Пеги лучше других понял: осознание связи между двумя Заветами необходимо для осознания самой веры, так как она выражает раскрытие тайны Христа во времени и неразрывно связана с идеей Церкви-странницы.
Именно в третьей «Мистерии» Церковь говорит от имени Бога Отца. Все, что Сын говорит на земле, она слышала от Отца, Отец вечно повторяет в Церкви слова Сына.
Самое прекрасное в этой «Мистерии» — то, что здесь поэзия, страстная и просветленная, возвышенная и обыденная, примиряет «порядок и свободу» (Б. Тюйон).
Это действие благодати усилится и углубится после первого паломничества Пеги в Шартр в июне 1912 г., три месяца спустя после написания «Младенцев».
27 сентября Пеги пишет своему другу Лотту: «Старина, я очень изменился за эти два года… Я теперь новый человек. Я много страдал и много молился. Ты не можешь себе представить… Я живу без причастия. Это безумие. Но со мной сокровища благодати, преизбыток неизъяснимой благодати… я совершил паломничество в Шартр… был в экстазе. Все мои мерзости разом спали с меня. Я стал другим человеком. Час я молился в соборе… я молился, друг мой, как не молился никогда. Я мог молиться за своих врагов… Сын мой спасен, я всех троих вверил Пречистой… Мои дети не крещены, пусть об этом позаботится Пресвятая Дева… Я грешник, но грешник, у которого есть сокровища благодати и редкий ангел-хранитель… “Младенцы” были предвосхищением. Я никогда не делал того, о чем писал. Теперь я этому отдаюсь…»
[О ночь, дитя Мое ночь…]
Я прекрасно знаю человека. Это Я его сотворил. Странное он существо. Ведь в нем играет свобода, которая есть тайна из тайн. От него еще многого можно ожидать. Он не так уж плох. Не надо говорить, что он плохой. Если к нему подойти умеючи, от него еще многого можно ожидать. Многое можно взять. И видит Бог, Моя благодать знает к нему подход, с Моей благодатью Я умею к нему подходить. Моя благодать хитра, ловка как вор. И как тот, кто охотится за лисой. Я умею к нему подходить. Это Мое ремесло. И сама свобода — Мое творение. От него можно ждать много сердца, много милосердия, много жертвы. У него много веры и много любви. Но чего нельзя от него ждать, ей-богу, так это чуточки надежды. Чуточки доверия, чтобы он чуточку расслабился, Чуточку передохнул, отдался в Мои руки, Сбросил заботы. Он все время в напряжении. Но ты, дитя Мое ночь, тебе иногда удается, ты иногда добиваешься этого. От мятежного человека. Чтобы он согласился, этот господин, чтобы он немного положился на Меня. Чтобы его усталые члены немного расслабились на ложе отдыха. Чтобы его измученное сердце немного разжалось на ложе отдыха. Главное, чтобы его голова перестала вертеться. Она слишком много вертится, его голова. Он думает, что это работа, когда его голова вот так вертится. И его мысли, нет, то, что он называет мыслями. Чтобы его идеи перестали вертеться и биться в его голове и греметь как семечки в тыкве. Как погремушка в пустой тыкве. Посмотрите только, что он называет идеями. Бедняга. Я не люблю, говорит Бог, человека, который не спит. Который мечется в постели от тревоги и лихорадки. Я за то, говорит Бог, чтобы каждый вечер человек творил над собой суд совести. Это хорошее упражнение. Но не надо терзать себя так, чтобы лишаться сна из-за этого. К этому часу день закончен, и хорошо; его уже не переделать. В него уже не вернуться. Грехи, которые так тебя мучают, Мой мальчик, ну, это совсем просто. Не надо было их совершать, дружок. В тот час, когда ты еще мог их не совершить. А теперь дело сделано, конец, спи, завтра ты их не повторишь. Но того, кто, ложась вечером, строит планы на завтра. Того Я не люблю, говорит Бог. Глупец, разве он знает, как пойдет завтра. Разве он знает хотя бы цвет солнца. Лучше бы он прочитал молитву. Я никогда не отказывал в хлебе на завтра. Тот, кто в руке Моей как посох в руке путника, Тот Мне нравится, говорит Бог. Тот, кто лежит на руке Моей как младенец, который смеется, И не заботится ни о чем, И видит мир в глазах матери и кормилицы, И видит его, и смотрит на него только так, Тот Мне нравится, говорит Бог. Но тот, кто строит хитроумные планы, тот, кто своей головой на завтра Работает как поденщик. Работает тяжко как раб, крутящий вечное колесо. (А между нами — как дурак). Вот этот Мне вовсе не нравится, говорит Бог. Того, кто забывает себя, Я люблю. Того, кто не забывает себя, Я не люблю, ведь это просто. Тот, кто забывает себя, не забывает себя, и только он не забывает себя. Тот, кто не забывает себя, забывает себя, и только он забывает себя. А ты, дитя Мое ночь, дочь Моя в широком плаще, дочь Моя в серебряном плаще, Ты одна побеждаешь иной раз этого бунтовщика и сгибаешь его жесткую выю. Тогда ты и приходишь, о Ночь. И что ты сделала однажды, Ты делаешь всякий раз. Что ты сделала в один день, Ты делаешь всякий день. Как наступила ты в один вечер, Так наступаешь ты всякий вечер. Что сделала ты для Сына Моего, ставшего человеком, О великая Милостивица, то делаешь ты для всех людей Его братьев. Ты окутываешь их молчанием и мраком И целительным забвением Смертельных тревог Дня. То, что ты сделала однажды для Сына Моего, ставшего человеком, Что ты сделала в один вечер между вечерами. О ночь, ты повторяешь это всякий вечер для последнего из людей (Вот тогда, ночь, ты и приходишь) Так верно, так истинно, что Он стал одним из них, И связал Себя с их участью смертных, И стал одним из них, так сказать, наугад, И стал одним из них Без всяких границ и оговорок. Ибо прежде этого вечного, несовершенного, Вечно несовершенного подражания Иисусу Христу, О котором они постоянно твердят, Было это совершенное подражание Иисуса Христа человеку, Это непреклонное подражание Иисуса Христа Ничтожеству смертности и уделу человеческому. [Благодарение и забвение себя]
Творите над собой суд совести, но так, словно вы вытираете ноги. А отнюдь не так, словно вы Тащите в храм грязь и воспоминания о дорожной слякоти И несете на священный порог Моей ночи Следы, пятна грязи С грязных дорог вашего дня. Чистите себя по вечерам. Это и есть творить над собой суд совести. Люди не чистятся все время. Будьте как паломник, который кропит себя святой водой при входе в церковь И осеняет себя крестным знамением. А потом он входит и церковь. И не окропляет себя святой водой все время. И церковь состоит не только из кропильниц. Есть то, что до порога. Есть то, что на пороге. И есть то, что в доме. Надо войти один раз, а не ходить туда и сюда все время. Будьте как паломник, который теперь смотрит только на алтарь. И слышит только. И видит только алтарь, где Мой Сын был столько раз принесен в жертву. Подражайте этому паломнику, который видит только блеск Сияния Сына Моего. Входите в ночь Мою как в Мой дом. Здесь Я хочу Быть хозяином. А если вы непременно хотите что-то Мне предложить, Ложась вечером, Пусть это будет сначала благодарение За все услуги, которые Я вам оказываю, За неисчислимые благодеяния, которыми Я вас осыпаю всякий день И осыпал вас в день сегодняшний. Поблагодарите Меня сначала, это самое неотложное И самое справедливое. Затем пусть ваш суд совести Будет разовой чисткой, А вовсе не тасканием за собой комков и пятен грязи. Вчерашний день кончен, Мой мальчик, думай о дне завтрашнем. И о твоем спасении под конец завтрашнего дня. На вчера уже слишком поздно. Но не слишком поздно на завтра. Не поздно для твоего спасения под конец завтрашнего дня. Твое спасение уже не вчера. Но оно может быть завтра. Со вчера покончено. Но с завтра не покончено, завтра надо сработать, И сработать твое спасение под конец завтрашнего дня. Твое спасение не в стороне вчерашнего дня, оно в стороне дня завтрашнего. Гляди в завтра, не оборачивайся на вчера. Думайте немного меньше о своих грехах, когда вы их совершили, И немного больше в тот миг, когда их совершаете. До того, как их совершаете. Так будет больше толку, говорит Бог. Когда они совершены, слишком поздно. Не слишком поздно для покаяния. Но слишком поздно их не совершать И не совершить. Когда вы переходите через ваши грехи, вы их делаете большими как горы, говорит Бог. Надо видеть, что это горы и что они ужасны в тот миг, когда к ним подходишь. Вы добродетельны после. Будьте добродетельны до И во время. Час, который бьет, пробил. День, который проходит, прошел. Остаются только дни завтрашние и послезавтрашние. И они останутся ненадолго. Пусть же ваши суды совести и покаяния Не костенеют и не упорствуют в прошлом, Народ жестоковыйный, Но пусть они умягчают вас, и пусть ваши суды совести и покаяния и самые горькие сожаления, Пусть покаяния дадут вам расслабиться, бедные дети, и сожаления дадут отступиться И передать в руки Мои и отказаться. (Отказаться от себя). Но я вас знаю, вы все такие же. Вы хотите приносить Мне великие жертвы, но только чтобы вы сами их выбирали. Вы предпочли бы скорее приносить Мне великие жертвы, но только не те, каких Я от вас жду, Чем приносить те малые, каких Я ожидаю. Вы такие, Я знаю вас. Вы сделаете все для Меня, кроме той толики забвения себя, Которая для Меня все. Но будьте же, будьте как тот человек, Который плывет в лодке по реке И не гребет все время, А позволяет себе иногда плыть по течению. [Выдал тайну суда]
Отче наш, сущий на небесах! Сын Мой научил их этой молитве. Sic ergo vos orabitis. Молитесь же так. Отче наш, сущий на небесах, Он знал, что делал в тот день, Мой Сын, Который так их любил. Жил среди них, был одним из них. Ходил как они, говорил как они, жил как они. Страдал. Пострадал как они, умер как они. И так их любит, узнав их. Он принес на небо привкус человека, привкус земли. Мой Сын, Который так их любил, Который любит их вечно на небе. Он знал, что делал в тот день, Мой Сын, Который так их любит. Когда поставил эту преграду между ними и Мною, Отче наш, сущий на небесах, эти три или четыре слова. Преграду, за которую Мой гнев и, быть может, Моя справедливость не перейдет никогда. Счастлив тот, кто засыпает под козырьком этих трех или четырех слов. Эти слова идут впереди всякой молитвы, как ладони молящего идут впереди его лица. Как сложенные ладони молящего впереди его лица и слез на его лице. Эти три или четыре слова побеждают Меня, Меня непобедимого. Они посылают эти слова впереди их отчаяния, как две сложенные непобедимые ладони. Эти три или четыре слова выдаются вперед, как прочный волнорез впереди утлого суденышка. Они разрезают волны гнева Моего. А когда прошел волнорез, проходит и судно и за ним весь флот. Теперь, говорит Бог, Я их вижу так; И в вечности Моей, навеки, говорит Бог. Из-за этой выдумки Моего Сына Мне придется вечно их видеть так. (И их судить. Как по-вашему Мне судить После этого). Отче наш, сущий на небесах, Мой Сын прекрасно это проделал. Чтобы связать руки Моей справедливости и развязать руки милосердию Моему. (Я не говорю о гневе Моем, он всегда был лишь Моей справедливостью. А иногда Моей жалостью). И теперь Я их должен судить как отец. Как он может судить, отец. У некоторого человека было два сына. Как он способен судить. У некоторого человека было два сына. Известно, как отец судит. Мы знаем тому пример. Мы знаем, как отец судил сына, который уходил и вернулся. Это ведь отец плакал больше всех. Вот что Мой Сын им рассказал. Мой Сын им выдал тайну Моего суда. [Странная игра]
Я часто играл с человеком, говорит Бог. Но в какую игру, Меня от нее до сих пор бросает в дрожь. Я часто играл с человеком, но видит Бог, для того, чтобы его спасти, и Я трепетал, что не могу его спасти. Не сумею его спасти. Я хочу сказать, Я боялся, что не смогу его спасти, Гадал, сумею ли его спасти. Я часто играл с человеком, говорит Бог, и Я знаю, что благодать Моя изобретательна и как она вертится и играет. Она хитрее женщины. Но она играет с человеком и вертит его и вертит случай, и это для того, чтобы спасти человека и помешать ему грешить. Я часто играю против человека, говорит Бог, но это он хочет проигрывать, глупец, а Я хочу, чтобы он выиграл. И иногда Мне удается сделать так, Чтобы он выиграл. Вот повод это сказать, мы играем в поддавки. По крайней мере он, потому что Я если проигрываю, то проигрываю. Но когда он проигрывает, только тогда он выигрывает. Странная игра, Я его партнер и его противник. И он хочет выиграть у Меня, то есть проиграть. А Я, его противник, хочу заставить его выиграть. И царство Отче Наш есть царство надежды: Хлеб наш насущный дай нам на сей день. (А царство Радуйся, Мария Благодатная есть царство более потаенное). Тот, кто читает по вечерам Отче наш, может спать спокойно. Неужели вы думаете, что Меня забавляет насылать несчастья на этих бедных детей. Разве Я им не отец. И что Меня забавляет насылать на них неожиданности, как делают на войне. Разве Я с ними воюю? Да, Я воюю с ними, но вы отлично знаете, для чего. Для того, чтобы помешать им проиграть сражение. Я честный человек, говорит Бог. [Тайна свободы]
Надо любить этих тварей такими, какие они есть. Когда любишь кого-то, любишь его таким, какой он есть. Один Я совершенен. Может быть, именно поэтому Я и знаю, что такое совершенство, И требую меньше совершенства от этих бедных людей. Я-то знаю, как это трудно. И сколько раз, когда они изнемогают в испытаниях, У меня есть желание, искушение подсунуть им руку под живот И поддержать их Моей широкой рукой, Как отец, когда учит сына плавать В речном потоке И его раздирают два чувства. Ведь с одной стороны, если поддерживать его всегда и поддерживать чересчур, Ребенок к этому привыкнет и никогда не научится плавать. Но, если его не поддержать в нужный момент, Ребенок захлебнется. Так и Меня, когда Я учу их плавать в их испытаниях, Меня тоже раздирают два чувства. Ведь если Я буду поддерживать их всегда и поддерживать чересчур, Они никогда не научатся плавать сами. Но если Я не поддержу их в нужный момент, Эти бедные дети могут захлебнуться. В этом трудность, и большая трудность. И в этом двойственность, две стороны проблемы. С одной стороны, надо, чтобы они творили свое спасение сами. Таково правило. И оно непреложно. Иначе было бы неинтересно. Они не были бы людьми. А Я хочу, чтобы они были мужественны, были людьми и сами добывали себе Ордена Шпоры. С другой стороны, нельзя, чтобы они захлебнулись, Нырнув в неблагодарность греха. Такова тайна свободы человека, говорит Бог. И Моего правления им и свободой. Если Я чересчур его поддерживаю, он уже не свободен А если Я его поддерживаю недостаточно, он падает. Если Я чересчур его поддерживаю, то рискую его свободой, А если поддерживаю недостаточно, то рискую его спасением: Это два блага в каком-то смысле почти одинаково драгоценные. Спасение бесценно. Но что это за спасение, если оно не свободно. Как его назвать. Мы хотим, чтобы спасение было заработано им самим. Им самим, человеком. Добыто им самим. В каком-то смысле шло от него самого. В этом секрет, В этом тайна свободы человека. Такова цена, которую мы назначаем за свободу человека. Потому что Я Сам свободен, говорит Бог, и Я сотворил человека по образу и подобию Моему. Такова тайна, таков секрет, такова цена Всякой свободы. Свобода этой твари есть прекраснейший на свете отблеск Свободы Творца. [На коленях, свободно]
Когда узнаешь, что такое быть любимым свободно, теряешь вкус ко всякой покорности. Когда узнаешь, что такое быть любимым свободными людьми, поклонение рабов уже не трогает. Когда видел святого Людовика на коленях, больше не хочешь видеть Рабов с Востока, простертых ниц, Растянувшихся лицом вниз на земле. Быть любимым свободно, Ничто столько не весит, ничто столько не стоит. Это несомненно Мое величайшее изобретение. Когда попробовал, что это такое Быть любимым свободно, Все остальное кажется просто покорностью. Вот поэтому, говорит Бог, Мы так любим этих французов, И любим их особо между всеми, И они всегда будут Моими старшими сыновьями. Свобода у них в крови. Все, что делают, они делают свободно. Они меньше рабы и больше свободны даже в грехе, Чем другие в подвигах. Через них Я попробовал. Через них Я придумал. Через них я сотворил Любовь свободных людей. Когда святой Людовик Меня любит, говорит Бог, Я знаю, что он Меня любит. Я знаю, что уж этот-то Меня любит, потому что он французский барон. Через них Я узнал, Что такое быть любимым свободными людьми. Все падающие ниц Не стоят хорошего честного коленопреклонения свободного человека. Вся покорность, все повиновение мира Не стоят хорошей молитвы, честно коленопреклоненной, этих свободных людей. Вся покорность мира Не стоит единого порыва Хорошего честного порыва навстречу Свободной любви. Когда святой Людовик Меня любит, говорит Бог, Я могу быть уверен, Я знаю, о чем речь. Это свободный человек, свободный барон из Иль-де-Франса. Когда святой Людовик Меня любит, Я знаю, Я понимаю, что такое быть любимым. (А это все). Конечно, он боится Бога. Но это благородный страх, весь пропитанный, весь налитой, Весь исполненный любви, как яблоко налито соком. Это отнюдь не какой-то подлый, низкий, грязный страх, Который сосет под ложечкой. Но великий, высокий, благородный страх, Страх Меня огорчить, потому что он Меня любит, и Меня ослушаться, потому что он Меня любит. И потому что он Меня любит, страх Не понравиться И любящий и любимый у меня на глазах. В этот благородный страх вовсе не проникает Дурной страх и пагубная низкая трусость. И когда он любит Меня, это правда. И когда он говорит, что любит Меня, это правда. И когда он говорит, что предпочел бы Заразиться проказой, чем впасть в смертный грех (так он Меня любит), это правда. С ним Я знаю, что это правда. Правда не только то, что он это говорит. Правда, что это правда. Он это говорит не потому, что так надо. Не потому, что так написано в книжках или ему так говорили. Он это говорит, потому что это так. Он любит Меня так сильно. Он любит Меня так. Свободно. И доказательство, которое есть у Меня в том же племени, Это что сир де Жуанвиль (которого Я все-таки очень люблю), другой французский барон, Который, напротив, предпочел бы совершить тридцать смертных грехов, чем стать прокаженным, (Тридцать, несчастный, словно не знает, что говорит) И он тоже не стесняется говорить что думает, То есть говорить обратное Даже в присутствии такого великого короля И такого великого святого, Зная, что он именно такой, То есть противоречить такому великому королю и такому великому святому. Свободное слово. Того, кто не хочет идти на риск Подхватить проказу скорее, чем впасть в смертельный грех Для Меня подтверждает свободное слово того, кто предпочитает стать прокаженным, Чем впасть в смертельный грех. Если один говорит что думает, другой тоже говорит что думает. Одно подтверждает другое. Они не боятся противоречить даже королю, даже святому. Но когда они говорят, ясно, что они говорят как есть. И что они думают как говорят. И что они говорят что думают. Это одно и то же. Чего не сделаешь, чтобы быть любимым такими людьми. Рабство — это воздух, которым дышишь в тюрьме И в комнате больного. Но свобода Это свежий воздух, которым дышишь в красивой долине, А еще лучше на склоне холма, а еще лучше на хорошо продуваемой вершине. У чистого воздуха и свежего воздуха есть свой вкус, Который делает людей сильнее, вкус здоровья, Крепкого мужского здоровья, и рядом с ним всякий другой воздух кажется Спертым, затхлым, болезнетворным. Только у того, кто живет на свежем воздухе, Загорелая кожа и глубокий взгляд и кровь его племени. Так у того, кто живет в свободе, Загорелая кожа и глубокая душа и кровь Моей благодати. Чего не сделаешь, чтобы быть любимым такими людьми. Как они откровенны друг с другом, так откровенны они со Мной. Как они говорят правду друг другу, так говорят они правду Мне. И как барон не боится противоречить даже королю и святому (Которого так любит, которому знает цену, за которого готов умереть), Так, признаю, они порой не боятся противоречить Мне. Мне царю, Мне святому. Но если они Меня любят, они Меня любят. Они Мне знают цену. Они готовы умереть за меня. Доказательство тому — сама их горькая свобода. Их свобода слова, свобода поступка. Эти свободные люди Умеют придавать любви какой-то горький вкус, нужный вкус и их свобода Есть прекраснейший на свете отблеск, напоминающий Мне, отсылающий Меня, Отблеск Моей собственной Свободы, Которая есть секрет, и тайна, И средоточие, и сердце, и семя Моего Творения. Как Я сотворил человека по образу Моему и подобию Моему, Так Я сотворил свободу человека по образу и подобию Моей собственной, Моей изначальной свободы. И когда святой Людовик преклоняет колени На плиты Сент-Шапель, на плиты Нотр-Дам. Это человек падает на колени, не тряпка, не отребье, Не дрожащий раб с Востока. Это человек и француз и когда Меня любит святой Людовик. Это человек Меня любит и когда святой Людовик отдает себя. Это человек себя отдает. И когда святой Людовик отдает Мне свое сердце, Он отдает Мне сердце человека и француза. И когда он оценивает Меня по достоинству, То есть как Бога, Это человеческая голова оценивает Меня, здравая голова француза. (И Жуанвиль тоже, Жуанвиль, которого не надо забывать). Когда он любит Меня (а он тоже любит Меня), Когда он оценивает Меня (а он тоже оценивает Меня), Когда он отдает себя (а он тоже отдает себя) и когда он Мне отдает свое сердце, Он знает, что он такое, кто он такой, Чего он стоит, сколько весит, что дает, он знает, что приносит. И Я тоже знаю. Даже когда Жуанвиль, Я не говорю только святой Людовик, Когда Жуанвиль преклоняет колени на плитах Реймского собора Или простой часовни в своем замке Жуанвиль, Это не раб с Востока повергается на землю, В страхе и с какой-то подлой, грязной дрожью. К ногам и стопам какого-либо властелина С Востока. Это свободный человек и французский барон, Жуанвиль сир де Жуанвиль, Он дает, он приносит и преклоняет колени Свободно и, так сказать, и в каком-то смысле бескорыстно И свободный человек и французский барон, Жуанвиль сир де Жуанвиль из графства Шампань, Жан, сир де Жуанвиль, сенешаль Шампани. Не надо забывать и Жуанвиля, говорит Бог. Он осмелился перечить самому королю. Он и Мне немного перечил В этой истории с проказой и смертными грехами. Но Я им многое прощаю. Я прощаю все, чего они хотят. […] Несколько святых идет во главе. А за ними длинная вереница грешников. Так устроен Мой народ христианский. И так строятся большие процессии. Несколько пастухов идет впереди. А за ними большое стадо. Так движется шествие Моего народа христианского. Как их свобода была сотворена по образу и подобию Моей свободы, говорит Бог, Как их свобода есть отблеск Моей свободы, Так Мне нравится видеть в них бескорыстность, Словно отблеск бескорыстности Моей благодати, Словно сотворенную по образу и подобию бескорыстности моей благодати. Мне нравится, что они молятся в каком-то смысле не только свободно, но бескорыстно. Мне нравится, что они преклоняют колени не только свободно, но бескорыстно. Мне нравится, что они отдают себя и свое сердце и вручают и приносят себя и оценивают не только свободно, но бескорыстно. Мне нравится, наконец, что они любят не только свободно, но бескорыстно. […] На бескорыстность Моей благодати они отвечают бескорыстностью молитвы. И бескорыстностью даже в обете. Они отвечают мне так, как Я спрашиваю. И если это так с простым народом и французским бароном, Что же говорить о святом Людовике, ведь он сам барон и король баронов. В этой истории с проказой и смертным грехом Я считаю вот так, говорит Бог. Если Жуанвиль предпочитает совершить тридцать смертных грехов, чем стать прокаженным И если святой Людовик предпочитает стать прокаженным, чем впасть в один смертный грех, То Я не кладу, говорит Бог, что святой Людовик любит Меня обыкновенно. А что Жуанвиль любит Меня в тридцать раз меньше обыкновенного. Что святой Людовик любит Меня в меру, по мере, А что Жуанвиль любит Меня в тридцать раз меньше меры. Я считаю наоборот. Вот какой у Меня счет. Вот как Я кладу. Я кладу наоборот, что Жуанвиль любит Меня обыкновенно. Честно, как бедный человек может Меня любить, Должен Меня любить. А что святой Людовик, наоборот, любит Меня в тридцать раз больше обыкновенного, В тридцать раз больше честного. Что Жуанвиль Меня любит в меру, А святой Людовик любит Меня в тридцать раз больше меры. (И если Я взял его к Себе на небо, Я-то уж знаю, почему). Вот как Я считаю, говорит Бог. И счету Меня правильный. Ведь проказа, о которой речь, Проказа, о которой они говорили, и быть прокаженным Не была проказой воображаемой и выдуманной и шуточной. Она не была проказой, про которую они читали в книжках или слышали Более или менее смутно. Она не была проказой, о которой болтают или которой пугают в разговорах и в картинках, Это была настоящая проказа, и они говорили о том, что могут ее подхватить по-настоящему, Они ее хорошо знали, видели ее двадцать раз Во Франции и в Святой Земле, Эту гнусную мучнистую болезнь, эту мерзкую чесотку, злой лишай, Болезнь отвратительных струпьев, которая превращает человека В ужас и позор для людей, Эту язву, этот сухой гной, одним словом, проказу, Которая пожирает кожу, и лицо, и плечо, и кисть, И бедро, и голень, и ступню, И живот, и кожу, и кости, и нервы, и вены, Эту сухую белую гниль, которая подбирается все ближе И грызет мышиными зубами, И превращает человека в отбросы и пугало для людей, И разрушает тело как пузырчатая гниль, И хватает тела мерзкими белыми губами, Мерзкими сухими губами коросты И всегда наступает, и не отступает никогда, И всегда выигрывает, и никогда не теряет, И идет до конца, И превращает человека в ходячий труп, Вот об этой-то проказе они говорили, а не о другой. Об этой проказе они думали, не о другой. О настоящей проказе, вовсе не шуточной. Эту проказу он предпочел бы подхватить, а не другую. Так вот, Я нахожу, что это тридцатикратно поражает. Что это значит тридцатикратно Меня любить, что это тридцатикратная любовь. Ну конечно, если бы Жуанвиль видел глазами души, Что такое та проказа души, Которую не зря мы называем смертным грехом, Если бы глазами души он видел Этот сухой гной души, который бесконечно ужасней, Бесконечно безобразней, бесконечно пагубней, Бесконечно опасней, бесконечно отвратительней, Он сам сразу же понял бы, как его слова нелепы. И что об этом даже вопрос не стоит. Но не все видят глазами души. Я это понимало, говорит Бог, не все святые, таков Мой народ христианский, В нем есть и грешники, они тоже нужны, так надо. И все же это был хороший христианин, в общем, это был грешник, они тоже нужны в народе христианском. Это был хороший француз, Жан, сир де Жуанвиль, барон святого Людовика. По крайней мере он говорил что думал. [Я глотаю Мою боль]
Фарисеи улюлюкают тому, кто не захотел подхватить проказу. Но святой и не улюлюкает и не возмущается. Он слишком хорошо знает природу человека и слабость человека и ему просто больно. Фарисеи улюлюкают этому человеку, который не хочет подхватить проказу. Смотрите, как Святой, наоборот, говорит с ним ласково. Твердо но ласково. И эта твердость тем прочнее и Я в ней тем больше уверен и за нее спокоен, чем она ласковей. Сердца грешников не берутся взломом. Они не настолько чисты. Лишь Царство Небесное берется взломом. Фарисеи травят человека, который не хочет подхватить проказу. Смотрите, как Святой, наоборот, обращается с ним ласково. Святой охвачен ужасной болью при этих словах грешника. Но он вбирает в себя, глотает свою боль и страдает от нее сам, за себя, в себе. И смотрите, как ласково он обращается с грешником. Так вот Я, говорит Бог, на стороне святых, а вовсе не на стороне фарисеев. И Я вбираю в Себя и глотаю Мою боль и страдаю от нее Сам, за Себя, в Себе, И смотрите, как ласково Я говорю с грешником И как ласково Я обращаюсь с грешником. [Чтобы быть любимым свободно, Я пожертвовал всем]
Спросите у отца, не лучшая ли минута Та, когда сыновья начинают любить его как взрослые люди, Его самого как человека, Свободно, Бескорыстно, Спросите отца, чьи дети подрастают. Спросите у отца, есть ли один счастливейший из всех миг И не то ли это Когда кончается покорность и сыновья, ставшие взрослыми людьми, Любят его (относятся к нему), так сказать, со знанием дела, Как человек человека, Свободно, Бескорыстно. Оценивают его. Спросите у отца, знает ли он, что ничего не стоит Человеческого взгляда, когда он скрещивается с человеческим взглядом. А Я им отец, говорит Бог, и Я знаю удел человеческий. Это Я его создал. Я прошу у них не слишком многого. Я прошу только их сердце. Когда Я получаю сердце, то нахожу, что эго хорошо. Я не привередлив. Покорность всех рабов на свете не стоит одного хорошего взгляда свободного человека. Вернее, покорность всех рабов на свете Мне противна и Я отдал бы все За один хороший взгляд свободного человека, За хорошее повиновение и нежность и преданность свободного человека, За взгляд святого Людовика, И даже за взгляд Жуанвиля, Ведь Жуанвиль не такой святой, но такой же свободный (И такой же христианин). И он так же бескорыстен. И Мой сын умер и за Жуанвиля тоже. Этой свободе, этой бескорыстности Я пожертвовал всем, говорит Бог, Этому желанию быть любимым свободными людьми, Свободно, Бескорыстно, Настоящими людьми, мужественными, взрослыми, твердыми. Благородными, нежными, но нежностью твердой. Чтобы добиться этой свободы, этой бескорыстности, Я пожертвовал всем, Чтобы сотворить эту свободу, эту бескорыстность, Чтобы дать толчок этой свободе, этой бескорыстности. Чтобы научить его свободе. [Суд: открытие вечности вновь]
Весь Ветхий Завет есть знак, образ, в целом и в подробностях, Очень верный, очень точный, (Он прямо обратный, точно обратный), Нового Завета, в целом и в подробностях. В Ветхом Завете творение на пороге, В начале, в начале мира. А в Новом Завете суд в конце. Суд, который есть прямая противоположность творению, Противовес, прямое анти-творение. Ведь в творении Я создал мир, (Временный) А в суде Я его разрушаю. Так суд прямо противоположен творению и его уравновешивает. Он то, что можно поставить, что стоит напротив творения. Я разрезал время в вечности, говорит Бог. Время и мир времени. Творение было началом, а суд станет концом. Времени (Мира времени). Это точная симметрия, равновесие. Что Я открыл, Я закрою. В день творения (шесть дней) Я открыл некий мир (Впрочем, это известно) (Вы об этом знаете, разговоров было достаточно). И в первый час первого из шести дней творения Я начал некую историю, А в день суда Я ее закрою. И весь Ветхий Завет идет от суда, который Я положил, — творить. А весь Новый Завет идет к суду, который Я положу, — судить. Так Ветхий Завет симметричен Новому. И (противовесом) уравновешивает Новый. И весь Ветхий Завет идет от творения. А весь Новый Завет идет к суду. И в Ветхом Завете Рай в начале. И это земной Рай. Но в Новом Завете рай в конце. И говорю вам, это рай небесный. И весь Ветхий Завет идет к Иоанну Крестителю и к Иисусу. Но весь Новый Завет идет от Иисуса. Это как прекрасный свод, поднимающийся с двух сторон к замку свода. И Иисус есть замок свода. Таков свод этого нефа. А камень, поднимающийся по изгибу нефа, Определяющий, очерчивающий, заранее и постепенно, изгиб свода, Образующий изгиб свода, Камень поднимается снизу смело, И верно, и надежно, Твердо и без всяких опасений, Потому что, поднимаясь, отлично знает, Что найдет замок свода точно на месте встречи, На точном пересечении, на священном скрещении, и замок свода — это Иисус. И весь свод держит и несет и поднимает и поддерживает замок, Как огромное круглое плечо, что без шеи поддерживает единую голову, но единый замок, Замок венчающий, Тоже единый поддерживает один весь свод и все целое. […] Но открывается парадный двор и строения замка. И красивая лестница и четырехугольные стены. Так у Нового Завета есть еще одно измерение. Ибо Ветхий Завет — это линия. Но Новый Завет покрывает поверхность. […] И творение было в каком-то смысле открытием времени и в каком-то смысле закрытием вечности. А суд будет как раз закрытием времени И полным и окончательным Открытием вечности вновь. [Самое прекрасное]
Не знаю ничего столь прекрасного в целом мире, говорит Бог, Как пухлощекий ребенок, смелый как паж, Робкий как ангел, Он говорит двадцать раз здравствуйте, двадцать раз до свиданья и при этом прыгает. И смеется и играет. Одного раза ему мало. Ему не хватает. Это не опасно. Им это нужно, говорить здравствуйте и до свиданья. Им всегда мало. Потому что для них двадцатый раз как первый. Они считают как Я. Вот так Я считаю часы. И потому вся вечность и все время (Как) мгновение у Меня на ладони. Нет ничего столь прекрасного, как ребенок, когда он засыпает, читая молитву, говорит Бог. Говорю вам, нет ничего столь прекрасного в мире. Я никогда не видел столь прекрасного в мире. А ведь Я видел красоты мира. И Я их знаю. Мое творение набито красотами. Мое творение набито чудесами. Их столько, что не знаешь куда их девать. Я видел миллионы и миллионы звезд у Себя под ногами, как песок морской. Я видел дни, пылающие как языки огня. Летние дни июня, июля и августа. Я видел зимние вечера, распростертые плащом. Я видел летние вечера, спокойные и тихие, как нисхождение рая, Усыпанные звездами. Я видел берега Мёза и церкви, Мои дома. И Париж и Реймс и Руан и соборы, Мои дворцы и Мой замки. Такие прекрасные, что Я бы их взял на небо. Я видел столицу королевства и Рим, столицу мира христианского. Я слышал, как поют мессу и ликующую вечерню. И Я видел долины и холмы Франции Которые прекрасней всего. Я видел глубокое море, и глубокий лес, и глубокое сердце человеческое. Я видел сердца, пожираемые любовью, Всю жизнь Умирающие от сострадания. Горящие как языки огня. Я видел как мученики, живущие верой, Держались как скала На плахе Под железными зубьями. (Как солдат, что держится один всю жизнь Из веры В своего (как будто) отсутствующего генерала). Я видел, как мученики пылают словно факелы И тем приуготовляют себе вечнозеленые пальмы. И Я видел, как проступают на железных крючьях Капли крови, сияющие алмазами. И Я видел, как проступают слезы любви, Что проживут дольше звезд небесных. И Я видел молитвенные взгляды, любящие взгляды, Умирающие от сострадания, Что будут сиять вечно в ночи и ночи. И Я видел, как целые жизни от рождения до смерти, От крещения до елеопомазания, Разматываются как клубок хорошей шерсти. И вот Я говорю, говорит Бог, что не знаю ничего столь прекрасного в целом мире, Как ребенок, когда он засыпает, читая молитву, Под крылом своего ангела-хранителя И улыбается ангелам, засыпая. Он уже все перепутал, и ничего больше не понимает, И перевирает слова Отче Наш вперемешку со словами Радуйся Мария Благодатная. Нет ничего столь прекрасного, и тут Даже Пресвятая Дева со Мной одного мнения. В этом. И Я могу сказать, что это единственное, в чем Мы с Ней одного мнения. Ведь обычно у Нас мнения разные. Потому что она за милосердие. А Я должен быть за справедливость. [До, во время, после: всегда]
Пророк говорит до. Мой Сын говорит во время. Святой говорит после. А Я говорю всегда. И тут видно, что Мой Сын есть средоточие, и сердце, и свод, и замок, И неф, и пересечение осей, И точка сочленения, И петля, на которой поворачивается дверь. Князь пророков и князь святых. Пророк, праведник идет до. Мой Сын идет во время. Святой идет после. А Я иду всегда. И Церковь, которая есть общение святых и общение верных, тоже идет после, тоже идет всегда. (Перевод Ю. А. Гинзбург)
[Свобода]
Рабство — это воздух тюрьмы, воздух больницы (говорит Бог). А свобода Моя, свобода, та, которую Я создал, — это свежий воздух долины; или горного склона; или вершины горы — Открытой ветрам. В этом воздухе — запах здоровья, и люди, дышащие им, — сильны; Их кожа загорела, их взгляд — глубок, их кровь — горяча. Они правдивы друг с другом; они правдивы и со Мной. Они не скрытны друг перед другом; и не таятся от Меня. И… надо сказать правду… они не боятся спорить со Мной. Со Мной Богом, Святым и Царем. Но когда они любят Меня, то любовь эта подлинна и глубока. И за Меня они пойдут на смерть. И залог их любви — их свобода: Свобода их слова, свобода их чувства, Придающая их любви тот острый оттенок, Который есть лучшее в мире, ибо это — отблеск Моей собственной несозданной свободы, Каковая лежит в основе Творения, Как его Тайна, сердце и корень. Человека Я создал по Моему образу и подобию, И свободу его создал по образу и подобию Моей собственной изначальной свободы. Поэтому его свобода — это отблеск Моей свободы, И дар его любви есть отблеск Моей благодати. Людей нужно любить таковыми, каковы они есть, — говорит Бог. Когда любишь — принимаешь их, каковы они есть. Совершенство принадлежит только Мне. И именно поэтому Я и знаю, что такое совершенство, И не требую его от людей, Ибо знаю, как оно трудно и недоступно. Но когда Я вижу, как трудна их жизнь, Мне порою хочется поддержать их Моей мощной рукой, Так как отец учит своего сына плавать, Поддерживая его посреди течения реки. Но перед ним стоят две возможности, и он колеблется между ними. Ибо если поддержка его будет сильна и верна, дитя понадеется на нее И никогда не научится плавать. Но если он не поддержит ребенка в нужную минуту, — он нырнет и легко захлебнется… Так и Я вечно колеблюсь между двумя возможностями, Ибо если Мой промысл будет неизменен и чрезмерен, Люди никогда не станут самими собой. Но если Я не поддержу их в нужную минуту, Эти бедные дети захлебнутся в бездне греха. Такова эта трудность; она велика. И такова двойственность, такова противоречивость Моей задачи. С одной стороны надо, чтобы они совершали свое спасение сами. Это закон. И его изменить нельзя. Иначе все станет бессмысленным. И люди перестанут быть людьми. А я хочу, чтобы они были мужественны, смелы и свободны. Но, с другой стороны, нельзя допускать, чтобы они захлебнулись в бездне греха. Такова тайна свободы человека, — говорит Бог. Тайна Моего промысла о человеке и его свободе. Если Я стану помогать ему чрезмерно — он перестает быть свободным. А если Я отнимаю у него Свою помощь, он гибнет. Если Я помогаю ему чрезмерно — под вопросом его свобода. А если Я отнимаю у него Свою помощь — под вопросом его спасение. А и то и другое одинаково драгоценно, Ибо спасение его не имеет цены. Но что такое спасение без свободы? А Я хочу, чтобы человек сам совершал свое спасение. Сам человек. Своею волею. Чтобы спасение это шло как бы от него самого. Такова тайна свободы человека. Таково достоинство, даруемое Нами свободе человека, Ибо Я Сам свободен, — говорит Бог, — и сотворил человека по Моему образу и подобию. И такова тайна, таково достоинство всякой свободы. Ибо эта тварная свобода есть совершеннейший образ свободы Творца. И поэтому она так ценна. И чем было бы спасение без свободы, без воли и труда свободного человека? Что оно может значить? Какой в нем смысл? Блаженство рабов, спасение рабов, рабье блаженство — к чему Мне оно. Какой смысл в любви раба? Если речь идет о Моем могуществе, то оно не нуждается в свидетельстве рабов; оно и так всем известно, ибо все знают, что Я — Всемогущий. И могущество Мое сияет во всем творении и во всей его жизни; В песке морей и в звездах неба… И никто не оспаривает его, ибо все его знают. И оно сияет в неживой природе, и в промысле, и в самом появлении человека. Но, творя мир разумный, Я хотел большего, — говорит Бог. И лучшего. Гораздо лучшего. Я восхотел свободы. И Я создал эту свободу. И когда познаешь свободную любовь — подчинения больше не хочешь. Когда познаешь любовь свободного человека, рабские восторги становятся противны. Когда раз увидишь пред Собой коленопреклоненного St-Louis, то отворачиваешься от толп восточных рабов, валяющихся в прахе на земле. Быть любимым свободно! Нет ничего, чтобы могло с этим сравниться. Это, конечно, лучшее, что Я создал. Все остальное — только подчинение необходимости. [Молитва]
Как Мне защититься от людей, — говорит Бог. Мой Сын открыл им тайну… Он научил их молиться «Отче наш»; И вот они знают, что Я — их Отец. Мой Сын так любил их, что научил их молиться этими словами, Через которые никогда не переступит Мой гнев и Мое правосудие. И вот эти два слова стоят впереди их прошений, как сложенные на молитву руки, как волнорез корабля, за которым следует весь флот… И как могу Я судить их, Когда они идут ко Мне как к Отцу. Известно, как судит Отец… Да, Сын Мой, научив их молиться, связал Мое правосудие и развязал Мою милость… И вот что Я теперь вижу. С высоты Моего величия, с престола Моей справедливости Я вижу, как с края земли на Меня плывет флот трирем. Они подобны стае журавлей, треугольником летящих в небе, с вожаком впереди, Который грудью режет ветер; А за ним вся стая, тесно прижавшись друг к другу и друг за другом укрываясь. Таков этот флот — и первый корабль — это Мой Сын, принявший на Себя грех всего мира. А за Ним — все множество людей, — кораблей, скрывшихся за Моим Сыном от Моего гнева и правосудия. Таков этот флот трирем бесчисленный, как звезды неба, и вооруженный, как древние воины — в латах и шлемах… Он плывет на Меня, и Я ничего не могу противопоставить силе его молитвы. А за ним Я вижу другой флот молитв — также бесчисленный, но плывущий уже не на веслах, а на парусах. Флот легких белых каравелл, клонящихся под ветром к голубым волнам моря. Они подобны нежным голубкам — таким своим и привычным, что хочется взять их в руку… Это флот молитв Божьей Матери: Богородица Дева Радуйся, Радуйся Царица, Матередевственная Славо! Но эти нежные голубки, эти легкие каравеллы — быстрее всех других кораблей и первые достигают гавани… А за ними следует третий флот — всех без различия молитв: Тех, что читаются за литургией и за вечерней; Заутреней и за полунощницей. Молитв монахов и мирян; дня и ночи. И тех молитв, которые читают, благословляя дымящееся блюдо. Но и это еще не все. Ибо за ними следует четвертый флот — невидимый: Тех молитв, которые не были сказаны, тех слов, которые не были произнесены. Тайных воздыханий души, добрых движений сердца. Тот, кому они принадлежат, их не сознает и не знает. Но Я слышу их и приемлю, и считаю, и храню, Ибо Я Судия Тайного… [Творение]
Вера Меня не удивляет, Она так естественна (говорит Бог). Ибо Я так ослепительно сияю в Моем Творении: В солнце, в луне и в звездах — во всем, что Я сотворил. В небесных светилах и в морских рыбах — Во всем мире Моих творений, В лике земли и в лике морей… В ветре, который проносится над морем, и в ветре долины, Тихой долины, Скрытой горами долины… В деревьях и в животных, и в лесных зверях; И в человеке — Моем творении. В народах и в людях, и в царях, и в простых крестьянах, В мужчине и в женщине — его подруге. А главное — в детях и в голосе детей, Ибо дети далее в большей степени Мое Творение, Чем взрослые люди. Ибо жизнь, земная жизнь их еще не успела испортить. И среди всех Моих творений — они — Мои слуги Прежде всех. И голос ребенка более чист, чем голос ветра в тишине долины — долины, скрытой горами. И взгляд ребенка более чист, чем голубизна неба, чем небесная млечность и луч звездного света в тишине ночи. Я так ослепительно сияю в Моем творении (говорит Бог), В лике гор и в лике полей, В хлебе, и в вине, и в человеке, который пашет; и в человеке, который сеет; и в сборе зерна и в сборе винограда. В свете и во тьме, И в сердце человека, которое глубже всего в сотворенном мире, Ибо оно недоступно ничьему взору, Кроме Моего. В буре, вздымающей волны, и в буре, гонящей листья деревьев в лесу и вместе — В спокойствии тихого вечера. В песках морей и в звездах, которые суть пески небес, В камне порога, в камне очага и в камне алтаря, В престоле, на котором совершается таинство, В доме человека и в храме, который есть Мой дом на земле. И в орле — Моем создании — который пролетает над вершинами гор, В царственном орле, крылья которого отстоят друг от друга. И в муравье — Моем создании — который ползает по земле и собирает песчинки. В муравье, — который Мне служит. Служит Мне терпеливо, без остановки, без отдыха — если не считать смерти и долгого земного сна. И далее в змее, Которая прельстила жену и за это должна пресмыкаться на чреве. Но и она тоже — Мое создание и Мой слуга. Змея, которая прельстила жену — которая Мне служила; прельстила и мужа — Моего слугу. Я так ослепительно сияю в Моем творении, Во всем, что случается с людьми и с народами — с бедняками И даже с богатыми, Которые не хотят признавать себя Моим созданием. И прячутся От того, чтобы служить Мне. Во всем, что человек создает и разрушает — в добре и во зле (и на что Я не обращаю внимания, как Хозяин, который воссоздает то, что человек разрушает, и разрушает то, что он создает). Я сияю даже в соблазне греха… И во всем, что случилось с Моим Сыном, Случилось из-за человека, Моего создания, Которого Я сотворил. В воплощении, в рождении и в смерти Моего Сына. И в святейшем Таинстве Его крови. Во всяком рождении, и во всякой жизни, и в смерти, И в вечной жизни, которой не будет конца, Которая победила смерть… Я так сияю в Моем Творении (говорит Бог), Что не видеть Меня — для этого надо быть слепым, И для того, чтобы не верить в Меня, надо учинить над собой насилие, извратить себя, обессилить, измучить. Надо засохнуть, умереть… [Детство]
Вся жизнь начинается с нежности, — говорит Бог. Когда смотришь на дерево, когда смотришь на дуб, Когда видишь его жесткую, его грубую кору, Которая твердой броней одевает его столетний ствол; И его ветви, подобные сплетению мощных рук, И его корни, подобные огромным ногам. Когда видишь эту силу и мощь, и грубость — Маленький нежный побег на конце его ветки Кажется незначительной случайностью. Кажется маленьким наростом: живущим на дереве, Растущим на дереве, питающимся им. Он как бы вырастает из дуба, от него зависит, не может без него быть. Но на самом деле обратно. Было время, когда не было дуба, а был этот нежный побег, эта зеленая почка, которая дала жизнь дубу. Ибо вся жизнь начинается с нежности. Вся жизнь начинается с этого нежного апрельского побега, с этих клейких листочков, покрытых, согретых, завернутых в белый пушок волокнистых нитей… В этой свернутой, нераскрывшейся почке — тайна всей жизни. Жесткая кора дуба кажется панцирем по сравнению с нежным побегом. Но на самом деле эта кора только затвердевший, ставший старым побег. И самый грубый воин был когда-то младенцем, сосавшим грудь матери. И самый твердый мученик, молчащий под пыткой, как бы застывший, затвердевший в страдании был, когда-то младенцем, сосавшим грудь матери. Вся жизнь начинается с нежности, и без этого зеленого побега, без этой маленькой почки весь мир — только сухие сучья, Которые годны только сгорать. (Перевод Л. А. Зандера)
ПОЭЗИЯ
Из драмы
«Жанна д'Арк в Домреми»
Пеги написал драму «Жанна д'Арк» в 1897 г., в возрасте 24 лет, когда был еще социалистом и неверующим. Поэма написана прозой, с небольшими монологами в стихах. В переводе приводится монолог Жанны перед ее уходом из родного села Домреми. Через 12 лет, в 1909 г., Пеги переделал драму в «Мистерию о милосердной любви Жанны д'Арк», сохранив ряд прежних персонажей, но придав ей мистический характер. На главный вопрос обоих произведений, почему зло торжествует в мире, в мистерии Жанна отвечает стремлением пожертвовать жизнью: она уже не только спасительница Франции, но искупительная жертва за грехи мира.
Жанна
Долгое молчание
Прости, о Мёза, баюкавшая грезы детства, Вьясь среди полей, где тихо ты течешь, Река, прости, настал час моего отхода В далекие края, где вод твоих уж нет. Вот выхожу я в путь, в края далекие, В сраженьях меч держать и реки покорять, Вот выхожу труды иные пробовать, Себя к задачам новым принуждать. В те дни, о Мёза тихая, ты, ни о чем не зная, Все так же будешь течь, привычно проходя Через долину мирную с ее живым бурьяном, Неисчерпаемая, тебя любила я… Ты так же будешь течь в долине мирной, Где ты вчера текла, где завтра будешь течь. И об ушедшей девочке ты так и не узнаешь, О той, что весело ручонкой рыла В земле каналы, рухнувшие навсегда. Пастушка в путь идет, оставив стадо, Прядильщица идет, забыв веретено, Я ухожу от добрых вод твоих далеко, Далеко ухожу от наших очагов. Мёза, тебе неведомы страдания людские, Неисчерпаема, ты к детям ласкова всегда, Тебе неведом трепет расставания, Проходишь ты, не отлучаясь, Не ведая неправды наших слов, — Неизменяемая, тебя любила я… Молчание
Когда вернусь сюда, за пряжу сяду? Когда узрю струи, что возле нас текут? Увидимся ль когда? Увидимся ль с тобой? О Мёза, любовь моя к тебе все та же. Довольно длительное молчание
Идет посмотреть, не вернулся ли ее дядя
Отцовский дом, где пряжу я пряла, Где вечерами долгими, зимой у камелька, Внимала песням лотарингским древним, Пора пришла сказать тебе прости! По вечерам в домах ночуя новых, Услышу песни я, неведомые мне, По вечерам, в исходе битв все новых, Приют дадут дома, неведомые мне. Молчание
Дом крепкой кладки, где те, кого люблю я, Узнав, что я ушла — и что их обманула, В тревоге и слезах, колени преклоня, У очага потухшего молиться будут, У очага, где вдруг просторно стало. Когда ж по вечерам смогу прясти я пряжу? Внимать у камелька поющей старине? Когда еще усну, молитву сотворя, В моем дому, и набожном и верном? Увидимся ль когда? Увидимся ль с тобой? О дом отца, о дом любимый мой. Покров святой Женевьеве
и Жанне д'Арк
В конце 1912 г. Пеги, перейдя от ритмической прозы к классическому стиху; написал «Ковер» или «Покров» (tapisserie), посвященный Парижской покровительнице, святой Женевьеве, соединив ее образ в дальнейших сонетах и терцинах с образом другой пастушки, ставшей национальной святой, Жанной д'Арк. В переводе даны шесть из девяти стихотворений, написанных к 1401-й годовщине смерти св. Женевьевы (3 января 1913 г.).
Судьбы двух святых пастушек Пеги снова соединил в заключительных строфах своей обширнейшей мистико-исторической эпопеи «Ева».
Первый день, к пятнице 3 января 1913 День Святой Женевьевы к тысяча четыреста первой годовщине ее смерти1 Как некогда пасла она овец в Нантере, Поставили ее стеречь совсем иное стадо, Ораву дикую, где волки и ягнята Сплели в одно свой горестный удел. Как не смыкала глаз, по вечерам, одна, У хаты во дворе, на берегу ль реки, От корня тех же ив, березы и ольхи, Днесь бдит она над чудищем из камня. Как вечер низойдет и день собой замкнет, Пастушка древняя, отжившая, она Собрав Париж и все вокруг, рукою легкою, Стопою твердою, возьмет и поведет В наипоследний день, в наипоследний двор, К руке Отца — свое бесчисленное стадо. Второй день, к субботе 4 января 19132 Как некогда пасла она овец в Нантере. Всех радуя исправностью своей, Заботливому посоху ее вручили Иное стадо, — всех неуемней и вольней. Как не смыкала глаз во дворике церковном, По долгим вечерам, привычке покорясь, Днесь стережет она саму неблагодарность, Огромный постоялый двор и фаланстеру. Как вечер низойдет, собой исполнив день, Пастушка древняя, учености причастна, Рачительно собрав Париж, рукою легкою Возьмет и шагом твердым поведет Во двор всемилости и всеблаженства, К руке Отца, премудростью исполненное стадо. Третий день, к воскресенью 5 января 19133 До самой что ни есть забытой глухомани Прошла молва вдоль Сены и вдоль Уазы, Что никаким волкам и никаким смутьянам Не удалось у ней украсть и хиленькой овцы. Все знали от Лимура до Понтуазы, И лодочник рассказывал, плывя, Что никогда никто не обыграл сельчанку, Сидевшую в тени того березняка. Ты, возвращавшая по вечерам в овчарню, Рачительно все стадо, о святая, Когда Париж и мир приблизятся к концу, О если б ты могла, рукою легкою, Стопою твердою, в наипоследний двор, Через портал и свод, через двойные створы Привесть к руке Отца все стадо без изъяна. Четвертый день, к понедельнику 6 января 1913, день царей-волхвов, пятьсот первая годовщина рождения Иоанны д'Арк4 Как бабка древняя, достигши лет предельных, Ликует, видя, что младенец нежный, К груди прильнув, последний в роде, Возобновляет жизнь, как честное наследие. Она в нем мнит достойнейшего мужа, Смелейшего косца в дни жатвы летней, Смелейшего певца в пору веселых песен, Какого отродясь не видели в селе. Так старица святая, во веки мудрая, Познала честь и славу дома своего, Когда увидела, одетую как мальчик, В доспех и шлем, над ленчиком прямую, В молитве над лукой напереди седла, Девятьсот двадцать лет спустя, под броней деву, Когда увидела в наверхье небосклона, Сидящую так гибко на попоне, Красавицу, какой еще не помнил род ее. День пятый, ко вторнику 7 января 1913 г.5 Как старица древняя, из глуби годов, На внучку-младенца глядит с умиленьем, Ту, что, родившись последним звеном, Жизнь возвращает, словно наследие, Видит уже в ней женщину знатную, Прядильщицу, жницу, с обильным серпом, Спицу проворную, быструю пряжу, Каких не видали в селении том. Так старица, в святости вечно премудрая, С отвеса горы и с двойных берегов Смотрела, как шествует со свитой своей, В обрамлении свеч и в блеске мечей, Шлем отдавшая юнейшему пажу, Дева, что после Пречистой была всех святей. День шестой, к среде 8 января 1913
