочкой, своей воспитанницей, они держат время и саму вечность в своих ладонях. [Он отдал своих детей в Ее руки]
Он думает о своих троих детях, что играют сейчас возле огня. Только бы они были счастливы. Разве это не все, чего просит отец. Он живет для них, просит только о том, чтобы они были счастливы. Он думает о своих детях, которых отдал под особое покровительство Пресвятой Девы. Однажды, когда они были больны. И ему было очень страшно. Он до сих пор вспоминает о том дне с дрожью. Как ему было страшно. За них и за себя. Мороз его подирал по коже. При одной мысли, что они больны. Он понимал, что не может так жить. С больными детьми. И женой, которой было так страшно. Так ужасно. Взгляд ее был погружен в себя, морщина на лбу, и она не говорила ни слова. Как больной зверь. Который молчит. Потому что сердце у нее сжималось. Горло у нее было сдавлено, как у женщины, которую душат. Сердце в тисках. Горло в чужих пальцах; в челюстях тисков. Жена сжимала зубы, сжимала рот. Говорила редко и чужим голосом. Это был не ее голос. Так ей было страшно. И не хотелось об этом говорить. Но он, благодарение Богу, был мужчиной. Он не боялся говорить. Он прекрасно понимал, что так это идти не могло. Это не могло продолжаться. Так. Он не мог жить, когда дети больны. Тогда он совершил поступок (смелый поступок), он до сих пор смеялся, думая об этом. Он даже немного восхищался собой. И было за что. Он до сих пор вздрагивал. Надо сказать, он был очень отважен, и это был отважный поступок. А ведь все христиане могут так поступать. Удивительно даже, почему они этого не делают. Взять троих детей и положить их всех троих. Вместе. Сразу. Для забавы. Как бы играя. На руки их матери и кормилицы, которая смеется. И вскрикивает. Потому что ей на руки кладут слишком много детей. И у нее не будет сил их нести. Он, отважный как мужчина. Он взял, он взял в молитве. (Франция должна, народ христианский должен жить). Своих троих детей, лежавших в болезни, в беде. И спокойно их положил. В молитве положил их. Совершенно спокойно на руки той, что несет груз всех скорбей мира. И чьи руки уже так нагружены. Потому что Сын взял все грехи. Но Мать взяла все скорби. Он сказал, сказал в молитве: Я не могу больше. Ничего больше не понимаю. Сыт по горло. Не хочу больше ничего знать. Это меня не касается. (Франция должна, народ христианский должен жить). Возьми их. Я их тебе отдаю. Делай с ними что хочешь. С меня хватит. Та, что была матерью Иисуса Христа, может быть матерью и этим двум мальчикам и одной девочке. Они братья Иисуса Христа. Для них Он пришел в мир. Какая тебе разница. У тебя столько других. Какая тебе разница, одним больше, одним меньше. У тебя был маленький Иисус. У тебя было столько других. (Он хотел сказать, от века, все дети человеческие, все братья Иисуса, Его маленькие братья, и их у нее будет еще столько во веки веков). Какую же наглость надо иметь человеку, чтобы так разговаривать. С Пресвятой Девой. Со слезами на краю век, со словами на кончике губ он так говорил, так он говорил в молитве. В душе. Он очень сердился, Бог ему прости, он еще дрожал от гнева (но был безоглядно счастлив, что подумал об этом). (Глупый, как будто это он о том подумал, бедняга). Он говорил в великом гневе (храни его Бог) и в великой ярости, а внутри, внутри этого великого гнева и великой ярости говорила великая набожность. Ты их видишь, говорил он, я их тебе отдаю. А я поворачиваюсь и убегаю, чтобы ты мне их не вернула. Я не хочу больше. Ты же видишь. Как он себя хвалил, что решился на такую вещь. Никто бы не посмел. Он был счастлив, он себя поздравлял, смеясь и дрожа. (Жене он не сказал. Он не посмел. Женщины бывают ревнивы. Лучше не создавать себе трудностей в семье. И жить дружно. Он все устроил сам. Так надежнее. И спокойнее). С тех пор все шло хорошо. Естественно. А как могло быть иначе. Конечно, хорошо. Ведь тут вмешалась Пресвятая Дева. Она это взяла на себя. Ей лучше знать. А ведь эти трое, которых Она взяла, были у нее и раньше. (Он совершил необыкновенный поступок. Почему все христиане этого не делают?) Он был отчаянно смел. Но кто ничем не рискует, ничего не получает. Проигрывают только самые робкие. Даже удивительно, что все христиане не поступают так. Это так просто. Люди никогда не думают о том, что просто. Они бьются, бьются, мучаются, никогда не подумают о самом простом. В общем, они дураки, лучше это сразу сказать. А ведь Она, взявшая их, никогда их и не отпускала. Эти трое были у нее, будут у нее, были у нее после. Были у нее, будут у нее во веки веков. И Она, взявшая их, знала, что их возьмет. Ей не хватило бы духу оставить их сиротами. (Какой он был все-таки трус). Она не могла их бросить у межевого столба. (На это-то он и рассчитывал, пройдоха). Она вынуждена была их взять. Она, взявшая их. Он еще гордился собой за это. […] Итак, он отдал своих детей в надежное место, и он доволен, и смеется в душе, и даже смеется вслух, и потирает руки. Какую он сыграл хорошую шутку. То есть как он хорошо придумал. Как он сделал. (Он ведь уже не мог больше). Он отдал своих детей, положил их на руки Пресвятой Деве. А сам ушел с пустыми руками. Он ушел с пустыми руками. Он, отдавший их. Как человек, который нес корзину. И который больше уже не мог, у него ломило спину. И он поставил корзину на землю. Или отдал ее кому-то другому. Это противоположно тому, когда человек посылает своих детей в работники на ферму. Потому что тот, кто посылает своих детей в работники на ферму. Остается хозяином своих детей. А фермер становится их нанимателем. Фермер. Он же теперь хочет быть только нанимателем своих детей. У него теперь только право пользования. А их прямой (и полный) хозяин теперь Бог. Но Бог — хороший хозяин. Смотри, как умен этот человек. Который хочет быть только фермером для своих детей. Который уходит, возвращается с пустыми руками. Ведь ни Бог, ни Пресвятая Дева не ревнивы. Они спокойно дадут ему безраздельно владеть своими детьми. Удобно иметь Бога своим хозяином. Ну и хитрец же этот человек, он отдал своих детей в руки Пресвятой Девы, в руки Бога. Бога, их творца. И их хозяина. Разве все творение не в руках Божиих. Разве все творение не собственность Бога. [Бывают дни, когда покровителей и святых недостаточно]
Нужно сказать правду. Он все же великий святой — святой Марцелл. И великий покровитель. (Хотя неизвестно в точности, что он совершил. Но об этом не надо говорить. И таких, возможно, было много. Но в конце концов, он был великий святой, скажем, просто святой, это уже много). Но бывают дни, когда нужно идти повыше. Не надо бояться говорить правду. Она все же великая святая — святая Жермена. И великая покровительница. И она, должно быть, очень могущественна. (Хотя неизвестно в точности, что она совершила. Но об этом не надо говорить). Ну и что, она сделала по крайности то, что была святой, и великой святой. И это уже много. И это уже все. Просто быть святой, это уже все. И есть ее собрат святой Жермен, он может пригодиться, рожденный в Осере, епископ Осерский, он обретет ; вечную славу За то, что посвятил Богу нашу великую святую и нашу великую покровительницу и нашу великую подругу святую Женевьеву, Которая была простой пастушкой. Святой Жермен, по прозвищу Осерец, рожденный в Осере, епископ Осерский, Епископ и святой времен варварских полчищ И отступления варварских полчищ, Епископ и святой Франции, Он мог бы служить покровителем. И великим покровителем. И святая Женевьева, рожденная в Нантерре. Парижанка, покровительница Парижа. Покровительница и святая Франции, вот великие покровители и великие святые. Святой Марцелл, святой Жермен, святая Женевьева. Но бывают дни, когда самых великих друзей недостаточно. Ни Марцелла, ни Женевьевы, Женевьевы, нашей великой подруги. Ни самого великого покровительства, ни самой великой святости. Бывают дни, когда покровителей и святых недостаточно. Самых великих покровителей и самых великих святых. Обычных покровителей, обычных святых. И надо подниматься выше, еще выше, все время, все время выше, идти дальше. До верховной святости, верховной чистоты, верховной красоты, верховного покровительства. Нужно иметь мужество сказать правду. Святой Петр — великий святой и великий покровитель между всех покровителей. (Что он-то совершил, хорошо известно, но, может быть, лучше не говорить о том слишком много). Он, без сомнения, особенно великий покровитель. Ведь он был краеугольным камнем. И врата ада не одолеют ее. Tu es Petrus, et super hanc petram. Ты — Петр, и на сем камне. И вовеки он Петр, и на сем камне. И для того, кто хочет войти в рай, он, конечно, величайший покровитель, какого только можно придумать. Ведь он у врат, и врата при нем, и он привратник, и у него ключи. Он — вечный Привратник и вечный Ключарь. Он носит на поясе большую связку ключей. Однако, клянусь тебе, он не тюремный сторож. Потому что он страж вечной Свободы. А в тюрьме, из тюрьмы заключенные хотели бы убежать. Но в раю, наоборот, те, кто в раю, не готовы уйти. Нет опасности, что они попросятся уйти. Понадобилось бы им дорого заплатить, чтобы они ушли. Они не захотели бы уступить свое место другим. И, следовательно, лучшего покровителя, чем святой Петр, не найти. Но настанет день, настанет час. Настанет миг, когда святого Марцелла и святой Жермены. И самого святого Жермена и нашей великой подруги, великой святой Женевьевы. И самого великого святого Петра недостаточно. И решительно надо делать то, что надо. Тогда надо собрать свое мужество в кулак. И обратиться прямо к той, что превыше всего. Осмелиться. Однажды. Смело обратиться к той, что бесконечно прекрасна. Потому что она и бесконечно добра также. К той, что бесконечно благородна. Потому что она и бесконечно ласкова также. Бесконечно приветлива. Приветлива, как священник, который на пороге церкви встречает новорожденного у самого порога. В день крещения. Чтобы ввести его в дом Божий. К той, что бесконечно богата. Потому что она и бесконечно бедна также. К той, что бесконечно высока. Потому что она и бесконечно снисходительна также. К той, что бесконечно велика. Потому что она и бесконечно мала также. Бесконечно смиренна. Юная мать. К той, что бесконечно юна. Потому что она и бесконечно мать также. К той, что бесконечно пряма. Потому что она и бесконечно склоняется также. К той, что бесконечно радостна. Потому что она и бесконечно скорбящая также. Семьюдесятью семью семьдесят раз скорбящая. К той, что бесконечно жалка. Потому что она и бесконечно жалостлива также. К той, что вся Величие и вся Вера. Потому что она и вся Любовь также. К той, что вся Вера и вся Любовь. Потому что она и вся Надежда также. К счастью, святые не соревнуются друг с другом. Только этого бы не хватало. Это было бы уже слишком. И к счастью, они все вместе не соревнуются с Пресвятой Девой. Это и есть то, что называется общением святых. Они отлично знают, кто она такая, и что насколько ребенок превосходит взрослого чистотой. Настолько и семьдесят раз настолько она превосходит их чистотой. Насколько ребенок превосходит взрослого юностью. Настолько и семьдесят раз настолько она превосходит святых (даже самых великих святых) юностью и детством. Насколько ребенок превосходит взрослого надеждой. Настолько и семьдесят раз настолько она превосходит святых (даже самых великих святых) верой, любовью, надеждой. [Она бесконечно редкая]
Всем тварям чего-то недостает. Не только того, что они — не Творец. Не Бог их Творец. (Это в порядке вещей. Это и есть порядок). Что они — не их собственный Творец. Но им и кроме того всегда чего-то недостает. Плотским недостает как раз быть чистыми. Мы это знаем. Но чистым как раз недостает быть плотскими. Это надо знать. А у нее нет такого, чего бы ей недоставало. Разве что быть самим Богом. Быть ее Творцом. (Но это в порядке вещей). Потому что, будучи плотской, она чистая. Но будучи чистой, она и плотская также. И поэтому она не просто особенная женщина среди все женщин. Но особенная тварь среди всех тварей. Она взаправду первая после Бога. После Творца. Сразу же после. Как спустишься, сразу же как спустишься от Бога. По небесной иерархии. При этой катастрофе. При этом изъяне. При этом недостатке. При этой катастрофе с половиной ангелов и со всеми людьми не оставалось ничего плотского, что было бы чистым. Чистотой рождения. Когда в один прекрасный день эта женщина родилась в колене Иудином Ради спасения мира, Потому что она была благодатная. И к тому же Иосиф был из дома Давидова, Который был дом Иаковлев. Когда она родилась, исполненная первозданной невинности. Как Ева до первородного греха. Смотрите не презирайте ни одного из малых сих; ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного. Ибо Сын Человеческий пришел спасти погибшее. Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась (Сбившись с дороги); То не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся? И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней больше, нежели о девяносто девяти незаблудившихся. Так, нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих. Пастырь Добрый, то есть хороший пастух. Из-за нее он испытал тревогу. Из-за нее, которая не осталась с девяносто девятью другими. Смертельную тревогу. (Тревогу, грызущую сердце Иисусово). Тревогу, что не найдет ее. Что не узнает. Что никогда ее не отыщет. Человеческую тревогу. Смертельную тревогу, что придется ее осудить. Но в конце концов Он спасен. Сам спаситель спасен. Он спасен, не придется ее осуждать. С каким облегчением Он вздыхает. Вот и еще одна спасенная. Ему не придется осуждать эту душу. Из-за этой овечки, которая просто сбилась с дороги, (Это с каждым может случиться). Et erraverit una ex eis, И это случалось с самыми великими святыми, Сбиваться на дорогу греха. Из-за этой овечки-души человек, сделавшийся человеком, испытал человеческую тревогу. Но из-за этой глупой овечки-души (которая так его напугала) человек, сделавшийся человеком, испытал человеческую надежду. Из-за этой ничтожной заблудшей овечки, этой твари-овечки Человек, сделавшийся человеком, испытал распускающуюся надежду, Распускающуюся надежду, которая колет сердце нежнее, чем мягкая почка в апреле. Всем тварям чего-то недостает, и не только того, что они — не Творец. Плотским, мы знаем, недостает быть чистыми. Но чистым, это надо знать, недостает быть плотскими. Одна чиста, будучи плотской. Одна плотская, будучи чистой одновременно. Вот поэтому Пресвятая Дева — не просто величайшее благословение, посланное на землю. Но и величайшее благословение, данное всему творению. Она не просто первая между женщин. Благословенна между женами, Она не просто первая между всеми тварями, Она особенная тварь, бесконечно особенная, бесконечно редкая. Единственная и плотская, и чистая, и таких больше нет. Ведь что до ангелов, Ангелы, конечно, чисты, но они чистые духи, они совсем не плотские. Они не знают, что это такое — иметь тело, быть телом. Они совсем не знают, что это такое — быть бедной тварью Плотской. Телом, вылепленным из грязи земли. Плотской. Они совсем не знают таинственной связи, тварной связи, Бесконечно таинственной, Между душой и телом. Ведь Бог сотворил не просто душу и тело. Бессмертную душу и тело смертное, но которое воскреснет. Он сотворил также, третьим творением Он сотворил Таинственную связь, тварную связь, Скрепление, сцепку тела и души, Духа и материи, Бессмертного и смертного, но которое воскреснет. И душа связана с грязью и пылью. С грязью, когда идет дождь, и с пылью, когда сушь. А ведь при такой связи душа должна еще трудиться для своего спасения. Как добрая рабочая лошадь, как верный и сильный конь, как лотарингский тяжеловоз, который тянет плуг. Своей силой и крепостью она должна не только двигаться сама, тянуть, тащить саму себя. Нести себя четырьмя ногами. Но той же самой силой и крепостью она должна также двигать и тянуть и тащить неподвижный плуг. Неподвижный без нее, который не может двигаться сам, тянуть, тащить сам себя. Двигаться, тянуть, тащить себя без нее. Без нее неподвижный, а с ней труженик, рабочий, деятельный через нее. Этот плуг, который позади нее вспахивает лотарингскую землю. (Но только при одном условии — если она его тянет). Как рабочая лошадь, добрый конь, который должен не только нести себя и двигаться сам, Четырьмя ногами, четырьмя копытами, Но и тянуть плуг, вдыхая в него жизнь, чтобы он позади нее вспахивал землю, Так и душа, это рабочая лошадь, занятая земной работой, Плотской работой, Душа должна не только двигаться сама и нести себя на своих четырех добродетелях, Тянуть и тащить саму себя, Но она должна двигать и нести, Должна еще тянуть и тащить Тело, погруженное в землю, которое вспахивает позади нее земную ниву. Это неподвижное тело, безжизненное без нее. Неподвижное без нее, трудолюбивое с ней, Когда она вдыхает в него жизнь, оно работает и может пахать землю, Умеет ее пахать. Она не может трудиться только для своего спасения, для самой себя, ради себя самой. Она должна также трудиться для своего спасения ради него, для своего, души, спасения ради него, тела. Она должна трудиться и для спасения его, которое воскреснет. Их общего спасения, их двойного спасения, чтобы после страшного суда, Сразу же после, Они вместе делили общее вечное блаженство, Она бессмертная и оно смертное и смерть, но воскрешенное, Оно, просто ставшее телом в славе. Как две ладони, сложенные для молитвы, И одна не бывает больше неправедна, чем другая, Так тело и душа подобны двум сложенным ладоням. И одна вместе с другой они вместе войдут в жизнь вечную. И будут двумя ладонями, сложенными вместе для того, что бесконечно больше, чем молитва. И бесконечно больше, чем таинство. Или обе они вместе попадут как два запястья, скованные В вечное пленение. Как хороший пахарь, чтобы вспахать тяжелую землю, Налипающую на лемех плуга, Впрягает сильную лошадь в плуг (он тоже сильный, Но без нее неподвижный), (И не ставит плуг впереди быков), Так Господь Бог, чтобы пахать эту плотскую землю, Эту жирную землю, налипающую на тело и сердце человека, Эту тяжелую землю, Эту землю земную И землистую, (Царица небесная, правительница земная), Так Господь Бог впряг душу в тело. И как рабочая лошадь должна тянуть и за себя и за плуг, Так и душа должна тянуть и за себя, и за тело, Чтобы трудиться для своего спасения, для их спасения, для себя и для тела. Потому что ни один из двух не будет спасен друг без друга. У нас нет выбора. Мы должны быть либо двумя сложенными ладонями, либо двумя скованными запястьями. Две сложенные ладони, которые сложенными поднимаются к блаженству. Два скованные запястья, которые скованными попадают в пленение. Ни ладони не будут разъединены, ни запястья не будут разделены. Потому что Сам Бог привязал бессмертное к смертному. И к смерти, но которая воскреснет. Вот чего ангелы не знают, дитя мое. То есть вот чего они не испытали. Того, что такое иметь тело; иметь эту связь с телом; быть этим телом. Иметь эту связь с землей, с этой землей, быть этой землей, глиной и пылью, прахом и грязью земли, Самим телом Иисусовым. И поэтому душа должна трудиться не только для себя, она должна трудиться не только ради себя. Она должна также трудиться для своего слуги-тела. Как богатый человек, пожелавший перейти через мост. Платит сборщику мостовой пошлины, сидящему в будке у входа на мост. Он платит монетку за себя и еще монетку за своего слугу, идущего с ним. Так и душа должна платить за душу и за тело, она должна трудиться для души и для тела. Потому что это она, душа, всегда и есть богатый человек. А оно, бедное тело, напрасно суетится, напрасно болтает, при всей его гордыне оно всегда будет всего лишь бедной тварью И всегда будет неправо. (Даже когда оно право). Особенно когда оно право. Вот, дитя мое, чего не знают ангелы, то есть чего они не испытали. [Страшная ответственность, горе, величие]
Иисус Христос, дитя мое, пришел не для того, чтобы болтать о пустяках. Понимаешь, Он проделал путешествие на землю, Между нами, немалое путешествие. (А ему было хорошо на прежнем месте). (До прихода. У Него не было всех наших забот). Он проделал путешествие на землю Не для того, чтобы рассказывать нам басни И всякий вздор. У него не было времени для забавы. Он употребил, использовал, потратил Тридцать три года Своей земной жизни, Своей плотской жизни, Тридцать лет Своей частной жизни, Три года Своей жизни общественной, Три дня Своих страстей и смерти, (И в лимбе три дня гробницы), Тридцать лет труда и три года проповеди и три дня страстей и смерти, Тридцать три года молитвы, Воплощения, облечения во плоть, Облечения во плоть и в плотское, облечения в человека, восхождения на крест, положения во гроб, Воплощения и казни, Жизни человека и жизни рабочего и жизни священника и жизни святого и жизни мученика, Жизни верного, Жизни Иисуса, Не для того, чтобы потом (в то же время) нам рассказывать сказки. Он употребил, использовал, потратил все это. Он пошел на все эти немалые расходы Не для того, чтобы потом нам загадывать загадки Для отгадывания, Как колдун. Строя из себя хитреца. Нет, нет, дитя мое, и Иисус не давал нам также мертвых слов, Чтобы мы их заперли в маленьких ящичках (Или больших). И чтобы мы их хранили в прогорклом масле Как мумии из Египта. Иисус Христос, дитя мое, не давал нам консервов из слов На хранение, Он дал нам живые слова, Чтобы мы их кормили. Ego sum via, veritas et vita. Я есть путь и истина и жизнь. Слова жизни, живые слова можно хранить только живыми, Кормить живыми, Кормить, носить, согревать их в живом сердце. А не хранить их заплесневевшими в деревянных или картонных ящичках. Как Иисус надел, вынужден был надеть на Себя тело, облечься плотью, Чтобы произнести эти (плотские) слова и чтобы их услышали, Чтобы смочь их произнести, Так мы, и мы тоже, в подражание Иисусу, Так и мы, которые суть плоть, должны этим воспользоваться, Воспользоваться тем, что мы плотские, чтобы их хранить, чтобы их согревать, чтобы их кормить в себе живыми и плотскими, (Вот чего даже ангелы не знают, дитя мое, вот чего они не испытали.) Как мать по плоти кормит и греет на сердце своего новорожденного, Своего плотского грудничка у себя на груди, Крепко обхватив его руками, Так мы, пользуясь тем, что мы плотские, Должны кормить, должны кормить в нашем сердце, Нашей плотью и кровью, Нашим сердцем, Вечные Слова, произнесенные во времени и во плоти. Чудо из чудес, дитя мое, тайна из тайн. Потому что Иисус Христос стал нашим братом по плоти, Потому что Он произнес во времени и во плоти вечные слова, In monte, на горе, Это нам, слабым, Он поручил, Это от нас, слабых и плотских, зависит Поддерживать и кормить и хранить живыми во времени Эти слова, произнесенные живыми во времени. Тайна из тайн, нам была дана милость, Немыслимая, непомерная милость Хранить живыми слова жизни, Кормить нашей кровью, нашей плотью, нашим сердцем Слова, которые без нас утратили бы плоть. Обеспечивать (в это нельзя поверить), обеспечивать вечным словам Словно бы еще одну вечность, Вечность во времени и во плоти, вечность из плоти и крови, Телесную пищу, телесную вечность, Земную вечность. Так слова Иисуса, вечные слова, становятся грудничками, живыми грудничками нашей крови и нашего сердца. Мы, живущие во времени, их кормим. Как последнюю крестьянку, если королева в своем дворце не может кормить дофина, Потому что у нее нет молока, Тогда последнюю крестьянку из последнего прихода могут позвать во дворец, Чтобы она стала хорошей кормилицей, И ее могут позвать кормить сына Франции, Так мы, все дочери всех приходов, Позваны кормить слово Сына Божия. О несчастье, о горе, это нам надлежит, Это нам следует, это от нас зависит, Чтобы его слышали во веки веков, Чтобы оно звучало. О горе, о радость, это зависит от нас, О дрожь радости, От нас, ничтожных, от нас, проводящих на земле ничтожные годы, Несколько жалких ничтожных лет, (Мы, бессмертные души), О страх, смертельная опасность, это нам поручено, Нам, бессильным, ничтожным, не уверенным в завтрашнем дне, Ни даже в дне нынешнем, нам, рождающимся и умирающим как однодневки, Уходящим, как поденщики, Все-таки нам поручено, Нам, не уверенным утром, наступит ли вечер, И даже полдень, А вечером не уверенным, наступит ли утро, Это безумие, все-таки нам поручено, только от нас зависит Дать Словам другую вечность Вечную. Особую беспрерывность. Нам надлежит, от нас зависит дать словам Вечную беспрерывность, плотскую беспрерывность, Вскормленную мясом, жиром и кровью. Нам, ничтожным, нам, кратковечным, По сути мимолетным, (На земле), Это безумие, все-таки нам поручено хранить и кормить вечно На земле Произнесенные слова, слово Божие. Тайна, опасность, счастье, несчастье, благодать Божия, удивительный выбор, страшная ответственность, горе, величие нашей жизни мы, бренные создания, то есть живущие лишь день, длящиеся лишь день, бедные странницы, мы работаем как поденщики, которые задерживаются в этом краю только на время жатвы или сбора винограда, нанимаются за двухнедельную плату только на три недели, а потом сразу же уходят снова, по дороге, скрываются из виду за тополями, мы, простые путники, бедные путники, беззащитные путники, бренные путники, вечные бродяги, мы входим в жизнь и тут же уходим, как бродяги заходят на ферму только чтобы поесть, проглотить ломоть хлеба и стакан вина, мы кратковечные, мы быстротечные, мы увечные, (но никак, отнюдь не первые встречные), о, неслыханная милость (риск какой немилости?), Мы бренные, это от нас зависит, Будет или не будет звучать Вечное слово. [От нас зависит, чтобы бесконечное не утратило конечного]
От нас, христианок, зависит, Чтобы вечное не утратило временного (Как непривычно, все наоборот), Чтобы духовное не утратило плотского, Скажем все, далее невероятное: чтобы вечность не утратила времени, Нашего времени, здешнего времени. Чтобы дух не утратил плоти. Чтобы душа, так сказать, не утратила тела. Чтобы Иисус не утратил Церкви, Своей Церкви. Пойдем до конца: чтобы Бог не утратил Своего творения. То есть от нас зависит, Чтобы надежда не лгала в мире. То есть, скажем это, от нас зависит, Чтобы большее не утратило меньшего, Чтобы бесконечно большее не утратило бесконечно меньшего, Чтобы бесконечное все не утратило бесконечного ничто. От нас зависит, чтобы бесконечное не утратило конечного. Чтобы совершенное не утратило несовершенного. Быть того не может, без нас не получится, от нас зависит, Чтобы великое не утратило малого, Чтобы все не утратило части, Чтобы бесконечно великое не утратило бесконечно малого. Чтобы вечное не утратило тленного. Без нас не получится (это смешно!), без нас не получится, чтобы Творец Не утратил Своей твари. [Бог поверил нам]
Нужно доверять Богу, дитя мое. Нужно надеяться на Бога. Нужно довериться Богу. Нужно оказать Ему доверие. Нужно доверять Богу, надеясь на Него. Нужно довериться Богу, надеясь на Него. Нужно оказать доверие Богу, надеясь на Него. Нужно надеяться на Бога. Нужно надеяться на Бога, нужно верить в Бога, это все едино, это одно и то же. Нужно верить в Бога, надеясь на Него. Нужно верить в Него, то есть надеяться. Нужно доверять Богу, Он ведь нам доверяет. Нужно довериться Богу, Он ведь нам доверился. Нужно надеяться на Бога, Он ведь понадеялся на нас. Нужно оказать доверие Богу, Он ведь оказал нам доверие. Какое доверие. Все, какое возможно. Нужно верить Богу, Он ведь поверил нам. Удивительная загадка, самая загадочная. Бог сделал первый шаг. Вернее, это не одна какая-то загадка, не частная загадка, она включает в себя все загадки. Это умножение, увеличение до бесконечности всех загадок. Это чудо. Вечное чудо, чудо в кредит, Бог сделал первый шаг, загадка всех загадок, Бог начал. Чудо всех загадок, удивительный, загадочный оборот для всех загадок. Все движения души, все чувства, которые мы должны питать к Богу, Бог испытал к нам, он начал их питать к нам. Удивительный поворот для всех загадок, И он их умножает, увеличивает до бесконечности, Нужно довериться Богу, дитя мое, ведь Он доверился нам. Он доверился нам, отдав нам, доверив нам Сына Своего единственного. (Увы, увы, что мы сделали с Ним). Поворот для всего — это Бог, Который начал. Это Бог положился на нас, доверился нам, Оказал нам доверие, поверил в нас. Неужели это доверие не оправдается, неужели придется сказать, что доверие это не оправдалось. Бог понадеялся на нас. Он начал. Он понадеялся, что последний грешник, Что самый жалкий грешник хоть чуть-чуть поработает для своего спасения, Как бы мало, как бы ничтожно это ни было. Что он немного займется собой. Он понадеялся на нас, неужели придется сказать, что мы не понадеемся на Него. Бог возложил Свою надежду, бедную Свою надежду на каждого из нас, на самого жалкого грешника. Неужели придется сказать, что мы жалкие, мы грешники, что это мы не возложим надежду на Него. Бог нам доверил Своего Сына, увы, увы, Бог нам доверил наше спасение. Он сделал так, чтобы Его Сын и наше спасение и даже Его надежда зависели от нас; неужели мы не возложим нашу надежду на Него. Загадка из загадок, в которой все загадки, Он отдал в наши руки, в наши слабые руки, Свою вечную надежду, В наши бренные руки. В наши грешные руки. А мы, грешники, неужели мы не отдадим нашей хрупкой надежды В Его вечные руки. [Кающийся — это такой господин…]
Не надо нам про это рассказывать. Мы отлично знаем, что такое покаяние. Кающийся — это такой господин, который не слишком гордится собой. Не слишком гордится тем, что он сделал. Он хотел бы провалиться сквозь землю. И больше всего он хотел бы не делать этого. Никогда. Спрятаться, укрыться от лица Божия. И что это за драхма, которая одна стоит девяти драхм. Что в ней такого. Однако именно это, ничто другое, эту овцу, этого грешника, этого кающегося, эту душу Бог, Иисус несет на плечах, бросив других. Ну, я хочу сказать (только), оставив их одних на время. Покаяние, мы знаем, не так уж блестит. Не так уж сверкает. (Правда, Бог не покидает никого). Это постыдное чувство, я хочу сказать, чувство стыда. Стыда заслуженного и правильного. Словом, это постыдное действие. Покаяние не так уж хитро придумано. Тогда что же. Кающийся стоит не только другого, не только праведника, что уже поразительно. Но он стоит девяноста девяти праведников, ста, всего стада. Иначе говоря. В конце концов мы знаем, что он стоит больше и его любят больше В глубине сердца. В глубине вечного сердца. Тогда что же. Дитя мое, дитя мое, ты знаешь, что. Именно так. Что она терялась; и нашлась. Что она была мертва; и ожила. Что она была мертва и воскресла. [Добродетель наперекор другим] Странная добродетель — надежда, странная загадка, она не такая, как другие, она против других. Она идет наперекор всем другим. Она, так сказать, опирается на других, на всех других. И спорит с ними. Со всеми добродетелями. Со всеми загадками. Она им перечит, плывет против течения. Она плывет против течения других. Она вовсе не рабыня, девочка эта упряма. Она, так сказать, возражает своим сестрам; всем добродетелям, всем загадкам. Когда они спускаются вниз, она поднимается (это очень хорошо). Когда все спускаются вниз, одна она поднимается и так удваивает, удесятеряет, умножает их до бесконечности. [Вот в какое положение Бог Себя поставил]
Кто любит, уже тем самым, Одним этим, через это одно ставит себя в зависимость, Кто любит, попадает в рабство к тому, кого любит. Так всегда бывает, со всеми. Это неизбежно. Кто любит, попадает, отдает себя в рабство, под ярмо. Он зависит от того, кого любит. И вот в это-то положение, дитя мое, Бог Себя поставил, любя нас. Бог снизошел надеяться на нас, потому что Он пожелал надеяться на нас, рассчитывать на нас. Жалкое положение, (в) вознаграждение за какую любовь. Плата, выкуп за какую любовь. Странное вознаграждение. Но оно входило в условия, в сам порядок, в природу этой любви. Он поставил Себя в это странное положение, перевернутое, в это жалкое положение, когда Он рассчитывает на нас, на самого жалкого грешника. Надеется на самого жалкого грешника. И потому зависит от самого жалкого грешника. А мы. Вот куда Он дал Себя завести из-за Своей великой любви, куда Он Себя поставил, куда Он поставлен, короче, куда дал Себя поставить. Вот куда Он попал, где Он оказался. Туда, где мы должны быть, Он поставил Себя. В том месте, в той точке. Так что Он должен бояться, надеяться, короче, рассчитывать на последнего из людей. Он в руках у последнего грешника. (Но разве Тело Иисусово по всей Церкви не отдано в руки последнему грешнику. На милость последнего солдата). Он должен всего опасаться от нас. (Что Он должен был опасаться — это уже слишком много, это уже все), (Как бы этого ни было мало, это все). (Как бы этого ни было мало, даже если это было почти ничего, можно сказать, ничего). В такое положение Бог ради добродетели надежды, Чтобы подыграть надежде, Дал себя поставить Перед грешником. Он боится его, потому что боится за него. Понимаешь, я говорю: Бог боится грешника, потому что боится за грешника. Когда боишься за кого-то, боишься этого кого-то. Такому общему закону Бог подчинился. И покорился. Общему правилу. Он дал Себе подчиниться общему закону. Он должен уповать на добрую волю грешника. Так Он Себя поставил. Он должен надеяться на грешника, на нас. Он должен — безумие — должен надеяться, что мы себя спасем. Он ничего не может сделать без нас. Он должен выслушивать наши бредни. Он должен ждать, чтобы господин грешник соблаговолил немного подумать о своем спасении. Вот в какое положение попал Бог. Любящий попадает в рабство к любимому. Из-за самой любви. Кто любит, попадает в рабство к тому, кого любит. Бог не захотел избежать этого общего правила. Из-за Своей любви Он попал в рабство к грешнику. Перевернутое творение, творение наизнанку. Теперь творец зависит от твари. Тот, Кто есть все, стал, позволил, дал Себе стать на этот уровень. Тот, Кто есть все, зависит, полагается, надеется на того, кто есть ничто. Тот, кто может все, зависит, полагается, надеется на того, кто не может ничего, (И кто может все, увы, раз ему все передано), Ему все доверено, Ему все отдано, Все передано ему в руки, в его грешные руки, С доверием, С надеждой, Ему все позволено. Со всем доверием. Ему передано, ему позволено его собственное спасение, тело Иисусово, надежда Божия. Бог поставил Себя в такое положение. Как самая жалкая тварь свободно могла Свободно дать пощечину Иисусу, Так последняя тварь может заставить Бога лгать Или говорить правду. Страшная передача. Страшное право, страшная ответственность. Как Иисус во веки веков отдал Свое тело В бедные церкви На милость последнему солдату, Так Бог во веки веков отдал Свою надежду На милость последнему грешнику. Как жертва отдает себя в руки палача, Так Иисус предал себя в наши руки. Как жертва предается палачу, Так Иисус предался нам. И как узник предается тюремщику, Так Бог предался нам. Как последний негодяй мог дать пощечину Иисусу, И так было надо, Так последний грешник, несчастный убогий, Самый ничтожный из грешников может остановить, оборвать Надежду Божию; Самый ничтожный из грешников может развенчать, может увенчать Надежду Божию. И это от нас Бог ждет Увенчания или развенчания Своей надежды. Страшная любовь, страшное милосердие, Страшная надежда, поистине страшная ответственность, Творец нуждается в Своей твари, Он захотел нуждаться в Своей твари. [Две породы святых]
Это бесспорно; нет никакого сомнения, что на небе есть две породы святых. Два вида святых. (К счастью они прекрасно уживаются друг с другом). Как солдаты короля и его офицеры Из тех или иных мест, но все они французы. И составляют одну армию. И все они солдаты (армии) короля и его офицеры. Но происходят из разных провинций. Или графств. Одни из тех, другие из этих. С того берега Луары или с этого. Так (и иначе), надо прямо сказать, надо назвать своими словами: на небе есть две породы святых. Две земные породы. Два вида святых. Все люди грешники. Каждый человек грешник. Но есть две великие разновидности, два призыва. Есть двойной призыв святых на небесах. Есть те, кто приходит, кто призывается из праведников. И есть те, кто призывается из грешников. Это трудное дело. Непосильное для человека. Распознать, какие святые более великие. И те, и эти очень велики. Есть два призыва (но все они вместе одинаково святые на небе. Они на равных) (Святые Божии) Есть два призыва, те, кто приходит из праведников, и те, кто приходит из грешников. Те, кто никогда не внушал серьезной тревоги И те, кто внушал тревогу Смертельную. Те, кто не искушал надежду, и те, кто искушал надежду. Те, за кого никогда не надо было бояться, опасаться всерьез, и те, которые доводили почти до отчаяния, упаси нас Бог. Какая борьба. Те, от кого не слышали ни слова. И те, от кого слышали Слово Смерти. Есть два набора, два призыва, две породы святых на небе. Святые Божии выходят из двух школ. Из школы праведника и из школы грешника. Из шаткой школы греха. К счастью, учителем в обеих школах Бог. Есть те, кто приходит из праведников, и есть те, кто приходит из грешников. И это видно. К счастью, на небе нет соперничества. Напротив. Потому что есть общение святых. К счастью, они вовсе не соперничают друг с другом. Но, напротив, все они едины как пальцы на руке. Ведь все они вместе проводят все время, весь свой святой день составляя вместе заговор против Бога. Перед Богом. Чтобы понемногу Справедливость Шаг за шагом уступала место Милосердию. [У некоторого человека было два сына…]
Эта притча задела в сердце человеческом особую точку, сокровенную точку, тайную точку. (Она задела сердце). Точку, недоступную для других. Мы не знаем точки более потаенной и глубинной. С тех пор как она появилась, нет числа людям, нет числа христианам, плакавшим над ней. (Если только у них не каменное сердце). Плакавшим из-за нее. Люди будут плакать в веках. Только подумав о ней, только заслышав ее, кто сможет, Кто сумеет сдержать слезы. В веках, в вечности люди будут плакать над ней; из-за нее, Верные, неверные. В вечности, до страшного суда. И даже на суде, во время суда. И Это слово Иисусово разнеслось дальше всех, дитя мое. У него была самая горькая судьба Во времени. В вечности. Она пробудила в сердце какой-то отклик Неповторимый. И у нее была судьба Неповторимая. Она известна даже среди нечестивых. Даже там она нашла для себя вход. Быть может, только она вонзилась в нечестивое сердце Как гвоздь нежности. Еще сказал: у некоторого человека было два сына: И тот кто слышит ее в сотый раз, Как будто в первый раз. Ее слышит. У некоторого человека было два сына. Она прекрасна у Луки. Она прекрасна повсюду. Она есть только у Луки, она есть повсюду. Она прекрасна на земле и на небе. Она прекрасна повсюду. При одной мысли о ней рыдание сжимает горло. Это слово Иисусово прозвучало громче всех В мире. Оно имело самый глубокий отзвук В мире и в человеке. В сердце человека. В верном сердце, в неверном сердце. Какую чувствительную точку оно нашло, Которой никто не находил до него, Которой никто не находил (и) после. Какую неповторимую точку, Неизвестную прежде, Недостижимую после. Точку скорби, точку отчаяния, точку надежды, Точку муки, точку тревоги. Точку раны в сердце человека. Точку, на которую нельзя нажимать, точку шрама, точку шва, точку рубца. На которую нельзя нажимать. […] У некоторого человека было два сына. Изо всех притч Божиих Эта вызвала отклик самый глубокий. Самый древний. Самый старый, самый новый. Самый свежий. Верный, неверный. Известный, неизвестный. Неповторимое эхо. Она единственная, чей голос ни один грешник не заглушил в своем сердце. Если уж это слово укусит сердце Сердце неверное и сердце верное, Никакая страсть не сотрет Следа его зубов. Такое это слово. Это слово спутник. Оно идет следом как собака Которую бьют, а она не уходит. Как побитый пес, который все равно возвращается. Оно верное, оно возвращается как верный пес. Напрасно вы ударяли его ногами и палкой. Оно верное такой верностью, Какой больше нет. Потому оно не бросает человека, как бы далеко тот ни заходил. Это оно объясняет, что не все потеряно. Нет воли Божией на то, Чтобы погиб один из малых сих. Это верный пес, Который кусает и лижет. То и другое удерживает Переменчивое сердце. Когда грешник удаляется от Бога, дитя мое, Удаляясь, заходя все дальше в гиблые края, погибая. Он швыряет на обочину, в кусты и камни Самые драгоценные вещи как ненужные и мешающие и обременительные. Самые святые вещи. Слово Божие, самые чистые сокровища. Но есть слово Божие, которого он не выбросит никогда. Над которым каждый человек плакал много раз. Над ним, силой его. Благодаря ему Он как другие, он тоже плакал. Оно сокровище Божие, когда грешник удаляется В густой мрак, Когда мрак Сгущается И застилает его глаза, это сокровище Божие, которое он никогда не бросит в придорожные кусты. Эта тайна следует за ним, это слово следует за ним, Как бы далеко Он ни зашел. О нем не нужно заботиться, нести его. Это оно. Заботится о вас и несет себя и помогает себя нести. Оно идет следом, это слово неотступное, слово спутник. Другие слова Божии не решаются ходить с человеком В самых дальних его Скитаниях. Но это и вправду бесстыжее. Оно держит человека за сердце, в известной ему точке, и не отпускает. Оно без страха. Оно без стыда. И как бы далеко ни заходил человек, погибая, В любой край, В любую тьму, Далеко от дома, далеко от сердца, В какой бы мрак он ни погружался, Во мрак, застилающий глаза, Все равно свет горит, огонь горит, язычок огня. Все равно свет горит и его не утаить. Все равно светит. Все равно больная точка жжет. У некоторого человека было два сына. Оно хорошо знает эту точку. В ложном спокойствии точка беспокойства, точка надежды. Все остальные слова Божии стыдливы. Они не решаются пойти с человеком в стыд греха. Они не заходят так далеко. В сердце, в стыд сердца. Но это и вправду бесстыдное. Можно сказать, оно ничего не боится. Оно как сестричка бедняков, которая не боится иметь дело с больным или с бедняком. Оно, так сказать, словно И в самом деле бросило вызов грешнику. Оно ему сказало: Куда бы ты ни пошел, пойду и я. Вот увидишь. Со мной у тебя не будет покоя. Я тебя в покое не оставлю. И это правда, и он это знает. И в глубине души он любит своего неотступного гонителя. В самой глубине, совсем тайком. Потому что в самой глубине, в глубине своего стыда и греха он предпочитает (скорее) не иметь покоя. Это его немного подбадривает. Остается точка боли, точка мысли, точка тревоги. Почка надежды. Свет не погаснет, и это третья Притча, третье слово надежды. У некоторого человека было два сына. [О народ мой…]
Народ Сына Моего, народ благодатный, вечно юный и благодатный. Ты отвращаешь хляби небесные; от твоих чудных садов. Даже гнев Мой ты отвращаешь; от твоих таинственных, от твоих чудных садов. Даже зловонный мор ты отвращаешь, и он не поражает тебя и всего лишь унавоживает Твои таинственные, твои чудные сады. О народ, ты хорошо выучил уроки Сына Моего. Который был великим Садовником. Народ втайне любимый, это ты преуспел больше всех. Народ садовник, живая вода всегда будет орошать твои земли. Народ; народ, никогда не отступающий перед напастью. О Мой народ французский, о Мой народ лотарингский. Народ чистый, народ живой, народ садовник. Народ пахарь и сеятель. Народ, вспахивающий глубже всех. Земли и души. Твои воды всегда будут водами живыми. И из недр всегда будут бить родники. Твои реки всегда будут водами быстрыми и проточными. И потаенные источники в твоих таинственных. В твоих чудных, в твоих скорбных садах. Всегда проточная, всегда живая вода будет орошать твои луга. Всегда живая вода будет вспаивать твой Колос. Всегда вода живая, особая, обильная, вода драгоценная, всегда вода живая будет вспаивать твою Лозу. Народ, делающий Хлеб, народ, делающий Вино. О земля Моя лотарингская, о земля Моя французская. Народ лучший, народ, лучше всех выучивший уроки Сына Моего. Народ, породнившийся с малышкой Надеждой. Которая пробивается повсюду на этой земле. И в таинственных. В чудных, в скорбных садах души. Народ садовник, вырастивший самые прекрасные цветы Святости Милостью малышки Надежды. Народ отгоняющий зловонный мор Порядком. Опрятностью, честностью; ясностью. Добродетелью, которая есть в тебе, добродетелью чистой, добродетелью особенной. Народ садовник, который пашет и боронит, Окучивает и пропалывает, Обустраивает само творение. И Я говорю, говорит Бог, и Я объявляю: Нет ничего глубже пахоты. И ничего столь прекрасного, Я знаю, что говорю, Ничего столь великого в моем творении Как прекрасные сады душ, хорошо ухоженные, как это делают французы. Все дикие заросли в мире не стоят хорошего французского сада. Потому что там больше всего душ и больше всего творения. Там есть душа. Таинственные сады, чудные сады, Такие скорбные сады французских душ. Все дикие заросли в мире не стоят хорошего французского сада. В нем честность, скромность, порядок. Там Я срывал самые прекрасные Мои души. Все дикие заросли в мире не стоят правильного порядка. Честный народ, народ садовников, вырастивший самые прекрасные души Святости. [Она ничего не считает]
Но детей занимает только движение. Бегать туда и сюда и прыгать. Чувствовать дорогу под ногами. Никогда этим не насыщаться. И чувствовать, как вырастают их ноги. Они глотают дорогу. У них жажда дороги. Им ее никогда не хватает. Они сильнее дороги. Они сильнее усталости. Им ее никогда не хватает (Так и с надеждой). Они бегут быстрее дороги Они идут, бегут не для того, чтобы прийти. Они приходят, чтобы бежать. Они приходят, чтобы идти. Так и надежда. Они не считают шагов. Им даже в голову не приходит Считать что бы то ни было. Это взрослые считают. Увы, им приходится это делать. Но дитя Надежда Никогда ничего не считает. Это родителе считают. Жалкая добродетель, увы, пусть они не делают из этого добродетели. Им приходится это делать. Как ни сильна дочь Моя Вера, Тверда как скала, ей приходится считать. Как ни горяча дочь Моя Любовь, Она горит как огонь хороших поленьев, Согревающий бедняка в камине, Бедняка и ребенка и умирающего от голода, Ей приходится считать. Только дитя Надежда, Она одна никогда ничего не считает. Она не считает своих шагов, непоседа, она не считает наших. Как не считает она цветов и листьев в многолюдных Процессиях, И роз Франции и прекрасных лилий Франции На несклоненной шее, Так в малой, в долгой процессии, в трудной процессии жизни она не считает Ни своих шагов, ни наших В обычной, скучной, привычной процессии Каждого дня. (Ведь не каждый день праздники Тела Господня). Она не считает своих шагов, а поскольку она не делает разницы между собой и нами, То и наших шагов она не считает. Она себя не щадит; и точно так же она не щадит других. Она заставляет нас по двадцать раз начинать снова одно и то же. Она заставляет нас по двадцать раз ходить в одно и то же место. Обычно это место разочарования. (Земного). Ей это все равно, что она заставляет взрослых ходить. Земная мудрость не ее дело. Она не вычисляет как мы. Она вычисляет или нет, она считает (не замечая того) как ребенок. Как та, у которой вся жизнь впереди. Ей все равно, что она заставляет нас ходить. Она не считает наших тягот. И наших трудов. Она считает, Что у нас вся жизнь впереди. Как она ошибается. Как она права. Ведь разве у нас впереди не вся жизнь. Единственная имеющая значение. Вся жизнь Вечная. (Перевод Ю. А. Гинзбург)
Мистерия
о младенцах Вифлеемских
В последней «Мистерии», написанной в 1912 г., Пеги впервые приступает к обстоятельному размышлению о Ветхом Завете на примере истории об Иосифе, проданном братьями: эту историю он сопоставляет с притчей о блудном сыне. Здесь Жаннет поочередно с Жервезой читает священный текст, подобно тому как ребенок повторяет катехизис за священником. Жаннет и Жервеза понимают символику Ветхого Завета в свете реальности Жизни, Страстей и Воскресения Иисуса.
Страсти Христовы — ключ, который отворяет запечатанную книгу Ветхого Завета, они освещают его новым светом: «Это образ, дитя мое. Это одна история, разыгранная дважды. Один раз в иудейском мире, другой в христианском. И для того, кто глядит на них вместе, одна просвечивает сквозь другую».
Удивительная и таинственная связь между двумя домостроительствами спасения: одно — образ, другое — реальность; одно отступает, другое идет вслед. Продолжение и противоположность: одно восходит, другое нисходит, одно временное, другое вечное, одно — Израиль, другое — Церковь … «А Иисус — замок свода». Одно восхваляет славу и богатство, другое прославляет смирение и бедность. И, следуя логике Креста, младенцы Вифлеемские выше самых героических мучеников.
