Мадам Лемаршан. Я собираюсь платить Хильде пятьдесят франков в час, Франк. Я задекларирую половину тех часов, которые она будет действительно задействована, а деньги за незадекларированное время буду отдавать лично вам. Каждый из нас от этого выиграет. Вот так я поступаю. В противном случае мне бы просто не хватило средств, чтобы нанять женщину на весь день. Не подумайте, что я богата. Богатых больше не бывает. Мы в такой же опасности, как и вы. Мы ловчим, у нас свои уловки, чтобы удержаться на поверхности. Я революционерка со стажем, Франк.
Франк. Да?
Мадам Лемаршан. До того как выйти замуж, я выступала бок о бок с достаточно одиозными личностями, готовыми, чтобы изменить мир сообразно своим идеям, буквально на все. Вот почему я хочу пробудить в Хильде политическую сознательность. Но со вчерашнего дня само имя «Хильда» поджаривает меня на медленном огне.
Франк. Пятьдесят франков в час за троих детей, хозяйство, посуду.
Мадам Лемаршан. Да-да, за все это. К чему подробности? Хильда сама все увидит. Мне уже невтерпеж, Франк, что я не знаю Хильды, ее лица, фигуры. Я — рабыня этого имени и вообще этих женщин. Будет так жестоко, если Хильда меня разочарует.
Франк. Пятьдесят франков. Это кажется справедливым.
Мадам Лемаршан. Ничего лучше Хильда в нашем городишке не найдет.
Франк. Хильда придет к вам завтра.
Мадам Лемаршан. Я бы потребовала чтобы она пришла сразу, если бы у вас не было этих чертовых детей. А что вы, Франк, собственно, вместе с Хильдой думали? Что я буду платить мало? Что у вас будет возможность отказаться? Дамы в нашем городишке обычно платят за час сорок пять франков. Это нормально. Но мне нужна Хильда, и в этом моя слабость. Итак, договорились, пятьдесят. Но Хильда будет совсем моею, Франк. За эту ставку Хильда будет мне полностью предана. Прошу вас, поймите оба это хорошенько. Впрочем, это всего лишь справедливо, чтобы за пятьдесят франков в час женщина не имела права на протесты. Мои работницы никогда не жалуются, Франк. На что им жаловаться, да и куда? Я мила. Я люблю своих домработниц. Насколько такое возможно, стараюсь возвысить их по своему образу, образ моих горничных, Франк, до образа начальницы, которой я вынуждена быть. Наши образы на равной высоте, и я это только приветствую. Вот почему я хочу, чтобы их облик был прекрасен, ведь он — отражение моего. Франк, меня не обманули, уверяя в красоте Хильды?
Франк. Хильда смутилась бы.
Мадам Лемаршан. Раз мой вопрос должен ее смущать, значит, она красива. Хильда. Пусть она поймет еще и то, что обязана во всем мне повиноваться. Хильда не должна бояться ни сверхурочных — оплачиваемых — часов, ни небольших воскресных приработков, когда, раз или два в месяц, мы приглашаем кого-то на обед. Воскресенье по той же ставке, что и будни, раз я буду платить такое щедрое жалованье. Хильда может стесняться, смущаться, краснеть, я не вижу в этом ничего неподобающего, ибо стиля я, Франк, не требую, а требую естественности и послушания. Если бы Хильда могла прийти прямо сейчас, не откладывая!
Франк. Прямо сейчас никак.
Мадам Лемаршан. Я знаю, знаю. Мне не хватает Хильды, отсутствие служанки всегда повергает меня в грусть и замешательство. Одиночество становится таким тягостным, когда, кроме детей, мне не с кем пообщаться. Я проснулась сегодня утром, Франк, зная, что у меня еще нет ни Хильды, ни кого-либо еще (но хотеть я хотела уже Хильду), что у меня не будет никого до завтра, и наступающий день показался таким долгим, таким серым, таким муторным, что мне захотелось тут же умереть, лишь бы его не проживать. Я раскрываю вам свое сердце, Франк.
Франк. Да.
Мадам Лемаршан. Я хотела умереть, чтобы не проводить весь этот день одной с детьми, потому что господин Лемаршан каждое утро уходит на работу. Теперь, Франк, вы знаете то, о чем господин Лемаршан не догадывается: я не переношу заниматься целый день напролет детьми, разговаривать с ними, как полагается, играть, веселиться. Все это будет делать Хильда — разговаривать, играть, веселиться с ними. Она чудесно с этим справится. И это хорошо, потому что я люблю своих детей и хочу, чтобы вокруг них царили радость и веселье. Но мне это веселье не дано. За меня будет веселиться Хильда. Скажите, Франк, а Хильда от природы веселая?
Франк. Не знаю.
Мадам Лемаршан. Хильде придется быть веселой, Франк.
Франк. Да.
Мадам Лемаршан. Хильда смеется вместе с детьми? Это-то вы знаете.
Франк. Хильде и нашим детишкам вместе весело.
Мадам Лемаршан. Раз Хильда способна веселиться со своими детьим, она будет способна на это и с моими. Я уже доверяю Хильде. С этой стороны она меня прекрасно заменит. А у меня будет чистая совесть.
Франк. Нужно, чтобы дети привыкли.
Мадам Лемаршан. О каких детях вы говорите, Франк?
Франк. О наших, моих и Хильды.
Мадам Лемаршан. А, о ваших. О тех треклятых детях, которые мешают мне немедленно получить Хильду. Это, конечно же, послушные дети. Для них все пройдет хорошо.
Франк. Нужно, чтобы они привыкли к детскому саду.
Мадам Лемаршан. Будьте спокойны, Франк.
Франк. Да.
Мадам Лемаршан. Дети ко всему привыкают. Ваши полюбят детский сад, как его любят все, кто туда ходит. Не они первые. Там есть игрушки и все необходимое. Никаких проблем, Франк. В подобных заведениях имеется неимоверное количество всевозможных игр и игрушек.
Франк. Да, игрушки.
Мадам Лемаршан. Я не хочу, чтобы Хильда мучилась по этому поводу. Франк, успокойте Хильду, не переживайте сами и поймите, что детский сад — это чудесная возможность.
Франк. Хильда спросит, сколько лет тем детям, которыми ей придется заниматься.
Мадам Лемаршан. Хильда спросит, сколько лет моим детям?
Франк. Да.
Мадам Лемаршан. Какая разница.
Франк. Хильда захочет знать.
Мадам Лемаршан. Двое близняшек трех лет от роду и полуторагодовалый малыш. А теперь, Франк, скажите за меня Хильде: До завтра, до завтра.
Франк. Да.
Мадам Лемаршан. Хильда, завтра, в девять. Я так взбудоражена, что завтра у меня появится это имя, Хильда. До свидания. Вы будете получать половину из рук в руки. Вы, Франк, а не Хильда. До свидания.
II
Мадам Лемаршан. Добрый день, Франк. Я хозяйка Хильды, работодательница Хильды, начальница Хильды, как вам больше нравится. Я принесла вам деньги, как договаривались. Мне было бы неприятно передавать вам, Франк, эти деньги вот так, вульгарно, на пороге, как проститутка сутенеру, как боевик руководителю операции. Посмотрите, деньги у меня. Две тысячи франков, вот, взгляните. Можно войти, Франк?
Франк. Да. Где Хильда?
Мадам Лемаршан. Хильда? Дома, конечно. У меня, естественно. А где бы вы, Франк, хотели, чтобы она была в три часа пополудни, как не у себя на работе? Хильда подсказала, что сегодня после обеда вы останетесь дома, и я воспользовалась этим, чтобы принести вам то, что должна.
Франк. Да.
Мадам Лемаршан. Две тысячи франков, половина жалованья Хильды за текущий месяц. Вот. Берите, Франк.
Франк. Спасибо.
Мадам Лемаршан. Вы такой же натянутый, суровый и холодный, как Хильда. А где ваши дети?
Франк. В детском саду.
Мадам Лемаршан. В детском саду, да, верно, забыла. Хильда мне об этом ничего не говорила. Хильда вообще немногое мне рассказывает. Я не так довольна ею, как ожидала, Франк. Хильда меня заметно разочаровывает.
Франк. А-а.
Мадам Лемаршан. Не спорю, Хильда вполне добросовестно выполняет свою работу. С этой точки зрения ее не в чем упрекнуть. Хильда появляется у меня ровно в девять, оставляет плащ и обувь в холле, облачается в свой халатик и туфли без задника, которыми я ее снабдила. Хильда довольно сухо со мной здоровается, потом поднимается на этаж, где находятся комнаты детей. Хильда по очереди будит каждого, не поцелуем, а слегка лаская им лобик и чуть-чуть пощипывая кончик носа. Она меняет подгузник малышу, одевает их, умывает, и все это почти без слов. Хильда ограничивается тем, что отвечает на вопросы, вежливо и безлично. Хильда улыбается, да, но как-то машинально, в ее улыбке нет ни тепла, ни нежности, причем только губами, ее взгляд пребывает где-то вдалеке. Она спускает все это крохотное общество вниз, пока я, все еще в халате, следую за ними в нескольких метрах, наблюдая за Хильдой. Она усаживает детей на кухне, отвернувшись, целиком сосредоточившись на кастрюлях, готовит им завтрак. Хильда боится, как бы не сбежало молоко, и, Франк, смотрит она именно на молоко и никогда на детей. Ссоры оставляют ее безразличной, ни крики, ни глупости не трогают у меня Хильду, Франк. Хильда подтирает пролитый шоколад, подбирает хлеб, аккуратно снимает пенку с молока, подтирает срыгнутое (мой младший часто срыгивает), чистит кастрюлю — безукоризненно, замечательно и словно онемев. Потом, все еще под моим незаметным наблюдением, Хильда отводит детей в салон, большой утренний салон, где дает им кубики и лего, и, слегка похлопав по голове, всегда одинаково, чисто формально и безо всякого интереса, покидает их, чтобы заняться хозяйством. Хильда поднимается, чтобы постелить постели, мою и детей. Я тут как тут, у нее за спиной, присматриваю, но Хильда делает вид, будто меня не видит, а может, ей и в голову не приходит показать, что она знает о моем присутствии. Хильда замечательно взбивает перины. Она первая из моих работниц, Франк, кто каждый день переворачивает мой матрас. Горничную вроде Хильды любой, кроме меня, назвал бы просто сокровищем. Ну а затем, Франк, естественно, пылесос, и одежда, и кормежка детей, и их дневное укладывание, и посуда, и полдник, и стекла, и паркет, все, о чем вы и без меня можете догадаться. Но к тому же и кое-что еще: Хильда постоянно отказывается от всего, что я ей предлагаю. Франк! Много ли вы знаете хозяек, которые, как я, искренне, от всего сердца, бескорыстно хотели бы выпить чашечку кофе в компании собственной служанки, усевшись вдвоем за кухонным столом, а то и стоя, Франк, привалившись мягким местом к стойке выдержанного, как у меня, в американском стиле бара, беседуя и посмеиваясь, словно две подруги? Мне, Франк, просто необходимы эти женские беседы, которые сближают умы и исподволь объединяют, сколь бы легкомысленными они ни были. Я хочу, чтобы Хильда была со мной наравне. Я хочу обедать с Хильдой и болтать с ней, когда, закончив одну работу, она еще не начинает следующую. В общем и целом, понимаете ли вы, Франк, что Хильда хочет быть всего-навсего прислугой? Она может стать моей подругой — кто из служанок отказался бы от этого? Хильда мною гнушается. Хильда предпочитает жрать, да, именно жрать, одновременно с детьми, стоя за их стульями, торопясь поскорее насытиться и с этим покончить, словно рабыня. Хильда меня оскорбляет, Франк. Благодарю, вот что она мне на все отвечает. Благодарю, и отходит в сторону. Я плачу Хильде, Франк. Я хорошо ей плачу и хорошо с ней обращаюсь. Почему она играет в рабыню? Хильда — моя служанка, моя работница, девушка на все руки, и в то же время моя подруга, если она на это согласна. Много ли вы знаете, Франк, в нашем городишке дам, которые хотели бы подружиться со своими работницами? Это счастье, это удача, когда к тебе так относятся. Почему Хильда меня отталкивает, Франк?
Франк. Да. Как-то так.
Мадам Лемаршан. Хильде должно быть стыдно. Я всего-навсего ее хозяйка, а отнюдь не палач. И я хочу поднять Хильду до своего уровня. Благодарю. Я этого не заслуживаю. Франк, неужели дама вроде меня не заслуживает большего уважения?
Франк. Не знаю.
Мадам Лемаршан. Хильде недостает стыда и совести, она себя же бесчестит и унижает. Почему она не хочет посидеть и поболтать? Она предпочитает оставаться животным и вкалывать, не поднимая головы, чтобы поскорее закончить. Хильда не испытывает любви к моим детям.
Франк. Да. Наверное. Любви?
Мадам Лемаршан. Мне нужна служанка, которая любила бы моих детей как своих собственных. Это моя сильная сторона, Франк, ибо кое-кто из дам в нашем городке слишком низко ценит своих домработниц, им просто в голову не взбредет, что служанка может привязаться к их детям. Эти дамы, Франк, на шкале человеческой ценности ставят своих детей настолько высоко, что обычный поцелуй прислуги их невинного дитяти в лобик раздражает их и вызывает негодование. Не целуйте моих детей, говорят эти дамы служанке, не прикасайтесь к ним без надобности. Что, Хильда хочет, чтобы я относилась к ней именно так? Напротив, Франк, я, в отличие от всех этих читающих «Фигаро» дам, ждала от Хильды, чтобы она ласкала моих детей, брала их на руки, ложилась рядом с малышом, помогая ему заснуть, я ждала от Хильды, чтобы она не отстранялась, протянув мне ледяную руку, каждое утро, когда я хочу встретить ее, поцеловав в обе щеки. Почему Хильда испытывает такое отвращение к нашей коже и плоти, Франк? За кого она себя, в конце концов, принимает? Я люблю Хильду, Франк, но в конечном счете она всего-навсего прислуга. У Хильды нет ни воспитания, ни образования. Как может Хильда смотреть на меня сверху вниз?
Франк. Как? Понятия не имею.
Мадам Лемаршан. Я же человеческое существо, наделенное, как и Хильда, чувствительностью. Вот как я хочу судить Хильду, мою служанку. Мы подобны, она и я. Она должна быть ко мне внимательной и доброй. Я не какой-то рабовладелец, я не заставляю ее работать из-под палки, не браню, а стараюсь ее любить и с ней разговаривать. Я плачу ей пятьдесят франков в час. Пересчитайте, Франк, не бойтесь, я не обижусь. Две тысячи франков. Это много денег, вот так, наличными.
Франк. Хильда устала.
Мадам Лемаршан. Я могла бы нанять иностранку, одну из тех женщин, которые больше всего на свете боятся оказаться в нелегальном положении или в нем уже находятся, которые готовы на все, лишь бы сохранить свое место и быть под защитой. Они вкалывают как проклятые. Они милы с детьми, Франк, эти женщины, запуганные возможной высылкой из Франции. Их много в нашем городишке, и читающие «Фигаро» дамы хорошо об этом знают. Им платят сколько захотят, а они довольны и вас еще благодарят. А известно ли вам, Франк, что некоторые дамы нанимают запуганных и услужливых инородок лишь для того, чтобы подсунуть в постель опостылевшему мужу, доподлинно зная, что эти кобылки готовы буквально на все, лишь бы их не выслали? Ну и? Я могла бы снова воспользоваться иностранкой, делать с ней все, что захочу, взваливать на ее бравые рабские плечи все перепады своего настроения, все капризы. Но я выбрала Хильду и стараюсь щедро ее вознаградить. Подобная порядочность обходится мне недешево, вы должны это знать, Франк. Итак: я хочу, чтобы вы, Франк, сделали так, чтобы Хильда подчинилась моей к ней расположенности.
Франк. Хильда устала.
Мадам Лемаршан. А?
Франк. Хильда рано уходит и поздно возвращается.
Мадам Лемаршан. В этой профессии, Франк, невозможно внезапно остановиться, перестать делать то, что ты делаешь, потому что пробили часы. Хильда отлично это знает. Вы что, думаете, что она может оставить малыша на дне ванночки, услышав, что колокола сзывают на вечерню?
Франк. Хильда должна оставить работу.
Мадам Лемаршан. Что вы сказали, Франк?
Франк. Хильда должна оставить работу.
Мадам Лемаршан. Я слышу, но что вы имеете в виду?
Франк. Слишком много работы, слишком устает. Садик обходится дорого. Невыгодно.
Мадам Лемаршан. О господи, Франк!
Франк. В садике детишки плачут. Хильда против этого. Ей нужно вернуться домой. Слишком дорого.
Мадам Лемаршан. Вы все смешали. Я поговорю с Хильдой.
Франк. Ни к чему. Хильда со мной согласна.
Мадам Лемаршан. Вы не можете решать за Хильду, не вправе заявлять от ее имени. Если бы понадобилось, я решила бы за Хильду лучше вас. О господи, Франк! Сделайте мне кофе.
Франк. Хильда больше не хочет прислуживать.
Мадам Лемаршан. Хильда не может меня бросить.
Франк. Ее может заменить ее сестра.
Мадам Лемаршан. Мне не нужна сестра Хильды, мне нужна Хильда. Как зовут эту сестру?
Франк. Коринна.
Мадам Лемаршан. Нет-нет, мне не нужна никакая Коринна. Не может быть и речи о том, чтобы Хильду заменила какая-то Коринна. Кофе, Франк. О господи! И это после всех моих усилий, всех забот, которыми я окружила Хильду, всей той воли, которую мне пришлось употребить, чтобы дать отпор господину Лемаршану, тот-то хотел женщину совсем другого рода, юную, темнокожую, с плохим французским, чтобы жила у нас, в комнатке на самом верху, малышку с Маврикия, вот кого хотел господин Лемаршан — для разнообразия и потому, что он интересуется этой дырой. Я солгала господину Лемаршану, что не нашла в нашем городишке маврикийки, потому что хотела Хильду. И господин Лемаршан говорил совсем как вы: слишком дорого, говорил он, рассуждая о Хильде. Француженки слишком дороги, вот его мнение. Я стойко сражалась, чтобы пробить Хильду, Франк. А теперь она меня бросит. Нет. Я решительно против. Почему это ваши дети плачут в садике? В конце концов, Франк, все дети плачут, когда мама уходит, а потом привыкают. Кофе, мне необходимо взбодриться. О том, чтобы Хильда ушла, не может быть и речи. Господи, ну и история! Коринна вместо Хильды — я никогда на это не пойду. Я уверена, что сестра не такая красивая, как Хильда. Совершенство ее хрупкости, очарование невысокой фигурки, великолепные зубы, сияющие в своем здоровье опаловым блеском, я переполнена красотой Хильды. Я боялась, что у нее окажется чуть узковатое лицо, слишком тонкие черты, крохотный, жеманный носик, но нет, Франк, лицо у Хильды широкое и сильное, глаза большие, щеки полные, огромный рот. Я только хочу обрезать ей волосы, Франк, обрезать длинные волосы Хильды.
Франк. Обрезать?
Мадам Лемаршан. Короткая прическа куда опрятнее. Волосы у Хильды на концах ломаются, мочалятся. Я обожаю заниматься прическами. Я сделаю Хильде аккуратную белокурую головку. Так будет лучше. Хильда уже не в том возрасте, чтобы носить длинные волосы.
Франк. Вы ведь не обрежете ей волосы.
Мадам Лемаршан. Еще как обрежу, Франк. Ей все равно.
Франк. Хильда мне ничего не говорила. Нужно, чтобы она раньше приходила вечером.
Мадам Лемаршан. Ну, это мы посмотрим.
Франк. Хильда возвращается все позже и позже. Я тут вернулся и должен был пойти за детьми в садик. В восемь Хильды еще не было. В садике потребовали доплату, по двойному тарифу.
Мадам Лемаршан. Сколько приносит вам Хильда в месяц, Франк?
Франк. За вычетом трат на детский сад от ее жалованья остается полторы тысячи франков. Но она устает, а детишки плачут.
Мадам Лемаршан. Я тоже устала. Я не могу обойтись без Хильды.
Франк. Да.
Мадам Лемаршан. Эти полторы тысячи для вас отнюдь не безделица. Вы ведь живете скромно, практически ничего не откладывая на черный день. Есть у вас акции, облигации, сберегательные счета, страховки? Есть у вас что-нибудь такое, Франк?
Франк. Нет.
Мадам Лемаршан. Когда ваш старый автомобиль отдаст богу душу, как вы будете добираться до работы?
Франк. Он еще вполне на ходу.
Мадам Лемаршан. Меня удивляет, Франк, как это вы можете так беззаботно отказываться от полутора тысяч, зарабатываемых Хильдой. А по поводу Хильды скажу вам только одно: я ее не отпущу.
Франк. Ничего себе. Это все-таки моя жена.
Мадам Лемаршан. Нет, она — моя служанка. Я ее никогда не отпущу, и будет так, как мне удобно. Хильда не станет мне противиться. Она разумна, хладнокровна, расчетлива. А теперь, заключим мир. Пожалуйста, чашечку кофе.
Франк. Хильда должна заниматься домом и возвращаться раньше. И не терзаться из-за детишек. Иначе дело на лад не пойдет.
