Избранное. Проза. Мистерии. Поэзия

Первая звезда — это та, что сияет первой тем же блеском, блеском того же порядка. Она сияет тем же блеском первой. Но она позволяет сиять другим.

Так король — первый и во главе своих баронов, первый и во главе простолюдинов. Он один из своих баронов и первый из них. Он один из своих простолюдинов и первый из них. Он не все сразу. Он не вбирает в себя всех сразу. Он позволяет другим быть.

Поэтому Иисус — не все люди одновременно. Он не вбирает в Себя всех. Он позволяет другим быть.

Он позволил святому Людовику показать, что такое король Франции и великий святой на троне, и Он позволил Жанне д'Арк показать, что такое великая святая во главе армии.

Можно сказать, что история и образ Иисуса, человека и святого, были метафизически невычисляемы, как все, что относится к человеку. Ибо свобода человека, величайшее изобретение Бога, действовала и для Него человека, я бы сказал, действовала для Него среди всех, для Него особенно. Странно было бы думать, будто свобода, само средоточие человека и прекраснейшее творение Бога в человеке, и самое неотвратимое, и самое необходимое, потому что она одна связана именно с необусловленностью благодати, была ограничена для единственного человека, и этим человеком был Иисус.

При полном действии Своей свободы и воли, при полном действии Своей свободной воли Он сделался человеком, стал человеком: et homo factus est. При полном действии Своей свободы Он облекся в человека и при полном же действии Своей бесконечной божественной свободы Он облекся в человеческую свободу. При полном действии Своей творящей свободы Он облекся в свободу сотворенную. Все события Его жизни и Его мученичества и Его смерти произошли с Его согласия, были свободны, добровольны и желанны. До последнего мгновения Он был свободен не умирать ради спасения мира. Всю Свою жизнь и до последнего мгновения Он был свободен не исполнять пророчеств.

Поэтому нам и понадобились Евангелия. Здесь снова Иисус не пожелал быть особенным святым. Он был обычным святым, первым в ряду, но в ряду. Ему нужны были нотариусы и летописцы. Ему нужны были Евангелия и чтобы были Евангелия, как Полиевкту был нужен Корнель, как святому Людовику был нужен Жуанвиль, как Жанне д'Арк был нужен этот несчастный жалкий писарь, который записывал вопросы и ответы. (И когда я говорю — несчастный жалкий писарь, то становлюсь на нашу точку зрения, потому что он, конечно, был очень хороший писарь, его очень ценили, и место у него было хорошее). (Это был очень хороший писарь, и очень хорошо оплачиваемый).

И в этом тоже Иисус пожелал быть обыкновенным святым, человеком, святым таким же, как другие среди других. Он пожелал нуждаться в свидетелях, мучениках, нотариусах, писателях. Он не пожелал, чтобы Его утверждали, вспоминали с помощью беспрерывного чуда. Постоянного чуда. Он не пожелал обратиться к другим средствам, кроме средств человека и историй и человеческой памяти. Ему понадобилось Писание. Он пожелал нуждаться в писцах и приставах, как и Его святые, и во всем аппарате судопроизводства и истории. Он пожелал дать материю всему аппарату судопроизводства и истории. Он пожелал быть материей и предметом судебного процесса, и даже двух процессов, гражданского и религиозного. Церковного процесса и процесса государственного. Он пожелал быть материей и предметом для экзегета и историка, материей, предметом, жертвой исторической критики. Он пожелал дать материю экзегету, историку, критику. Он предал Себя экзегету, историку, критику, как предавал Себя солдатам, другим судьям, другой черни. Он предал себя тем, у кого в руках указки, как предавал себя тем, у кого в руках бичи и плети. Это одно предание. Это одна отдача. Он предал Себя ученым диспутам, как предавал Себя другим оскорблениям. И историки кричат на Него, мертвого и живого, как писцы и книжники кричали на Него, стоящего перед ними и безмолвного. Если бы Он ушел от критики и споров, если бы Он избавился от экзегета, от критика, от историка, если бы Его история была избавлена от историка, если бы память о Нем не подпадала под общие условия, органические условия человеческой памяти, Он не был бы человеком как другие. И воплощение не было бы полным и честным. И это надо повторять снова и снова.

Чтобы воплощение было целостным и полным, чтобы оно было честным, чтобы оно не было ограниченным и лукавым, нужно было, чтобы Его история была историей человека, подвластной историку, и чтобы память о Нем была памятью о человеке, хранимой по-человечески, с погрешностями. Одним словом, нужно было, чтобы сама Его история и сама память о Нем облеклись плотью.

Нужно было, чтобы память о Нем и Его история оспаривались, чтобы они были преданы на суд черни. Это то же самое предание той же жертвы тем же палачам.

Воплощение не было бы полным, оно было бы половинчатым, если бы во всей череде веков, во всей временной вечности оно не подвергалось бы, в Его истории и в памяти о Нем, все тому же допросу.

Нужно было, чтобы во времени, для того же разряда людей, перед тем же разрядом людей, Он был все тем же человеком, полностью человеком, в точности человеком, которого преследуют, гонят, не просто допрашивают, травят.

Это одна из сторон тайны воплощения.

[Особый час в истории]

Благовещение можно считать последним пророчеством и пророчеством в пределе (и на последней черте и в последней точке и в самом начале осуществления). И это не просто самое неотвратимое пророчество. Позволительно сказать, что оно также высочайшее и главное. Как Иисус — последний и высочайший из пророков, так, и в том же направлении, Благовещение — последнее и высочайшее из пророчеств. Оно исходит непосредственно от Бога, через ангела, который тут только посланец и вестник. А не через пророка, который есть человек. Оно поистине в этой последовательности та чудесная точка, где обетование соединяется с исполнением обетования.

Потому Благовещение — особый час в мистической истории и в истории духовной. Это вершинный час. Это особое мгновение и как бы точка в мгновении, точечное мгновение. Это весь конец одного мира и все начало другого. Весь конец первого мистического мира и все начало другого. И в одном из тех прекрасных долгих дней июня, где нет больше ночи, где нет больше мрака, где день встречается с днем, это последний миг вечера и вместе с тем первый миг зари.

Это последняя точка обетования и вместе с тем первая точка исполнения обетования.

Это последняя точка вчерашнего дня и вместе с тем первая точка завтрашнего.

Это последняя точка прошлого и вместе с тем и в том же настоящем первая точка огромного будущего.

В порядке пророчеств, в разряде прошлого, в категории обетования и возвещения оно и в самом деле последнее и высочайшее и вершинное. Оно прямое. И на самом деле, из всех способов возвестить о себе, приветствие — более чем непосредственный и более чем прямой. Потому что возвещаемое уже здесь. И в порядке исполнения обетования, в разряде исчерпанного прошлого, в категории Евангелий, в разряде прошлого, ставшего настоящим и будущим, это первая точка зари и первая точка присутствия. А к тому же, кроме того, и в самом будущем это отправная точка, в средоточии, как бы в горсти будущего это отправная точка для стольких прочтений Ave Maria, острие первого носа первого корабля неисчислимого флота, всех тех, что читал святой Людовик, и всех тех, что читала Жанна д'Арк.

По-латыни, по-французски.

(И по священному сходству к тому же отправная точка бесчисленных Salve Regina).

И как точка и острие и вершина узки и тонки и не имеют всей ширины основания, так это обширное обетование, начатое для всего мира, сведенное к целому народу, завершилось в тайне и в тени на смиренной девочке, цветке и увенчании целого племени, цветке и увенчании всего мира. Это пророчество, которое было на троне с Давидом и Соломоном, которое было явным для целого народа, объявленным для всех, провозглашенным для целого племени, — оно пришло к тайной вершине, к цветку, к увенчанию в безмолвии и тени. Оно завершилось неведомым для других приветствием одной-единственной смиренной девушке, произнесенным одним-единственным ангелом. А весь народ ждал Христа, пока Он не приходил. Но уже никто не ждал Его, когда Он собрался прийти.

Это приветствие, которое наполнит мир, было принесено в мир, сведенный к неведомой и тайной точке.

Во всех царских домах рождений ждет целое племя, на них надеется весь народ. Только в этом царском доме весть о царе была точкой приветствия, тайного и доверительного сообщения.

Благодаря явлению духовного зарождения, сравнимому с явлениями плотского зарождения и представленному явлениями плотского зарождения, так же, как плотское существо не может дать другое плотское существо иначе, как пройдя через определенную точку существования, через средоточие племени и точку зачатия, так и это мистическое и духовное существо, каким был народ Моисеев, не могло дать то мистическое и духовное существо, каким должен был стать народ Иисусов, иначе, как пройдя через некую тайну, некую неведомость, через точку мистического и духовного зачатия.

Самый огромный кедр не может дать другой кедр, кедр еще более огромный, он не может дать своего огромного наследника иначе, как пройдя через некую точку существования и племени, и она — даже не плод кедра, но семя в этом плоде.

Самый заметный кедр не может дать другой кедр, кедр еще более заметный, он не может дать своего заметного наследника иначе, как пройдя через некую точку тайны и неведомости, которая есть даже не тайна плода, но тайна семени в плоде.

Огромная мистика Израиля покрыла целый народ, а огромной и всеобъемлющей мистике Иисуса предстояло покрыть мир. Но одна не могла дать другую иначе, как пройдя через некую точку существования и духовного зарождения.

Через некую точку существования и мистического зарождения.

Огромное и заметное племя Израиля не могло дать огромное и заметное и всеобъемлющее христианское племя иначе, как пройдя через некую точку мистической тайны, духовной неведомости.

Потому два огромных мира не могли сообщаться иначе, как только своими вершинами, повернутыми друг к другу.

Это теорема углов, прилежащих вершинами.

Огромное прошлое не могло дать еще более огромное и всеобъемлющее будущее иначе, как пройдя через некую точку плодоносности, через некую точку зарождения настоящего.

Существо Моисея не могло дать существо Иисуса иначе, как пройдя через некую точку существования.

Народ Моисеев не мог дать народ Иисусов иначе, как пройдя через некую точку народа.

[Открытие настоящего]

Человек увидел, что настоящее — вовсе не последний край прошлого со стороны недавнего, но последний край будущего со стороны нынешнего. Человек увидел, что сегодня — не следующий день за вчерашним, но, напротив, канун завтрашнего. Человек увидел, что сегодня — не первый день похорон, но, напротив, последний день еще не умершей деятельности.

И что настоящее — не просто преемник вчерашнего, но его наследник. И что сегодняшний день — наследник вчерашнего, а не просто его хронологический преемник.

Он показал, что не надо думать, будто сегодняшняя дата — это весь сегодняшний день, а дата настоящего — вся суть настоящего.

И что сегодняшний день исчерпан, когда ему дали дату (особенно дату в прошлом, дату на дату завтрашнего дня). И что настоящее исчерпано, когда исчерпана его дата (особенно дата в прошлом, дата на дату завтрашнего дня).

И что календарь не исчерпывает года, дата которого на нем стоит. И что даже про календарь нынешнего года не все сказано, когда сказано, что на следующий год он станет календарем года прошедшего.

И что надо ловить настоящее в самом настоящем, а не поджидать немножко, потому что именно это «немножко» лишает нас настоящего.

Что у настоящего есть некое собственное существо. И что ждать, чтобы лучше его понять, и понять спокойно, — это значит подвергнуть его тому единственному искажению, которое идет в счет.

Это значит исказить его в самом его существе, в том, в чем оно есть именно настоящее. И в чем оно не похоже ни на что другое. И даже на пазы прошлого, пусть самого недавнего.

И что не надо говорить себе: «Подождем немножко». Потому что именно это «немножко» и есть чересчур.

И что растение в гербарии — это уже не растение. И что насекомое в склянке — это уже не насекомое.

И что для понимания действительности надо быть не спокойным, а понимающим.

И что алчность и продажность, интеллектуализм и накопительство, материализм, механистичность, детерминизм, позитивизм, — все это хорошо для календаря, но, быть может, нехорошо для года, дата которого стоит на календаре.

Для года под этой датой.

Что настоящее есть настоящее, а не просто и даже в каком-то смысле вовсе не то, что сейчас же станет прошлым. Что сегодняшний день есть сегодняшний день, некое собственное существо, а не просто и даже в каком-то смысле вовсе не то, что завтра станет днем вчерашним.

Что настоящее есть настоящее. Что оно — не будущее предшествующее, нечто среднее между будущим и прошлым, между последующим и предшествующим.

Что настоящее — не геометрическая медиана, не геометрическая, механическая, физическая биссектриса между будущим и прошлым, но что оно — настоящее.

[Неограниченный хозяин современного мира]

Я давно это говорю. Есть современный мир. Этот современный мир создал для человечества такие условия, столь полностью и абсолютно новые, что все, что мы знаем из истории, все, что мы узнали о предшествующих поколениях, никак не может нам быть полезно, не помогает нам продвинуться в понимании мира, в котором мы живем. Прецедентов нет. Впервые в истории мира все вместе духовные силы были отброшены не материальными силами, но одной материальной силой — силой денег. Для точности следует даже сказать: впервые в истории мира все духовные силы вместе и одним движением и все другие материальные силы вместе и одним движением, тем же самым движением, были отброшены одной-единственной материальной силой, силой денег. Впервые в истории мира все духовные силы вместе и все другие материальные силы вместе и одним движением, тем же самым движением, отступили с лица земли. Как одна огромная линия, они отступили по всей линии. Впервые в истории мира деньги стали неограниченным и полным хозяином.

Впервые в истории мира деньги остались наедине с духом. (И даже наедине с другими материальностями).

Впервые в истории мира деньги остались наедине с Богом.

Они вобрали в себя все, что есть вредоносного во временном, и в настоящую минуту дело сделано. По причине неведомого ужасного случая, неведомого сбоя механизма, по причине отклонения, неполадки, чудовищного нарушения в механике то, что должно было быть лишь средством обмена, полностью поглотило обмениваемую ценность.

Поэтому нельзя просто сказать, что в современном мире шкала ценностей опрокинута. Надо говорить, что она уничтожена, поскольку приспособление для измерения, обмена и оценки поглотило все ценности, которые оно должно было измерять, обменивать, оценивать.

Орудие стало содержанием и целью мира.

Это катаклизм столь же небывалый, событие столь же чудовищное, явление столь же обманное, как если бы календарь вознамерился стать самим годом, настоящим годом (что понемногу и происходит в истории); или часы вознамерились бы быть временем, или метр с его сантиметрами вознамерился бы быть измеряемым миром; или если бы число с его арифметикой вознамерилось быть исчисляемым миром.

Отсюда страшная проституция современного мира. Она идет не от сластолюбия. Она его недостойна. Она идет от денег. Она идет от всеобщей взаимозаменяемости.

Современный мир полностью проституирован не из сластолюбия. Он на это неспособен. Он полностью проституирован, потому что полностью взаимозаменяем.

Он не прикупил себе низости и подлости на свои деньги. Но поскольку он все свел к деньгам, оказалось, что все — низость и подлость.

Я заговорил бы грубыми словами. Я сказал бы: впервые в истории мира деньги — хозяин кюре и философа. Они — хозяин пастора и раввина. Они — хозяин поэта и скульптора и художника.

Современный мир создал новую ситуацию, nova ab integro, полностью новую. Деньги — хозяин государственного деятеля и делового человека. Они — хозяин судьи и простого гражданина. Они — хозяин государства и школы. Они — хозяин общественного и частного.

И они — хозяин праведности глубже, чем были хозяином беззакония. Они — хозяин добродетели глубже, чем были хозяином порока.

Они — хозяин морали глубже, чем были хозяином безнравственности.

Эта всеобщая продажность современного мира идет не от дряблости, но, напротив, от жесткости, от жесткости денег. Точно так же, как мы отделили жестокое от твердого, нужно отделять гибкое от дряблого. Как гибкая мораль точнее и строже и суровей, чем жестокая мораль, так жестокая безнравственность опасней и лживей и растленней, чем безнравственность дряблая.

В таких условиях, — я объявляю об этом во всеуслышанье, — при такой всеобщей катастрофе и при таком небывалом обвале, при такой страшной беде и при таком чудовищном нарушении, при таком сбое, невиданном в истории мира, я считаю предательской и вредоносной, я считаю преступной и мошеннической всякую политику, направленную на разделение духа с самим собой и на его обращение против самого себя, всякую политику, направленную на разделение духовных сил.

Потому что выиграют не другие духовные силы. Выиграют опять-таки деньги.

Все, что отберется у духа, все, что отнимется у духа, — все это выиграет не другой дух, выиграют деньги.

И настолько же усилится эта ужасная тяжесть современного мира, катастрофа и обвал, беда и нарушение; и всеобщий сбой.

Все, что отберется у духовной силы, любой, все, что у нее отнимется, все, что возьмется у духовной силы, — все это выиграет не другая духовная сила, выиграют деньги.

Я говорил сто раз: борьба (и смертельная борьба), спор, борьба идет не между христианским миром и миром античным. (А в античный мир я, естественно, помещаю все миры философов). Борьба идет между современным миром, с одной стороны, и всеми остальными мирами вместе — с другой. И особенно между современным миром, с одной стороны, и античным миром и христианским миром вместе — с другой.

Спор в античном мире (куда я помещаю миры философов) — тот же, что и спор в христианском мире. Препирательство то же. Их жребии связаны. Их судьбы соединены. Потребность вытеснить, разрушить, подавить — одна и та же. Духовность гонима в обоих мирах. А гонят ее и стремятся вытеснить — деньги.

Борьба идет не между тем или иным миром и миром современным. Борьба идет между всеми остальными мирами вместе и современным миром.

Все остальные миры (кроме современного) были мирами в какой-то мере духовными. Только современный мир, будучи миром денег, — это мир полностью и абсолютно материальный.

[Католик — это юноша, который выходит на дорогу]

Когда ближайшие друзья, как у меня, монсеньор, — из протестантов и евреев, то вскоре замечаешь, узнаешь, что они не могут себе представить, что такое католик. И протестанты еще дальше, еще менее способны себе это представить, чем евреи. Они думают, будто знают это, понимают, этому противостоят, с этим борются. На самом же деле они не только не знают, но и не понимают, не видят, не представляют себе ту особую нерасчетливость, которая есть в католиках. Тут мы подходим, в частности, к одной из точек различия, к одной из опознавательных точек, к одной из точек, в которых протестанты не представляют себе, что такое католик. Протестанты — это люди, которые сами расставляют для себя указательные столбы. И у каждого из них указательные столбы свои. И они их не просто расставляют, но и поправляют все время.

Католик же (поймите меня правильно; только католики меня поймут), католик — это юноша, который выходит на дорогу и считает, что ему вполне сгодится указательный столб, стоящий там для всех. И не только; он смотрит на эти указательные столбы для всех не ради того, чтобы узнать дорогу. Она ему хорошо известна, он ее знает, видит, шагает как все, идет как все. Дорога прекрасно видна. Он смотрит на указательные столбы, чтобы испытать особую радость, ритуальную радость дороги, чтобы совершить особый обряд, обряд дороги.

Это ритуальная радость, ничем не заменяемая, неведомая всем не-католикам, радость обряда и общения, радость прихода.

И которую не-католик не может себе представить, не может даже вообразить.

Особая ритуальная радость, не передаваемая другим.

Радость бесполезности, нерасчетливости, излишности.

Единственная радость.

А остальные радости — всего лишь сделки.

В этом и заключается глубокое (единственное, неотвратимое) взаимонепонимание между католиками и всеми прочими вместе (с евреями, может быть, все-таки меньше).

МИСТЕРИИ

Мистерия о милосердной любви Жанны д'Арк

8 мая 1909 г. Пеги испытал озарение во время шествия его полка перед статуей Жанны д'Арк в Орлеане. Он решил превратить свою драму «Жанна д'Арк» (1897 г. в цикл «Мистерий», с надеждой, что они будут ежегодно представляться в Орлеане в честь покровительницы города. Он тотчас начинает работу над первой частью, постоянно что-то добавляя и не вычеркивая ни строчки, показывая таким образом, что Пеги не отрекается ни от чего, написанного в прошлом. Благодаря добавлениям и даже мельчайшим поправкам меняется перспектива: драма становится «Мистерией».

Само название многозначительно: с одной стороны, оно отсылает к старинным мистериям, разыгрывавшимся некогда на папертях соборов; с другой — это акт веры; всеохватывающая драма Зла в мире, — нечто принадлежащее к Тайне Божией и получающее от нее духовное измерение, знамение Любви.

«Мистерия» открывается молитвой Жаннет, и сами диалоги составляют часть непрерывной молитвы. Все строится на контрасте между двумя персонажами — Овьет и Жаннет. Сестра Жервеза — та, что угадала тайное страдание Жаннет, нашла множество созвучий с ее душой: отныне она становится одним из голосов Пеги. В последующих двух «Мистериях» будет говорить она одна. Она — Церковь, истинная Церковь.

Следует отметить новый стилевой прием Пеги: три «Мистерии» написаны музыкальной ритмической прозой.

[Несчастные…]

Несчастные утомляются от несчастья, а вместе с ним и от самого утешения; они скорее устают утешаться, чем мы утешать; словно в сердцевине утешения зияет дыра; словно оно изъедено червями; и когда мы еще готовы давать, они уже не готовы принимать; они больше не соглашаются; они больше не голодны; они больше не хотят ничего принимать.

Несчастные отчаиваются в своем спасении, потому что они отчаиваются в доброте Бога. И вот, с какой стороны ни посмотришь, со всех сторон это такая игра, в которой, как ни играй, всегда проигрывает спасение, а выигрывает всегда погибель. Кругом только неблагодарность, кругом только отчаяние и погибель.

Молчание.

[Я продолжала бы прясть…]