Цена Рассвета

— Что ты скажешь в свое оправдание, кадет Белл?

Секунда разбилась на десяток осколков, и одного хватило Брану, чтобы понять, чего от него ждет старший.

— Глуп стремящийся оправдать себя, ибо все, что случается, случается по воле Мана, славен он.

Тень улыбки скользнула по губам белесого, наставник обрадованно покивал, сложил руки на округлом брюшке. Старший впился в глаза Бранвена, тот не отвел взгляда — нельзя показать страх или смущение; только достоинство и предельное доверие жрецам должно быть написано на лице. Необходимо принять свою судьбу по-мужски, глядя ей в глаза.

— Я же говорил, — сказал наставник. — Он хороший мальчик, лучший в своей группе.

Бран едва удержался от кивка — знал, что нельзя, что нужно стоять с бесстрастным лицом, молча выслушивая и порицания, и похвалы, но все же лестно было слышать подобное. Именно ради таких слов он все три года в кадетской школе лез из кожи вон. Чтоб назвали лучшим, чтоб дали хорошую рекомендацию в Академию — поможет сдать экзамены, поступить в заведение, вообще-то предназначенное для отпрысков богатых семей, а не для таких, как он, сыновей домашней прислуги. И вот — в последний месяц! — такая подстава…

Все обошлось, хоть и назначили ежевечерние посещения храма, нудную и обременительную епитимью. Внутри себя Бран кипел от возмущения. Два часа каждый день вылетают в канализацию: медитируй перед алтарем, то есть сиди, уставившись на Неугасимое Пламя, а потом повторяй вслух молитвы… Лучше нет занятия для кадета, который готовится к сложным экзаменам! О том, что могли вообще отдать под суд, обвинив в преступной неосторожности, парень уже забыл. Все сделал правильно — победил. Победил — можно забыть…

Он валялся на койке с планшетом в руках, наслаждаясь тишиной и покоем. Девятый, праздничный день декады. Соседи по комнате пошли гулять: после сдачи последних выпускных экзаменов это разрешалось. Бывшие кадеты, а теперь — молодые нито рикуси отправились веселиться в городе, спуская отложенное за пару месяцев жалованье на конфеты и аттракционы. Самые бравые загодя планировали походы к грешным девицам. Бран представил себе, какая из девок согласится взять за услуги три-четыре рияла, заранее испугался и предпочел провести время в обнимку с учебником. Изучение принципов функционирования двигателей Шипова казалось куда завлекательнее объятий самых дешевых девок в округе.

Задачки по элементарной физике решались быстро и правильно, материал усваивался с первого прочтения, все было прекрасно. Академия КФ Сил Самообороны Синрин уже могла начинать готовиться к прибытию курсанта Бранвена Белла. Впрочем, почему академия? Пусть военный совет тоже дрожит и трепещет: рано или поздно он будет кайсё. Скорее уж рано, чем поздно. Если эти старые бездельники четыреста лет не могут выиграть войну, то, значит, нечего им делать на своих постах…

Школа располагалась на окраине города, довольно глубоко, а потому здесь всегда было тихо. Толстые каменные стены глушили любые звуки, к тому же почти все поверхности были затянуты пенотканными покрытиями. Бран лениво попинал темно-красный коврик, висевший на стене у койки. За три года покрытие слегка залоснилось, у изголовья было поцарапано — он любил, лежа, чертить ногтем на пене чертежи и графики.

Скоро, очень скоро придется проститься с кадетской школой. Академия КФ находится в предместье столицы, почти рядом с домом, в котором вырос Бранвен. Перед экзаменами придется заехать к родителям — не столько ради них самих, сколько ради рекомендательного письма от хозяев. Салман-бея, конечно, опять дома не будет, но письмо может написать и Елена-ханум, она давно пообещала это матери. Лишь бы не забыла про обещание! С такой рекомендацией шансы на поступление возрастают. Пока что Бран оценивал их, как девять из десяти. Должны же быть — сто процентов и еще один про запас. Случай пусть идет поработать на фабрике по переработке вторсырья…

К полуночи утреннее происшествие на лестнице было забыто. Парень уткнулся в учебник, разбираясь со сложными формулами теории физического вакуума. Пока что дальше предисловия дело не шло.

«Правая часть уравнений гравитационного поля Эйнштейна и уравнений общерелятивистской электродинамики могут быть успешно геометризированы, если использовать не геометрию Римана, а геометрию абсолютного параллелизма…»

Бранвен с недоверием посмотрел на абзац. Вздохнул, прочитал его про себя, потом вслух. Знакомые каждое по отдельности слова не желали складываться в понятные фразы. В кадетской школе физику и математику преподавали, конечно, лучше, чем в городских бесплатных школах, но на том уровне, который не позволял надеяться на сдачу экзаменов в академию КФ. Бранвена это не устраивало, и он уже год, выучив необходимые основы, занимался самостоятельно. Рвение к учебе вызывало не только уважение преподавателей, но и материальные выгоды. За малую толику денег он занимался с однокурсниками, помогая им выучить программу школы.

Сверстники называли его одержимым. Посреди беседы о ближайшей увольнительной, когда приятели мечтали о посещении какого-нибудь кабака или тира, Бран мог ляпнуть «а вот когда я закончу академию…», после чего разговор затихал сам собой: парни чувствовали, что их мечты по сравнению с планами Брана — мелочь, чушь бабья. Особой любви это не приносило, но кадет Белл плевать хотел на любовь, если она не могла помочь добиться цели.

Денег на репетиторов у родителей, наемной прислуги, не было. Протекции у Брана не было тоже — надеяться на то, что семья Наби спустится с горних высей своего положения и обратит внимание на судьбу сына настройщика вентиляционных систем и кастелянши было, мягко говоря, наивно. В свои девять с половиной лет Бран наивным идеалистом не был. «Надеяться в жизни можно только на себя. Шанс выпадает лишь раз», — частенько приговаривал он.

Однокурсники выли, называя его занудой, фанатиком и упертым придурком. Бранвен плевать на них хотел — он знал, что один со всего курса наденет синюю с золотом парадную форму курсанта академии КФ. Те, кто над ним смеялся, даже не могли об этом мечтать. Умом не вышли, что называется.

С мечтой о поступлении кадет Бранвен Белл заснул — как засыпал каждую ночь последние три года.

5

Летом 886 года Арья Новак так и не попала домой.

Все три месяца, отведенные на отдых, она провела в «закрытом санатории», принадлежавшем службе научно-технической разведки. На самом деле это был мощный исследовательский центр, расположившийся на берегу моря в субтропической зоне. Со спутника-шпиона его можно было принять за обычную базу отдыха: добрых две трети лабораторий находились под землей, на поверхности располагались лишь самые безобидные сооружения — столовая, стадион, бассейн, парки.

Снаружи все выглядело удивительно мирно. Бело-голубые корпуса с зеркальными стеклами, плотный ковер темно-зеленой травы, которую стригли через день, и все пропахло свежим сеном, теннисные корты — по вечерам там собирались многие служащие центра. Забавные скульптуры сказочных персонажей, остроухие эльфы и приземистые бородатые гномы: любимая тема оформления общественных помещений в последние пять лет. Арья считала эту моду дурацкой, а очередные зеленокожие лучники навевали неприятные воспоминания, но в целом «санаторий» смотрелся очень уютно. Кормили здесь великолепно — не сравнить ни с сытной, но безвкусной кормежкой в училище, ни со слишком жирной и пресной стряпней матери.

Арье, которая выросла на севере и училась там же, лишь немного южнее, было трудно привыкнуть к жаре и духоте, к насыщенному влагой и запахами цветов воздуху. Яркие пятна клумб и цветников, ослепительная бирюза неба, море с лиловым оттенком; в первые дни Арья думала, что оказалась в раю. Засыпала она лишь к рассвету, а до того часами лежала на широком подоконнике, глядя вниз, на сине-сиреневое море, на поверхности которого мелькали огоньки «морских светлячков». Казалось, что до моря — рукой подать, на самом же деле для купания нужно было получить разовый код доступа, позволявший покинуть территорию центра. Только тогда, и только с охранником разрешалось выйти за безобидную с виду живую изгородь, пронизанную насквозь датчиками слежения.

У нее обычно не хватало ни времени, ни сил на все эти хлопоты с пропуском и разрешением. Дни были плотно наполнены «сотрудничеством с научно-технической разведкой», как, весьма обтекаемо, называлась череда опытов с участием Арьи. К вечеру, когда работа заканчивалась, из всех желаний оставалось одно — лечь на кровать, вытянуться во весь рост и смотреть в потолок своей комнатки, расположенной на пятом этаже жилого корпуса. Ей нравилось, что в комнате почти нет мебели, только широченная кровать, тумба и телепроектор, нравилось, что потолок высоченный и выкрашен не в привычный голубой, а в нежный перламутрово-серый цвет.

Обследования шли за обследованиями. Самые примитивные — ежедневные анализы крови, общие осмотры и повторные анализы после физических упражнений, те, которые Арья проходила еще перед поступлением. Более сложные: исследования мозга, нервной системы, поведенческих реакций. Девушке казалось, что ее тридцать раз уже разобрали на косточки, перебрали их, повесили на каждую бирку и собрали вновь.

Противнее всего были тесты на действие лекарственных препаратов. От одних просто болела голова или портилось настроение, от других кожа покрывалась зудящими пятнами; снились кошмары или наступала эйфория… После некоторых препаратов нужно было работать на тренажерах, решать сложные математические задачи или вычеркивать заданные буквы в длинном тексте. Никто не объяснял ей, зачем все это нужно, что пытаются найти врачи в военной форме с глазом и молнией на погонах.

Генералмайор Кантор — «зови меня просто Анджей, девочка» — появлялся в центре по выходным. Официальным руководителем исследований, в которых была занята Арья, считалась унылая дама в чине подплуковника, но через пару недель девушка догадалась, что без ведома Анджея здесь лист с дерева не упадет и пылинка на подоконник не сядет. С генералмайором Арья проводила все выходные. На первый взгляд казалось — они просто гуляют по аллеям парка, прячась в тени от полуденной жары. Босые ноги по щиколотку утопали в плотной жесткой траве, и слова сами слетали с губ. Постепенно она начала понимать, что ничего не делается просто так.

Он задавал вопросы. Самые простые вопросы: о детстве, о школе, о приятелях в училище, о привычках и вкусах. Слово за слово, и Арья рассказала ему о себе все, даже то, над чем раньше не задумывалась. Анджей — у девушки никогда не получалось назвать его так вслух, только про себя — умел слушать. С ним было приятно говорить, он никогда не смеялся и не поддевал ее, только молча кивал, склоняя голову набок. Светлые голубые глаза, удивительно яркие на загорелом лице, казались предельно серьезными, даже когда губы улыбались.

Постепенно он выцарапал из Арьи все детали и мелочи ее недолгой жизни, то, что не входило в многостраничную автобиографию, которую ее трижды заставили написать в ходе испытаний. Девушка сама не поняла, как очередной разговор у клумбы с пышными синемаками и фиалками коснулся истории пятилетней давности, той, о которой Арья поклялась не рассказывать никому и никогда.

…в двенадцать лет ее изнасиловали. Узнав об этом, отец размахивал кухонным ножом и грозился убить мерзавца, мать собиралась идти в участок — ровно до тех пор, пока Арья не назвала имя насильника. Это был сын директора завода, где работали родители. В считанные минуты все переменилось. Арья узнала, что она во всем виновата сама, допрыгалась и слишком много крутила задницей перед парнями, и еще много интересного пришлось ей выслушать. Тогда она поняла, что у нее нет дома, есть только адрес прописки; нет отца и матери, есть чужие люди, которым она обязана подчиняться по закону.

Об этом Арья больше не говорила ни с кем, даже с надпоручиком Смитсоном, который пытался разгадать загадку «почему девочка из благополучной семьи стала одной из самых отъявленных хулиганок в городе», раз за разом выручал Арью, спасая ее от занесения в список неблагополучных подростков. История была похоронена в недрах памяти и пять лет покоилась на дне темного омута. Кантор докопался и до нее. Выслушал, тихо чертыхнулся и потрепал девушку по отросшим за два месяца волосам. Ни слова поддержки, ни слова осуждения, только вдруг резко обозначились скулы на узком строгом лице.

Арья смутно подозревала, что ее с генералмайором разговоры записываются, хотя ни разу не видела у него ни рекордера, ни блокнота. Тем не менее, пару раз случалось так, что некоторые разговоры получали продолжение спустя пару недель. Кантор проверял и перепроверял рассказанное ему. Все это было элементами того самого «сотрудничества», за которое ее обещали щедро наградить. Ей сотню раз хотелось спросить, что же пытаются найти разведчики, что интересного в деталях провинциальной жизни и вполне обычной учебы курсантки военного училища — но каждый раз не хватало смелости.

По лицу генералмайора девушка понимала: что-то не заладилось. Он разочарован, хотя и старается не показать виду. Арья Новак оказалась пустышкой, время и средства были потрачены даром. К концу второго месяца это стало очевидным — теперь тесты шли не каждый день, а от силы пару раз в неделю, унылая подплуковник брезгливо вертела длинным носом и шпыняла Арью, хотя раньше готова была на ушах ходить, лишь бы испытуемая чувствовала себя комфортно. Девушка дважды просила отправить ее домой, но каждый раз получала отказ.

При этом она знала, что фальшивит, в первую очередь — самой себе. Моложавый генералмайор снился ей каждую ночь, Арья просыпалась, прижимая ладони к горящим от стыда и счастья щекам и кусала губы, сознавая всю несбыточность своих желаний. Уставом армии Вольны связи между старшими и младшими по званию были категорически запрещены. Да и сама мысль о том, что роскошный красавец заинтересуется ей, казалась нелепой. Особенно — после того признания, о котором Арья успела тысячу раз пожалеть.

Третий месяц лета все изменил. Ежевечерние прогулки по укромным уголкам и плохо освещенным аллеям. Разговоры ни о чем, шутки и смех просто так. Арья видела, какими глазами смотрит на нее Кантор, видела — и не верила себе. Она привыкла презирать парней и взрослых мужиков, которые жадно облизывали губы, оглядывая ее фигуру. Все они годились лишь на одно: играть, использовать и выбрасывать, когда надоедят. Разменная монета, мясо. Но, чувствуя на себе точно такой же взгляд Анджея, она готова была упасть перед ним на колени, прижать к губам сухую длиннопалую ладонь, склониться и ждать, как приговора, ответа.

Случайное прикосновение пальцев к обнаженному плечу на пляже.

Губы, скользнувшие над ухом — «это большой секрет, девочка», — ожог горячего дыхания.

Взгляд украдкой, и закушенная губа, и горящий лед, замерзающий пламень в глазах.

Арья уже готова была совершить любую глупость — влезть среди ночи в окно его коттеджа, разорвать контракт с училищем, расставшись с таким трудом выслуженным званием десятника, признаться в любви прямо в столовой за завтраком. Оказалось же, что все проще. Случайно споткнуться на темной — как будто специально ради них двоих сломался потолочный светильник, — лестнице, оказаться пойманной, подхваченной сильными руками, и остается только раскрыться навстречу, подставить горло под поцелуи, как под удар лезвия…

Единственная ночь, проведенная в ее комнате. Арья и не представляла до того, что такое любовь зрелого мужчины. Вдруг стало ясно, что она — маленькая беспомощная девочка, не знающая ничего о сексе, что все ее обжимания с ровесниками были полной чушью. В очередной раз принимая его в себя, она подумала вдруг, что только сейчас на самом деле лишилась невинности. По своей воле и так, что за эту ночь можно было заплатить всем — и жизнью, и карьерой.

Анджей — впервые хватило смелости назвать его так вслух, шептать это имя, выкрикивать его, как присягу, — ушел утром, оставив ее бессильной, мягкой, словно расплавленный металл.

Больше Арья не видела его. Оставшиеся две недели в центре напоминали тюремное заключение. Подплуковник с отвращением поджимала тонкие губы и смотрела на девушку так, словно собиралась плюнуть ей в лицо, цедила безобидные слова, как отборную брань, морщила нос. Арья знала, что каждое помещение центра просматривается и прослушивается, знала, что все в курсе, как и с кем она провела ночь с воскресенья на понедельник. Знала и то, чем заканчиваются подобные выходки даже для генералитета, особенно для разведчиков, элиты армии, от которых требовалась полная безупречность.

Знала она и другое — кто во всем виноват. Она и только она — глупая девка, вертихвостка. Разумеется, у него неприятности. Может быть, не самые большие, не разжалование, но как минимум снятие с должности и перевод куда подальше, на полярную базу или что-нибудь похлеще, лагеря охранять… По ночам она грызла подушку, но не могла плакать, и только мечтала о том, чтоб случилось землетрясение, нападение синринцев, конец света… что угодно, лишь бы прекратилась эта боль.

В последний день пребывания в центре Арья проснулась со странной фразой, последним отголоском сна, на губах: «кровь моя стала нефтью и выжгла меня дотла». Она никогда не писала стихов, не понимала поэзии, и строка эта показалась чужой, наваждением.

6

Фархад спустился на шестой уровень, чтобы присмотреть поблизости от снятой квартиры тренажерный зал. Ничего подходящего на два квартала вниз и шесть в ширину он не нашел и решил пока что походить в университетский, хоть там и слишком людно, и нужно записываться заранее. На обратном пути он промахнулся с кабиной подъемника и, вместо того чтобы вернуться на свой восьмой уровень, уехал вниз аж на третий: оказалось, что сел в экспресс-кабину, которая останавливалась не везде.

Посадочная площадка выглядела грязно и убого. Стены из некогда полированного металла были исцарапаны, пол заплеван, кто-то наследил цементом или каменной крошкой. Подняв руку, Фархад мог достать до потолка рукой — и, видимо, не он один, поскольку кварцевая лампа была выломана из гнезда и сиротливо болталась на соединительном кольце. Душный воздух с противной кислинкой казался не затхлым, но неприятно спертым, словно его слишком много раз вдыхали и выдыхали. Удивляться было нечему — с первого по третий уровни шли этажи бесплатного жилья, в котором селилась лишь городская беднота.

Юноша поежился, шагнул к подъемнику, двигавшемуся наверх, потом вдруг остановился. Он еще никогда в жизни не был так глубоко, ни один, ни с кем-то еще. В Асахи, предместье столицы, в котором он вырос, было всего-то три уровня: первый, на котором жила элита, второй — для обслуживающего персонала и прислуги; на третьем располагались магазины, бассейны и прочие вполне благополучные места развлечений. Машинный уровень надежно защищался от проникновения бродяг и прочей швали. На любой из улиц Асахи можно было заснуть или оставить сумку с кошельком и не бояться быть ограбленным: муниципальная и храмовая гвардии состязались за награды и почет, а потому поддерживали блистательный порядок.

В столице все оказалось иначе. Три верхних уровня считались вполне безопасными, следующие три — безопасными условно; о том, что творилось на первом, втором и третьем, в Университете ходили страшные слухи. Некоторые однокашники спускались туда, но о целях посещений рассказывали шепотом. С Фархадом этими секретами никто не делился. Впрочем, он твердо знал, что форма студента Университета и золотая татуировка между бровей — вполне надежная защита от любых посягательств низкорожденных и лишенных положения.

Фархад поразмыслил еще минуту и вошел в кабину, которая двигалась вниз, на первый уровень. Первое, что удивило его, когда подъемник остановился — темнота. Если на третьем уровне кто-то просто выковырнул из контактов обязательную в комплекте лампу, служившую источником ультрафиолета, то здесь на посадочной площадке и вовсе царила тьма кромешная. Выход с посадочной площадки бледно светился в пяти шагах справа, из чего юноша сделал вывод, что и в коридорах первого уровня с освещением не все слава Ману. Следующим поводом для изумления оказалась сырость. Не успел он сойти с платформы, как ему уже капнуло на голову.

Стены были покрыты конденсатом. Вмятины и выбоины на металлических пластинах пола заполнены мутной водой. Фархад впервые в жизни увидел лужи, о которых доселе только читал, и глубоко изумился. Должно быть, здесь слишком редко пользовались моющими машинами. «Если пользовались вообще», — подумал он чуть позже, созерцая не только воду, но и дурно пахнущую пленку жира на стенах. Парень осторожно прошел вперед по коридору, стараясь дышать не слишком глубоко.

Увиденное его ошеломило. Узкий коридор привел к огромному залу. По его боковым стенам в три этажа шли дверные проемы, из которых дверями был прикрыт один из пяти, не больше. К ним вели узкие лестницы без перил, кое-где огороженные самодельными загородками из веревок, коробок и прочего хлама. На потолке висели лампы — часть из них даже светила. Посреди зала красовались четыре ряда водонаборных колонок. Вокруг них толпились полуголые мужчины и женщины в мешкообразных уличных одеяниях. Вместо положенного обычаем серого цвета здесь эти балахоны были всех мыслимых расцветок, и, судя по лоскутной пестроте и разнице в фактуре тканей, шились из того, что попадалось под руку.

Женщины ведрами носили воду в свои клетушки, мужчины собирались кучками, у многих в руках были одноразовые пластиковые бутылки с напитками. Запах пойла и перегара наводил на мысли о том, что напитки не проходили обязательной сертификации, а выгонялись нелегально из каких-то продуктов. О подобном Фархад не раз слышал от отца, который любил рассказывать забавные и назидательные истории о низкорожденных, способных употребить для «улёта» все, что угодно — клей, технические жидкости, перебродившую питательную массу…

Отец и его коллеги считали, что это дурной обычай, внедренный вольнинскими диверсантами. Фархад посмотрел на площадь и усомнился в этом. Какой вольнинский диверсант, дитя теплой зеленой планеты, выжил бы в этом подземном грязном кошмаре? Пить, нюхать, намазывать на себя все, что позволит забыть, где находишься, забыться — идея, которая могла родиться только здесь, в лужах, чаду подгорелой пищи и вони немытых тел. Видимо, все эти люди провинились перед Маном, за что и были ввергнуты в подобное отчаяние и убожество.

Фархад постоял у входа, потом пересек зал, стараясь не соприкасаться с местными жителями. Это была задача не из легких. В тесноте его несколько раз задели, к счастью, не по голым рукам или лицу, а по бедрам и предплечьям, защищенным формой. Один раз юноше показалось, что рыжеволосый парень, примерно его ровесник, нарочно задел его плечом, но Фархад предпочел не реагировать. Ему хотелось пройти чуть дальше.

Вновь узкий переход — и новый зал, из которого вели три коридора. Юноша начал догадываться, что весь уровень состоит из подобных залов. В третьем по счету помещении он увидел небольшое заведение, то ли кафе, то ли столовую. Когда Фархад вошел в него, оказалось, что самое лучшее определение для этого места — книжное слово «кабак». Грязь, убогая обстановка, шум визгливой, слишком громкой музыки, особо мощная вонь перегара…

Здесь сидело человек пятнадцать или двадцать. Когда Фархад подошел к стойке, за спиной раздался удивленный ропот. Лазурная с белым форма Гуманитарного Университета Синрин смотрелась среди серых, красных и коричневых обносков обитателей первого уровня вызывающе. Кабатчик уставился юноше в переносицу, покачал головой, пожал плечами, всем видом выражая глубокое недоумение, и молча положил перед ним захватанный лист пластика, на котором были вытиснены довольно корявые надписи. Цены обозначены не были.

Чай, молоко и прочие безалкогольные напитки в меню фигурировали, рядом с названиями даже не стояло пометки «синтетический продукт», но Фархад не был совсем уж наивен и не надеялся на то, что в подобном заведении ему подадут что-то натуральное. К тому же он опасался отравиться или заразиться чем-нибудь, выпив из грязной посуды.

— Суп с тофу, стакан чайного вина, — решился наконец Фархад.

Кабатчик без единого слова поставил перед ним миску и стакан. На первый взгляд пластиковая посуда казалась чистой, приглядываться юноша не решился. Суп был горячим и поэтому вполне съедобным. В столовой Университета или в доме семьи Наби за подобное качество готовки повара убили бы на месте, может быть, только в моральном смысле, хотя за доброту однокашников Фархад не поручился бы. Уволили бы в любом случае. Но юноша не ел с утра, здорово устал, да и привередничать опасался. Вино тоже достоинствами не блистало — видимо, делалось не на заводе, а где-то поблизости.

— Сто риялов, — сказал кабатчик, когда Фархад покончил с пищей.

Сто пятьдесят составляла плата за однокомнатную квартиру на восьмом уровне, и парень решил, что это — проявление местного чувства юмора. Он достал из кармана две монеты по пять риялов: одну в качестве платы, другую на чай, положил на стойку. В следующее мгновение монеты уже летели ему в лицо. Одна стукнула по лбу, другая просвистела мимо. Фархад вскочил, еще не успев возмутиться, но тут ему опустили руку на плечо, заставляя вновь сесть на табуретку.

Что-то колющее, игла, а может, острие ножа, уперлось ему в шею слева. Бармен, улыбаясь, напевал что-то себе под нос и вытирал краем фартука металлические стаканы, которые достал из ведра с мыльной горячей водой.

— Заплати, — посоветовал густой бас из-за спины.

— Эта еда столько не стоит, — возразил Фархад.

— Ты что ль тут цены устанавливаешь? — вполне беззлобно удивился бас. — Плати давай.

— У меня столько нет!

— Вот так, значит… — громко сообщил обладатель баса, потом приподнял Фархада за воротник и хорошенько тряхнул. — Уверен?

— Карточка… — выговорил тот.

Крупная умелая лапа быстро обшарила карманы мундира, забрав всю мелочь, карточку, магнитный ключ от квартиры, пропуск в Университет и даже половину упаковки печенья — все, что было у Фархада при себе. После этого юноша не успел и моргнуть, как оказался снаружи кабака, причем пониже спины ему дали увесистого пинка. Фархад приземлился на ноги, — помогли годы занятий акробатикой, — остановился, обернулся. Хотелось вернуться за пропуском и ключами, но огроменный вышибала, стоявший у дверей, выразительно покачал головой.

Познакомившись с местными нравами, Фархад решил, что ему, пожалуй, хватит, и отправился к подъемнику. Ушел он недалеко, только в соседний зал. Там дрались. Юноша попытался обогнуть место инцидента, но кто-то толкнул его в спину, и он влетел в самую гущу драки. Противоборствующие стороны довольно быстро добились согласия и единства, переключившись на чужака. Он оказался в кольце толпы и вырваться не мог. Его перекидывали туда-сюда, пинали, били, — впрочем, не сильно, от тренера доставалось куда сильнее, — и Фархад старался уворачиваться, блокировать удары, пока один из драчунов не попытался ударить его в лицо.

Фархад отреагировал рефлекторно, проведя ответный прием так ловко, как сроду в спортивном зале не мог. Запястье противника хрустнуло, тот возмущенно взревел. Через мгновение юноша валялся на полу, и его били уже не ради забавы. Двое пинали тяжелыми рабочими ботинками, третий — хлестал цепью. Самым страшным для юноши оказалась даже не боль, она пока что чувствовалась остро, но недолго, а полное молчание, в котором все происходило. Только удары, только гулкое эхо. Выбраться он не рассчитывал, ему даже не давали подняться; проводить приемы, которым его учил тренер — схватить противника за ногу, дернуть на себя, — больше не рисковал. Оставалось только надеяться, что скоро уродам надоест…

— Ххе, кого это угощают? О, гляди-ка, студента… — радостно заорал кто-то рядом. Фархад приготовился получить порцию пинков от новичка, но почему-то избиение прекратилось. Он постарался разлепить склеенные кровью веки.

— Вы чего обнюхались, уроды темнущие?! — раздался другой, смутно знакомый голос. Когда-то Фархад уже слышал это раскатистое «эр». — Это ж тысячник! Да за него весь квартал горючкой зальют и вас, тупых, поджарят на собственном жиру!

— Он мне руку сломал!

— Надо было голову, бестолочь! Голова в тебе лишняя!

Фархад едва ли смог бы ответить на вопрос: «Что меня больше удивляет, заступничество или такая перспектива?». Его грубо тряхнули за плечо. Юноша открыл глаза и увидел светловолосого парня в темно-синей форме Академии КФ. Лицо было еще более знакомым, чем голос. Курсант тоже его узнал, изумленно присвистнул.

— Вот это встреча, — издевательски улыбнулся он. — Фархадик, мамина радость! Ты идти-то можешь?

Спутник светловолосого нагнулся, обхватил Фархада сзади за плечи и поставил на колени, потом поднял на ноги. Юноша качнулся. Голова кружилась, а ноги казались ватными, но курсант — Фархад вспомнил, его звали Бран, он был сыном кого-то из домашней прислуги в родительском доме, — поймал его и повел к выходу. Второй парень помогал.

— Эх, Фархадик-тысячник, ну ты и дурак, — болтал он по дороге. — Ты зачем туда полез? Там таких не любят. Ты только в стражу не звони, ладно? Сам ведь виноват, а? Нет, правда, ну не звони, ну хочешь, я твои цацки принесу, а?

— Да что тебе за дело до них? — удивился Фархад, в очередной раз сплевывая кровь. — Они ж все проклятые…

— Это ты у нас набожный, а у меня там дядя, племянники, другая родня… Где родились — так и живут. Договорились?

— Хорошо. Только ты принеси… — согласился наконец Фархад, а потом задал самый актуальный, важнее ссадин и шатающегося зуба, вопрос:

— Правда кварталы сжигают?

— А то я пошутил, а? — мрачно фыркнул Бран. — Закрывают входы и выходы, герметично, льют через вентиляцию горючку, а потом поджигают. Потом металл отчистят — и добро пожаловать, живите другие.

Фархад скинул руку курсанта, остановился и согнулся пополам. Тошнило его долго.

7

До Надежды, столицы Вольны, Аларья добиралась чуть больше двух суток. Денег на трансконтинентальный монорельс у нее не было, к тому же для покупки билета требовалось показать удостоверение личности. Девушке не хотелось, чтобы ее отследили прямо от вокзала. Двухэтажный автобус — «гостиница на скользящей подошве» — стоил куда дешевле, хоть и не мог по комфортабельности сравниться с монорельсом. За пятьдесят три часа она успела устать до полусмерти, хотя сначала и казалось, что не с чего: сиди себе в кресле да смотри в окно, благо, место попалось удачное.

В автобусе воняло — потом и парфюмерией попутчиков, быстрорастворимыми супами и кашами, которые разводили кипятком, несвежим синтетическим бельем и дешевой смоляной жвачкой, которую мусолили все, от мала до велика. Соседи быстро перезнакомились между собой, образовали компании — кто играл в лото, кто в «Лесной квест», женщины постарше бесперечь болтали о детях и мужьях. Аларью каждый час приглашали то пообедать, то выйти покурить, то сыграть во что-нибудь. Она медленно сходила с ума, постоянно с содроганием ожидая, что вот-вот на плечо опустится чья-то потная лапа и дружески похлопает по нему. Вдобавок, автобус ехал шатко, неровно, видимо, привод был давно и безнадежно изношен, а чинить его никто не собирался.

Все эти муки кончились, когда автобус вкатил на вокзальную площадь и открыл двери. Аларья подхватила рюкзак и планшет, опрометью бросилась прочь от автобуса. Первые минуты ничто иное ее не интересовало — только убраться подальше от мерзкой вони, от ненавистных голосов. Чуть позже, пару раз налетев на прохожих, она все же остановилась — прямо посреди улицы, удивленно открыв рот. Столица оказалась совсем иной, нежели девушка представляла ее себе. Здания были выше, разнообразнее и ярче. Множество синего и темно-зеленого стекла, белые или серо-серебристые стены, пестрые дома, где ни один не походил на соседний — совсем не то, что в родной провинции, где ряды однотипных круглых многоэтажек тянулись километрами.

Наконец до нее дошло, что она стоит и глазеет на дома и вывески — позор, провинциалка из анекдотов. Аларья одернула блузку, повесила рюкзак и планшет на плечо, засунула руки в карманы и с видом деловым и независимым отправилась вдоль по улице. Она была уверена, что смотрится не хуже других и, разумеется, чуть старше, чем на самом деле. Еще полгода оставалось до совершеннолетия, а по законам Вольны не достигшие восемнадцати лет обязаны были предъявлять любому милицейскому чину разрешение родителей на свободное перемещение и финансовые операции.

Девушка не представляла себе даже азов самостоятельной жизни — как и почем снимают жилье, что для этого требуется, где искать работу, кому можно предложить рисунки; ее это не волновало. Главного на текущий момент она уже добилась: вырвалась из дома прочь, подальше от обрыдлых родителей и их ненаглядного чудовища. Через пару часов она уже рассуждала совершенно иначе. За кружку безалкогольного синтетического пива пришлось заплатить вдесятеро дороже, чем дома. Ни одного объявления «сдается комната» или «приглашаем на работу» Аларья не увидела. Зато постовые милиционеры стояли на каждом углу, бдительно озирая прохожих.

Пересиливая себя, она подошла к толстой барменше, мывшей стойку.

— Простите… вы не знаете… а где тут можно переночевать?

— Тут — нигде, — буркнула противная баба, шлепая грязной губкой по металлу. — Тут не ночлежка, деревня…

— Ну и сервис, — прошипела в ответ Аларья, пытаясь поверить, что она не покраснела, слезы не выступили на глазах и руки не трясутся от незаслуженного оскорбления.

Барменша подняла голову, смерила девушку презрительным взглядом круглых птичьих глаз, под которыми уже выступали мешки, и промолчала. Это было даже обиднее брани — какая-то продавщица, поломойка, и не удостоила словом. Аларья пулей вылетела из бара и помчалась вверх по улице, ничего вокруг себя не замечая: перед глазами стояла туманная пленка влаги.

Так она шла довольно долго, пока не поняла, что окончательно стерла ноги и не в состоянии сделать еще десяток шагов. Девушка присела на удачно подвернувшуюся скамейку, достала из кармана юбки предпоследнюю сигарету, затянулась и уставилась в небо. Нужно было срочно, немедленно искать выход из положения. Ночевка на улице или в ночлежке для бездомных ее пугала. Неясно было, удастся ли снять отдельную комнату хотя бы на неделю, получится ли за это время найти покупателей.

Надвигался вечер, небо уже покрывалось розово-сиреневыми предзакатными бликами. Сидеть на лавке без дела и в одиночестве казалось неудобным, и Аларья достала из планшета бумагу и гелевые мелки, принялась рисовать скамью, стоявшую напротив, урну и деревья за ней — наискучнейший пейзаж, но так она хоть не краснела под взглядами прогуливавшихся по аллее пенсионеров. Слишком яркая дешевая одежда и рюкзак, стоявший у ног, все равно выдавали в ней провинциалку, но Аларья старалась не думать об этом. Она почти убедила себя, что выглядит изящно и романтично.

— Свистишь? — неожиданно сказал кто-то над ухом.