Помоги проекту - поделись книгой:
Татьяна Апраксина
Цена Рассвета
Настанет час, и избранный твой путь
Проляжет через боль, мольбе не внемля.
Несправедливость, что бесчестит землю,
Коснется и тебя когда-нибудь.
Я помню, давно, учили меня отец мой и мать:
Лечить — так лечить! Любить — так любить!
Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять!
Но утки уже летят высоко…
Летать — так летать! Я им помашу рукой.
Мне сказали, что время — лучший лекарь от всех болезней,
Мне твердили, что время лечит сердце и душу забвеньем…
Я хотел излечиться, все забыть, я просил: разреши!
Но болезнь оказалась сильней — меня мучает рак души.
Черно-белые крылья, неоконченный сон,
В земляничных полях — бессмертным утеха.
То, что наши сердца отслужили своё, -
Для последней любви не большая помеха.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: 886–889 гг. Вольны, 497–499 гг. Синрин
1
Четаржу Холлоре повсюду мерещились эльфы.
«Что ты уши поразвесил, глазья наглые повытаращил?! Здесь тебе не родной лес! У, рожа эльфийская проклятущая!» — такими монологами Холлора начинал, продолжал и заканчивал день. После отбоя он мог загнуть и что похлеще — например, поднять взвод в три часа утра и объявить, что в лесу обнаружен отряд противника. Приметы: острые уши, зеленые глаза, вооружены луками.
Арья Новак равно ненавидела и ушастую мифологию, и четаржа — до скрежета зубовного. По тридцать раз на дню она мечтала об одном: передушить, перевешать, перестрелять всех сволочей, которые писали об эльфах. Снимали фильмы с эльфами. Рисовали мультфильмы про эльфов. Короче, всех тех творцов от слова «тварь», которые были виновны в том, что вместо нормальных бранных слов, которые каждый четарж знал в избытке, взвод выслушивал цветистые эльфийские саги.
Эльфомания была не единственным недостатком четаржа. Ее одну курсанты простили бы с радостью — мало ли, какие причуды бывают у подофицеров. Кто пива с бехеровкой налижется, взбодрится и по четыре учебных тревоги за ночь устраивает; кто все личное время — два часа перед отбоем — заставляет украшать клуб. Все это можно было перетерпеть, благо, курсанты авиационного училища на полевых сборах проводили всего месяц. Пусть даже это был третий весенний месяц, самый сладкий и ласковый — снег уже стаял, летняя жара еще не началась.
Весной и палаточные будни не казались нестерпимыми, и утренние пробежки в полной выкладке были по-своему привлекательны. Деревья все в цветах, на траве роса, в воздухе туман, кисейный, розоватый. Ботинки подогнаны по ноге еще в первый день, на четвертом курсе училища даже хиляки превращаются в крепких курсантов, и бег не режет легкие осколками бритвы, не заставляет давиться кашлем.
Четарж Холлора страдал другим недостатком, по мнению взвода — непростительным: излишним интересом к упругим задницам восемнадцатилетних курсанток. Широкая мозолистая ладонь то и дело отвешивала шлепка одной, другой девице. В душевой это казалось особым хамством, и парни уже строили планы: разлить четаржу под босые ноги шампунь, намазать вазелином ботинки, оставленные в предбаннике…
Пока что Арья намыливалась, спрятавшись от откровенно любопытного взгляда четаржа за спиной сокурсника Орры, благо, тот был парень крупный, шириной как раз в две девицы типа курсанта Новак. Она сердито размышляла, стоит ли вообще связываться с Холлорой, или проще уж потерпеть до конца сборов, всего-то две недели осталось. Тем более что на помывку в душевые их возили раз в неделю, прочие водные процедуры в палаточном лагере осуществлялись после утренней пробежки, в речке. Там-то четарж никого не доставал, ибо в холодную речную воду не совался.
Полевые сборы были нужны будущим авиаторам, как четаржу Холлоре — курс прикладной механики. Традиционно считалось, что месяц в условиях полевого лагеря пойдет курсантам на пользу. Строевая подготовка, стрельбы, отработка навыков рукопашного боя — все то, что в принципе может пригодиться летчику-атмосфернику. При случае. Раз или два в жизни. Курсанты привычно терпели маразм, тем более что на сборах бывало и весело. Если бы не эльфы и не шаловливые руки четаржа… и не два десятка других дурных привычек Холлоры.
Учебный взвод тихо закипал. Конечно, ничем особым это четаржу не грозило. По максимуму светило ему стать жертвой одной из тех проделок, которые курсанты вспоминают до самого выпуска, а после с наслаждением смакуют при встрече. Обычно все эти пакости не слишком отличались от проделок подростков в летних школьных лагерях. Арье такие развлечения казались глупостями — мстить, так мстить по полной, а если не хочется, то нечего и возиться с шалостями. Она плохо понимала шутки и мелкие гадости.
«Слишком серьезная, — говорили ей. — Расслабься, один раз ведь живем!». Арья морщилась и отворачивалась. Она не слишком любила дискутировать или спорить. Ей очень хорошо было ясно, что — да, живем один раз. Именно поэтому не стоит тратить время на всякую ерунду. Вылезать из окна казармы, перемахивать через забор и до утра гулять по городу — а потом две недели подряд драить коридоры и душевые? Ради чего — ради распития под луной сока, перемешанного с водкой, купленной втридорога в круглосуточном магазинишке?
За эту упрямую серьезность, за здравый смысл, читавшийся на лице курсантки Новак, она второй год ходила в помощниках командира отделения, и комзвода подпоручик Коврова, на нее надышаться не могла. Первое отделение было лучшим в роте. Арья сама не принимала глупых выходок и от товарищей добивалась того же — иногда добрым словом, а иногда и крепким кулаком. Однако, судя по косым взглядам, которые отделение то и дело бросало на четаржа Холлору, который, в свою очередь, слишком уж внимательно созерцал, как Арья намыливает спину, надвигалось чрезвычайное происшествие. Не слишком большой важности. Никто не пострадает. Но, может быть, один пузатый четарж отучится интересоваться прелестями курсанток.
Арья чувствовала надвигающуюся грозу спиной, тем уязвимым местом между лопатками, где после многочасовой подготовки к экзаменам немела кожа и начинал ныть позвонок. Саму ее дурь четаржа не слишком-то волновала. Да, было неприятно, да, хотелось надавать ему по широкой красной роже; но все это мелочи, можно и потерпеть, тем более, что еще две недели — и долгожданный летний отпуск, поездка домой. Отделение же потихоньку закипало. Именно это заставляло курсантку Новак от всей души ненавидеть Холлору. Он провоцировал. Арья мечтала о том, что он провалится сквозь землю, пропадет навсегда…
Когда девушка оглянулась на странный звук — то ли оханье, то ли резкий выдох, она увидела только взмывающую в воздух босую пятку, а потом услышала стук и недобрый хруст с чавканьем. Кто-то вскрикнул, Орра, который стоял ближе, выматерился себе под нос. Арья посмотрела себе под ноги и брезгливо отступила в сторону — по белому кафельному полу текла вспененная розовая жижа. Кровь пополам с шампунем, определила она по запаху.
Только после этого курсант Новак растолкала товарищей и увидела то же, что и они. Эльфоман Холлора полулежал, опираясь головой на угол лавки. Вот только лицо у него было синевато-багровое, неестественное, и по шее и плечу неторопливой густой струйкой стекала кровь. Арья подошла еще ближе, стараясь не ступить босой ногой в розовую лужицу. Так и есть — угол доски из твердого пластика пробил кость и вонзился в основание черепа. Лишний вес не пошел четаржу на пользу. Поскользнулся, упал, ударился головой о скамью.
Он еще дышал.
— Врача, — сказала Арья. — Орра, чего ждешь-то?
Помкомвзвода Гелан Орра, вечно сонный бугай, просыпавшийся только при виде модуля-имитатора, поскреб в коротко стриженном затылке. Посмотрел еще раз на четаржа. По всему видно было, что Орре исключительно лень делать хоть что-то, и только возможная выволочка и прочие меры за «неоказание своевременной первой помощи» его пугают. Арья фыркнула, выхватила полотенце из рук ближайшей к двери девчонки и вылетела в коридор.
Пока она нашла дежурного, пока тот соображал, что, с кем и почему произошло, звал санитара, а тот вновь выспрашивал подробности, прошло, наверное, минут десять. Новак, символически закутанная в длинное полотенце, босая и с мокрыми волосами, успела продрогнуть и разозлиться окончательно. Санитар позвал фельдшера, фельдшер — врача, унылого длинноносого майора, и только на третье восклицание «черепно-мозговая травма!» вся эта братия начала шевелиться. Санитар притащил носилки, и делегация в зеленых костюмах неспешно двинулась в сторону душевой.
Мокрая замерзшая Арья шла следом. Ей уже было наплевать на все. Символический долг совести она отдала, дальнейшее же ее не волновало. Избавление от четаржа Холлоры, пожалуй, только радовало. Пусть впереди маячит выяснение деталей, пусть новый четарж отнесется ко взводу с неприязнью, все, что угодно. Главное — теперь никто из ребят не вытворит с «эльфоманом» какую-нибудь пакость. Холлора навернулся сам. Сам. Никак иначе.
Теперь между лопаток было жарко, словно по спине залепили горячим мячом. Арья не знала, в чем дело, почему ее слегка трясет и желудок скачет, словно взбесился. Это был уже не первый такой приступ в ее жизни — четвертый или пятый с одиннадцати лет, но ни один врач, ни одна медкомиссия не нашла отклонений. Все, абсолютно все считали, что она полностью здорова, а попытки пожаловаться невропатолог пресек презрительным намеком на то, что симулянты армии Вольны не нужны.
Четаржа переложили на носилки и унесли, майор велел смыть кровь с пола и вести себя прилично. Когда все покончили с мытьем и сушкой волос, Орра построил взвод во дворе и отправился искать кого-нибудь из старших по званию. Вернулся он нескоро. Оказалось, что целый взвод курсантов-авиаторов, оставшихся без командования, на этой базе никого не волнует. Орра еще раз поскреб в затылке и велел грузиться в машину, сам сел рядом с шофером — на место четаржа.
Все делалось правильно, размеренно и четко — как положено, как учила комвзвода. Только Арье было уже почти все равно. Ее трясло и лихорадило, она забилась в угол машины и прикрыла глаза. Форма, наспех натянутая на мокрое тело, натирала плечи, казалось, что свободная хлопкольная майка — и та давит на грудь. Кожа горела, словно девушку отхлестали борщевиком; было трудно дышать. Когда машина доехала до палаточного лагеря, Арья уже ничего не слышала и не могла шевелиться. Лицо отекло, в ушах гудел басовитый колокол.
Очнулась она только к вечеру и в госпитале. Второе было очевидно — палата, койка, зеленая одноразовая пижама, манжетка капельницы на сгибе локтя. О вечере Арья заключила, покосившись на лиловатые тени предметов на полу и стенах. Ее положили головой к окну, так что увидеть небо не удалось — но ясно было, что снаружи сумерки. Девушка глотнула воды из поилки, которую ей засунули в рот, потом выплюнула трубочку и попыталась сесть.
Приборы отреагировали мгновенно — гнусным воем сигнализации. Арья ожидала, что в палату войдет медбрат, ну, максимум — врач, но к ней заявилась целая делегация. Врач и медбрат там действительно были, вот только даже в полусонном состоянии курсант Новак подметила, что врач — местный, из этой больницы, а медбрат явный чужак, да и едва ли он вообще медбрат. Скорее, просто схраняет долговязого типа в небрежно наброшенной поверх формы зеленой накидке. Генералмайор, определила она, и изумилась. Неужели заболела какой-нибудь экзотической дрянью? Вот было бы не с руки…
Дальше она изумлялась все сильнее и сильнее. Врач даже молча ухитрялся так лебезить перед высоченным генералмайором, что Арья не могла не улыбнуться пересохшими губами. Тот же чувствовал себя в палате как дома. Сопровождающий пододвинул ему стул, генералмайор уселся, задев накидкой за край спинки, и девушка увидела его погоны целиком.
Вместо перекрещенных скальпеля и кинжала на погонах красовались глаз и молния.
— Как ты себя чувствуешь, Арья? — спросил разведчик.
2
Фархад наблюдал, как мать, засучив рукава яркой домашней блузы, месит тесто, чтобы сделать шиш-барак. Рецепт он знал наизусть и при желании смог бы приготовить любимое блюдо. Мелко нарезать лук, добавить его к фаршу, туда же орешков и пряных трав, обжарить все на медленном огне, дать начинке остыть и только после этого начать лепить крупные, с кулак, пельмени из дрожжевого теста. Потом они запекаются в духовке, и каждые пять минут нужно подливать понемножку бульона, так, чтобы тесто не размякло, но пропиталось сочным бульоном, в которой добавлена ложечка оливкового масла с мятой и чесноком…
Мог бы приготовить сам, конечно — но разве смысл был в самом шиш-барак? Нет, важно было только одно: это делает мать, и делает своими руками, для него. В доме Салмана Наби хватало кухонной прислуги — повар, два кухаря, посудомойка, — но мать Фархада любила баловать сына своей готовкой. Фархад мог в любой момент приказать слугам приготовить какое угодно из любимых блюд, но куда больше любил сидеть на подоконнике в кухне и смотреть, как мать ловко управляется с тестом или фаршем.
Елена Наби была осью, вокруг которой вращался дом. Истинная «жена достойная», о которой говорили служители Мана. Кроткая и покорная мужу, строгая с младшими домочадцами — прислугой, родней; бесконечно заботливая, терпеливая. Фархад знал и другую Елену, прятавшую под благопристойно опущенными ресницами суровый упрямый взгляд. Она никогда не повышала голос, даже распекая нерадивых слуг, никогда впрямую не противоречила мужу. Просто некоторые из гостей, позволившие себе лишнее, никогда больше не появлялись в доме.
С сыном Елена всегда была нежна, внимательна и чутка. Мягкая ласковая улыбка не сходила с ее губ, лишь иногда мать слегка хмурилась и удивленно склоняла голову к плечу — если Фархад приносил из школы плохие оценки, если в ежемесячной характеристике ученика появлялись указания на лень или небрежность. Но даже распекая сына, Елена всегда заканчивала беседу искренней улыбкой и одобрением. «Я не сомневаюсь, что ты все исправишь», — говорили грустные темно-серые глаза. Разумеется, Фархад исправлял. Старался, добивался, лез из кожи вон, чтобы в характеристике значились только самые лестные определения.
Фархад не сознавался себе, что для него семья равна матери. Слишком уж не в традициях Синрин это было. Мужчина, отец — вот глава семьи, ее опора и защита, направляющая длань и крепкое плечо. Фархад Наби прекрасно знал, что многие одноклассники вообще не обращают на матерей внимания. Что с них взять, их же интересует только кухня да воспитание девчонок? Может быть, все дело было в том, что на семью Салмана Наби, как считала прислуга, прогневалась Рима, Темная царица, не дав жене Салмана других детей, кроме единственного сына. Говорили, что так царица зла мстит благонравным женщинам, которые не следуют пути хаоса и разврата.
Будущий студент столичного Университета, а в перспективе и выдающийся психолог, конечно, в ответ на такие разговоры мог только пожать плечами и улыбнуться. Посвященный второго круга — в неполных-то десять лет! — сын видного ученого Салмана Наби, гордость и надежда семьи, он был религиозен, но не суеверен. Еще несколько лет назад его научили отличать простонародную мистику от истинной веры и не смешивать одно с другим. Однако там же его научили, что для простонародья чистосердечная вера, хоть и приукрашенная заблуждениями, лучше умствований. Коли уж Светлый Ман велел человеку родиться внизу, то наделил его всеми качествами для такой жизни, в частности, не слишком пригодным для рассуждений, неразвитым умом.
Фархад дернул плечом и уставился в окно. Семья Наби входила в «золотые десять тысяч», в число семей, владевших жилищами, возвышавшимися над поверхностью Синрин. Поэтому для наследника семьи «утро» означало именно утро, восход солнца, а не смену режима освещения в коридорах и общественных помещениях. Тем не менее, чтобы добраться до школы, клуба или храма, юноше приходилось спускаться в город и там передвигаться наравне со всеми — кое-где на своих двоих, кое-где на метро. Отец и мать считали, что ему не стоит слишком уж отличаться от ровесников, а полчаса-час, проведенные в общественном транспорте, не причинят отпрыску никакого вреда. Фархад думал ровно так же и всегда посмеивался над теми одноклассниками, что раскатывали по Асахи на безмерно дорогих вилмобах — мало того, что им приходилось стоять в пробках и опаздывать, так еще и зачастую пешеход обгонял владельцев персональных средств передвижения. А ведь получить разрешение на вилмоб было не так уж и просто…
Накрытый розовато-золотистым куполом силового поля дом, точнее, его верхняя часть, неплохо вписывался в окружающий пейзаж. Собственно, она и была частью пейзажа — пентхаус вырубили в скале, прикрывавшей каверну Асахи. В камне были прорублены широкие окна, изящно замаскированнные под естественные пещеры. Фархад несколько раз выходил на поверхность и каждый раз удивлялся — стоит отойти от дома всего минут на пятнадцать, да и то неспешным размеренным шагом, обернуться — и увидишь дикие скалы, по случайной прихоти накрытые силовым полем. Нужно быть очень наблюдательным и внимательно присматриваться, чтобы заметить: кое-где у «входов в пещеры» снег подтаял, а в других местах изменил цвет: там на поверхность выходили вентиляционные трубы.
За окном Фархад видел снег и скалы. Именно так и выглядела большая часть территории Синрин. Имя свое планета получила по ошибке. Первые поселенцы высадились на полуострове Оомори, едва ли не уникальном тем, что на нем некогда росли леса. По другой версии, и в день высадки там не росло ни чахлого кустика, ни жалкой травинки, а Оомори — всего лишь фамилия капитана корабля, который решил таким образом увековечить свою семью. Фархаду было наплевать на происхождение названия полуострова. Лесов там не обнаруживалось уже лет триста точно — ни больших, ни маленьких. То ли их повырубили, то ли погубила завезенная поселенцами враждебная микрофлора.
Мать закончила лепить шиш-барак, поставила противень в духовку, ополоснула руки от муки и уселась на табурет рядом с окном.
— Скоро будет готово, — улыбнулась она, протянула руку и отогнула обложку книги Фархада, посмотрела на название, одобрительно кивнула. — Отец будет рад, что ты читаешь его работы, хотя бы эти…
Юноша вежливо кивнул, откинул от лица волосы, потом, изящно изогнувшись, забрал их в «хвост». Как и положено мальчикам, он с пяти лет отращивал длинные волосы, старательно ухаживал за ними и очень гордился тем, что «хвост» уже дорос до лопаток. Женщины брили головы налысо, или, как Елена Наби, делали депиляцию, мужчины отращивали длинные волосы. Обычай Синрин, освященный веками. У еретиков-маздаков все наоборот: мужчины стригутся накоротко, женщины длинноволосы, если только не служат в армии.
Длинноволосые женщины. Женщины-солдаты. Фархад передернулся от отвращения. Впрочем, что взять с еретиков, позорных последователей презренного Маздака? Разумеется, у них все навыворот, тьма занимает место света, а свет — место тьмы. Удивительно лишь то, что именно им принадлежит Вольна, теплая и плодородная планета. Служители Мана говорили, что Светлый царь испытывает своих детей на силу и мужество, а потому из двух планет отдал им худшую. В морозах Синрин, в тесноте ее городов в мужчинах вызревало мужество, а в женщинах — мудрая покорность. Маздаки же жировали в роскоши, тепле и комфорте, а потому и были столь жалки и глупы, что позволяли женщинам командовать мужчинами. Подумать только, бред какой!
Фархад знал, что думает о религии и политике больше и чаще, чем большинство сверстников. Так уж повелось, что семья Наби была набожна. Салман Наби был посвященным третьего круга, готовился принять посвящение в четвертый, последний из доступных тем, кто не хотел отдать всю свою жизнь служению Ману. Семьям «золотых десяти тысяч», прямым законнорожденным потомкам первых колонистов, это было запрещено. Вспоминая об этом запрете, юноша всякий раз злился. Церковная карьера привлекала его больше светской, но даже мечтать о ней было бессмысленно. Будь у Фархада хотя бы один брат, можно было бы обратиться с прошением к Верховному жрецу. Разумеется, не сразу, а совершив какой-либо подвиг на благо родины и во славу Мана. Братьев не было, и все надежды оказывались праздной игрой ума, не способного покориться воле и судьбе.
Оставалось надеяться на то, что отец возьмет в дом вторую жену и с ней произведет на свет сына. Правда, гораздо проще было надеяться на то, что подлые маздаки вдруг одномоментно покончат с собой, оставив правоверным свободную Вольну. Последние два года Салман появлялся дома от силы раза три в год на несколько декад. Ведущий хирург Синрин, он руководил проектом на орбитальной базе. В чем была суть исследований, Фархад не знал и узнавать не собирался — при виде крови его самым недостойным образом мутило, от описаний операций желудок подкатывал к горлу. Что-то относительно хирургии в условиях пониженной или повышенной силы тяжести. Наверное, пониженной — откуда на орбите повышенная, и кому вообще это нужно?
Мать вскочила, чтобы подлить в пельмени бульона, приоткрыла духовку. По кухне разошелся пряный аромат фарша и теста, от которого рот моментально наполнился слюной.
— Долго еще? — со вздохом спросил Фархад. — Есть охота!
— Чем больше ждешь, тем вкуснее еда, — улыбнулась ему мать. — Ты же знаешь, милый, сколько готовится шиш-барак…
Фархад все знал, конечно: что глотать слюну ему еще примерно полчаса, что после этого придется дожидаться, пока стол не будет сервирован приличным образом, а мать не переоденется к обеду. Все равно ему казалось — умрет от голода прямо сейчас, упадет в обморок. Елена посмотрела на него внимательно, ушла в направлении кладовой и вернулась с упаковкой вяленых фруктов.
— Перекуси, милый. Устал в спортивном зале?
Юноша кивнул, впиваясь в лакомство. В этом была вся Елена — без слов знала, когда сыну нужно помочь справиться с голодом или усталостью, понимала, чем вызваны эти беды, что нужно делать. Фархад с отвращением думал о том, что через несколько месяцев придется покидать родительский дом и переселяться в общежитие Гуманитарного Университета. Ему уже хотелось поскорее закончить обучение, которое еще даже не началось. Какая жалость, что в Университете нельзя учиться дистанционно!
В очередной раз погрустив на эту тему, Фархад постарался взбодриться. Не слишком-то прилично мужчине переживать по поводу расставания с отчим домом. Наберись Фархад смелости поделиться с приятелями своими мыслями, пожалуй, его осмеяли бы. Впрочем, будь он трусом — никогда не прошел бы посвящение второго уровня, которого удостаивался не всякий взрослый мужчина, а ведь Фархад добился его уже в выпускном классе! Да, пришлось здорово попотеть, но как счастлив был отец… и мать, разумеется. Именно тогда Елена посмотрела на сына не только с заботой и вниманием, но и с настоящим уважением — едва ли не с большим, чем на мужа. Ради этого стоило корпеть, изучая законы Мана.
Трус или не трус — а переезжать в общежитие придется. Кто знает, что за сосед ему достанется, ведь отец ни за что не согласится оплачивать отдельную квартиру для студента-первокурсника. Разве что попробовать поговорить об этом с матерью…
3
Пока родители тешились тем, что в третий раз читали вслух письмо драгоценнейшей сестрицы, Аларье оставалось только демонстративно курить на балконе, прикрыв за собой дверь. Все равно было слышно, как ни старайся. Аларья Новак возмущенно фыркнула и швырнула недокуренную сигарету вниз, тут же полезла в карман юбки за следующей. Дражайшие папочка и мамочка были в своем репертуаре: охали и ахали каждый раз так, словно то, что Арья соизволила нацарапать два десятка строчек, привесить к ним пару мутных снимков, сделанных при помощи общественного терминала, и звуковой файл типа «люблю-целую-ваша-дочь» — событие планетарного масштаба. Национальный праздник Вольны: курсантка Арья Новак накропала письмо домой!
Аларья злилась и ничего не могла с собой поделать. Не помогало ни жадное, взахлеб, курение, ни презрительные рассуждения о том, что двойняшка по сути дела — тупая неграмотная военщина, жалкая дура в форме и недостойна даже минуты дурного настроения Аларьи. Сестре всегда доставались все родительские любовь и внимание, ей же — только объедки, скудные вопросы об учебе, встречи и проводы из очередного кружка, секции, студии…
Ей даже внешность досталась более выгодная. Сестры-двойняшки были вовсе не похожи друг на друга. Арья была яркой — невысокая, худощавая и длинноногая, с черными, как ночь, волосами и темно-голубыми глазами, белокожая. На нее всегда оборачивались на улице, свистели вслед. Пусть Аларья скорее удавилась бы, чем заговорила с теми парнями, что западали на сестренку — солдаты или курсанты, рабочие, короче, всякая тупая шваль; она завидовала успеху самому по себе. Успеху, который доставался дуре, даже не знавшей, что с ним делать. Арью последние четыре года не интересовало ничего, кроме учебы. Зато в школе она нагулялась от души, и, главное, с кем? С самым заядлым хулиганьем в городе, с быдлом.
Аларья Новак уродилась совсем другой, пошла и не в мать, и не в отца. В детстве ей нравилось думать, что на самом деле у родителей было две одинаковые дочки-близняшки, но одну подменили. Может быть, ее родители — совсем другие люди? Например, художники или музыканты — вот дочери и передался по наследству их прекрасный вкус и тяга ко всему возвышенному, проявившаяся еще в детстве. Потом девочка подросла и перестала фантазировать о подобных глупостях, но зависть и ненависть к сестре, которые Аларья пыталась маскировать под презрение, остались.
Она уродилась, как сама считала, с изысканной и утонченной внешностью. Высокая, тонкая до хрупкости — безо всяких диет, такой обмен веществ, — пепельная блондинка со светлыми серо-голубыми, небесного оттенка глазами. Прозрачное чуть длинноватое личико, острый нос, отчетливо обозначенные на лице скулы. Аларья была бы хороша, если бы не крайняя манерность, не слишком-то подходившая девушке из провинциального городка, дочери простых инженеров.
— Аларья, — подкатывали иногда одноклассницы, желавшие порезвиться за чужой счет. — А у тебя, наверное, прислуга есть, а? Как это называется — горничная, да? И еще повариха?
Аларья презрительно отворачивалась от тупых дур, с которыми выпало учиться в одной школе, и ведь не в обычной районной, а лучшей в городе, специализированной, но и там не было покоя от противных глупых девиц, которые считали, что самое главное — уметь отжиматься, бегать в защитном костюме и прыгать с а-парашютом, и, конечно же, танцевать. Все они мечтали учиться в столичных институтах или служить в армии, работать в дипломатическом корпусе или в ведущих конструкторских бюро, короче, делать карьеру на благо родины.
Девушку от них мутило. Ей хватило четырнадцати лет, прожитых в одной комнате с Арьей, чтобы раз и навсегда возненавидеть и танцы, и а-парашютизм, и рассуждения о мальчиках. Аларья не понимала, почему родители выбрали в любимицы настолько примитивное и ограниченное существо, начисто игнорируя вторую дочь. Мало, что ли, крови им попортила Арья? Разве не ее с двенадцати лет вылавливали по подворотням, где она то целовалась с охламонами лет на десять старше себя, то хулиганила так, что по городу ходили легенды о мелкой шкоднице? При этом Арья каким-то чудом ухитрялась учиться на сплошные «отлично», хотя с третьего класса никто не видал ее корпевшей за школьным терминалом.
А теперь, надо же — курсантка, отличница учебы. Да она даже в свое драгоценное училище пошла не по своей воле! Если бы не надпоручик Смитсон из участка, быть бы сестренке в колонии для несовершеннолетних. Тот просто спросил ее, после того, как выловил в подвале в компании токсикоманов, в какое училище Арья хочет поступать. Сестрица, не слишком задумываясь, ответила «в авиационное!». Аларья подозревала — лишь потому, что название начиналось на первую в алфавите букву. Смитсон еще о чем-то проинструктировал Арью Новак, и та притихла на полгода, а потом и вовсе покинула городок; вернулась уже совсем другой, спокойной и солидной.
После этого у Аларьи не осталось ни одного шанса быть замеченной родителями. Их, конечно, интересовали ее школьные оценки — как-никак выпускной класс. Раз в неделю мать могла вспомнить о том, что Аларья женского пола, и вяло поинтересоваться, как у дочери обстоят дела с мальчиками. Когда родители получали премии, девушка могла надеяться на обновку, правда, матери сроду не приходило в голову поинтересоваться, совпадает ли у них вкус. Какое там — обновки просто покупались матерью по дороге с работы. И наплевать, что для матери «весь город носит» означало, что она купила модную и элегантную вещь. Для дочери те же слова становились приговором: ей придется слиться с толпой безмозглых ровесниц.
Девушка старалась, как могла — пыталась украшать вещи вышивкой, росписью или хотя бы аппликациями. Не раз и не два подобные попытки заканчивались тихими всхлипываниями над однозначно испорченной юбкой или платьем. Ловкость рук никогда не входила в число достоинств Аларьи. Родители, впрочем, ее не ругали — удивленно пожимали плечами и отделывались репликами из серии «не знаю, зачем тебе нужно было это делать, сочувствую». Одноклассницы иногда рассказывали, что им устраивали мамаши за порванную или испачканную одежду, и Аларье вдруг делалось обидно до слез — казалось, что всех на свете замечают, пусть отвешивают подзатыльники или орут, но замечают, а она для родителей нечто среднее между мебелью и украшением. Смахнуть пыль и пройти мимо…
Слушать пробивавшиеся даже сквозь балконную дверь бурные восторги родителей было нестерпимо. Аларья постаралась сосредоточиться на том, что ничего, ничего, ровным счетом ничего не слышит, и вернулась в свою комнату. До возвращения чудовища из училища оставалась всего лишь неделя. Девушка уселась на кровать, поджала под себя ноги и задумалась, точнее, попыталась убедить себя, что думает. На самом деле в голове стоял неумолчный протестующий вой. Аларья не могла находиться в этом доме, не могла слышать голоса родителей, не могла сознавать, что еще неделя — и в этой комнате будет валяться на соседней кровати тупая сестренка.
Если бы только валяться! Даже после четырех лет училища Арья хоть и попритихла, но оставалась совершенно нестерпимой. Ей казалось вполне естественным копаться в рисунках Аларьи, особенно в эскизах. Будущая летчица не замечала в упор, что сестре от этого хочется бегать по стенкам или сигануть вниз головой с балкона. Хуже того, эта военщина могла себе позволить замечания, и, — полный конец света! — почти всегда эти замечания оказывались верными. Несмотря на то, что Аларья семь лет училась в художественной школе, а сестрица если и бралась за перо, то лишь в школе на уроках рисования, или в своем училище, оформляя плакаты. Аларья всегда только фыркала и морщила нос — «что ты можешь понимать в живописи», — но врать себе она не умела. Сестрица разбиралась в живописи. К сожалению.
На мгновение показалось, что кровать взбрыкнула и отвесила девушке подзатыльник. Потом она сообразила, что опрокинулась назад и ударилась головой о спинку. Низко закрепленный пучок волос — повседневная ее прическа — спас от ушиба, но от неожиданности Аларья едва не заревела в голос. Даже кровать — и та была против нее. Девушка вскочила, распахнула балконную дверь… Снаружи стояла тихая солнечная погода. Мучительно не хватало воздуха. Аларья упала на колени, держась за ограду балкона, прижалась щекой к прозрачному пластику. Она больше не могла оставаться в этом доме.
Шкаф — настежь, все содержимое — наружу. Девушка не знала, что нужно взять с собой, а потому напихала в рюкзак то, что в голову взбрело. Пара платьев, белье, юбка, спортивный костюм, косметика, плеер, сменные кубики для него, аккумуляторы, записная книжка. Что еще? Да ничего, пожалуй — и это добро еле-еле влезло в рюкзак. Его на одно плечо, еще не хватало носить рюкзак, просунув обе руки в лямки, это пусть Арья, спортсменка и отличница физподготовки, так ходит. На другое плечо — планшет с рисунками, ее билет в будущее. И прочь, прочь из ненавистной родительской квартиры…
Ее ухода никто не заметил, мать с отцом продолжали перечитывать письмо и обсуждать прекрасное будущее гордости семьи. Аларья летела по улице, то и дело загребая краем планшета по пластику дорожного покрытия. Навстречу ей попадались прохожие, почти все — знакомые, если не коллеги родителей, то узнаваемые хотя бы в лицо.
Вот пани Аритома, про которую ходили слухи, что она дочь пленного синринца. Врали, разумеется. Среди вольнинцев тоже встречались такие фамилии. В конце концов все были потомками обитателей одной планеты. Это потом уже части колонистов что-то ударило в голову (Аларья подозревала, что моча и никак иначе), и они отселились с Вольны на Синрин. Их не слишком-то удерживали: буржуазный выродок с планеты — всем легче, но синринцы ухитрились не только выжить на своей заснеженной планетенке, так еще и развить промышленность, расплодиться с удивительной скоростью и развязать войну против вольнинцев. Аритому Аларья ненавидела — та вела уроки танцев, отличалась прескверным нравом и обожала говорить гадости. Сколько раз тонкая трость гуляла по спине Аларьи — считать не пересчитать. Девушка презрительно фыркнула и отвернулась, демонстративно «забыв» поздороваться.
А вот бывшая одноклассница Мирка, веселая разбитная девчонка, одна из немногих, симпатизировавших Аларье. Между ними до такой степени не было ничего общего, что еще год — и девушки стали бы подругами. Хотя бы на почве совместной нелюбви к Арье, которая когда-то увела у Мирки кавалера. Впрочем, когда Арья наконец-то отбыла в училище, кавалер вернулся, и теперь, пока бывшие одноклассницы с сумками ходили в школу, Мирка с коляской прогуливала годовалого сына.
Пан Димитров, воспитатель в детском саду, его Аларья помнила с малолетства. Веселый дядька, добрый и понимающий — недаром из всей группы сразу выделил ее, определил несомненный талант художника и посоветовал родителям отдать в художественную школу. Девушка помахала пожилому человеку рукой, постаравшись улыбнуться беспечно и легко, словно и не покидала родной город навсегда.
По крайней мере, она надеялась, что — навсегда.
4
— Дура ты, Бран! Дура лысая!
Кадет Бранвен Белл нехотя оторвался от терминала и встал со стула. Отвлекаться от подготовки к экзаменам не хотелось, но неписаные правила школы требовали отвесить в ответ на оскорбление пару подзатыльников. «Дурака» Бран бы еще простил, но не «дуру», да еще и лысую. Однокашник самым оскорбительным образом расшаркивался в дверях, демонстрируя Бранвену подошвы ботинок.
— Ну, держись! — кадет Белл очень старался быть серьезным, отстаивая поруганную честь, но губы все равно расплывались в улыбке.
Последний месяц кадетских забав, потасовок и хамских препирательств. Через каких-то сорок дней все разлетятся по разным учебным заведениям, кто куда захочет (и сумеет) поступить. Бран давно, еще в первом классе, выбрал свою цель: академия Космического Флота. Он не сомневался, что сдаст экзамены — и только на девятку, на лучшую отметку, все предметы. Никак иначе. Даже если придется выучить наизусть все Законы Мана, толстенный сборник, из которого абитуриентам требовалось зазубрить только первую главу.
Он еще думал о вступительных экзаменах, но уже бежал по вырубленному в скальной породе коридору кадетской школы, догоняя противника. Прыжок через веревку, натянутую ремонтной бригадой. Через пять ступенек — вниз по лестнице, вслед за обидчиком…
Глухой стук и чавкающий шлепок. Куроки Итиро, одногруппник и почти приятель Бранвена, распростерся глубоко внизу на камне пола. Сам Бран едва удержался на ногах, балансируя на самом краю лестницы без ограждения. Только теперь он понял, зачем ремонтники натянули веревку.
Жрец появился немедленно, словно ждал, затаившись за углом. Не тот, что наставлял их группу, незнакомый. Белесый, словно каменной крошкой присыпанный. Белые волосы, белые ресницы. Почти белые строгие глаза.
— Я его не толкал! Он сам! — попытался оправдаться Бранвен.
Жрец молча кивнул, отстранил Брана и прошел вниз по лестнице. Парень замер, прижавшись лопатками к холодному серому камню. По спине текли струйки пота. Несчастный случай, это был только несчастный случай. Но разве жрец поверит? Разве ему объяснишь?
До вечера Бран провалялся на койке. Нельзя было терять ни часа, готовиться к экзаменам, изучать всю программу и дополнительные материалы, но после пережитого в голове было звонко и пусто, как после удара кулаком. Строки букв расползались перед глазами, наезжали друг на друга и пытались сбежать с экрана. На ужин он не пошел. В последний месяц такие вольности были позволительны, кадеты готовились к экзаменам, и никто не требовал прежней дисциплины.
За час до отбоя его позвали к жрецам. Бран заплел волосы в положенную по правилам тугую косу, разгладил мундир так, чтоб на нем не было ни единой складочки, и постарался принять строгий, но покорный судьбе вид. Впервые за три года ему захотелось молиться, но уже не было времени.
Жрецов собралось трое. Бранвен замер у порога в ритуальном поклоне и не разогнулся, пока ему не приказали войти и сесть. На него смотрели три пары глаз. Наставник Брана, белесый жалобщик и старший в школе, жрец шестого круга посвящения. Его кадет боялся до дрожи, до судорог в икрах — взгляд черных, как ночь, глаз заставлял цепенеть.
Голоса в пещере с высоким потолком звучали гулко и торжественно. Сумрак разгоняли лишь мерцающие огоньки вокруг алтаря и чаша с Неугасимым Пламенем на столе перед жрецами. Пахло как всегда — дымом и благовониями, Бран старался не шмыгать носом и не моргать лишний раз. Больше всего он опасался начать чихать. Сочтут за неуважение, размажут по стенам. Слезные железы покорились стратегической необходимости и иссякли.
Фиолетовая пенотканая дорожка глушила шаги, когда парень двигался к указанному месту. Бранвен напряг все силы. Если уж его не взяли под арест и не отправили в карцер, значит, шанс оправдаться есть. Единственный шанс. Нужно взять его, вырвать у жрецов. Быть бесправным или каким-нибудь работником перерабатывающей фабрики — лучше уж удавиться сразу, хоть и нет большего греха. Но грехи и добродетели лишь болтовня жрецов, важнее, что в их руках настоящая власть. Жизнь любого, даже будь он один из «золотых десяти тысяч», подвластна не Ману, а его служителям.
— Что сказано во второй трети восьмого закона первого круга? — вдруг спросил белесый.
— Прими предначертанное тебе со смирением, ибо все, что дается тебе, дается для твоего блага, — без паузы ответил Бран и перевел дыхание. Если все обойдется экзаменом, то ему повезло.
— Истинно так. А в следующей трети?
— Покорность воле высших есть мудрость, блаженны смиренные, ибо они мудры, — оттарабанил парень.
— Славен Ман, безумны противостоящие ему, — без выражения ответил, как требовал обычай, старший жрец. И без положенной почтительной паузы продолжил:
Поделиться книгой: