Что упало — то пропало

Он избрал умиротворенный тон чуткого наблюдателя житейской пучины. О личном вкладе в судьбу знахаря он будто бы позабыл.

— На всякий случай, вот вам. Серя, — подал он маленькую форменную фотографию.

Оптимистичное лицо юноши, ломящегося в жизнь: ямочка на подбородке, сросшиеся брови и слабое эхо выпивки во взоре.

— Форсункин Сергей, 23 года, временно не работающий, — агентурно докладывал Казаков, — что еще?.. Высокий, метр восемьдесят, а слабоват, трусоват… На левой руке нет мизинца и половинки безымянного пальца.

— Пострадал от произвола высоких технологий? — спросил Крылов — Бросал патроны в костер? Чечня?

— Нет, — ответил Крылов, — какая Чечня! В детстве дразнил соседского кобеля, а тот возьми и сорвись. От-тяпал!

— Значит, — сказал Крылов, — жена ваша урожденная Форсункина?

— Форсункина, Снежана Форсункина, — кивнул Казаков.

— Редкая фамилия, энергичная, — поправил очки Крылов.

— Ничего не редкая, там, в Маторине, еще двадцать Форсункиных небо коптят. Живут со времен царя Гороха, древняя фамилия.

Казаков встрепенулся, он немножко важничал и держался теперь с Крыловым, как разумный старый приятель, вовремя пришедший на помощь. А как иначе?

В очереди на заправке он снова обратился к философическим рассуждениям. Непредсказуемость бытия его волновала.

— Помню, был я молодой, смышленый паренек, — рассказывал он, — в городе жил первый год, снимал жилье на Степановке. Снежана пока дожидалась в Маторине. Хозяин у меня был Петр Дмитриевич, мудрый жук, снабженец на заводе, а до того лагеря женские охранял. Насмотрелся там — общем, ума палата. Домину себе выстроил огромную, в два этажа, из белого кирпича. Наворовал, конечно. Да еще флигель на огороде теплый.

Усадьба!

Квартирантов нас было семеро. И вот как-то сидим с ним, выпиваем — он любил с молодыми — девушек пригласили, птушек, и я одну там, дело молодое, зеленое. И квартирант Алешка, студент, рассказывает Петру, как бы посоветоваться с ним хочет: открыли во Вселенной черные дыры. Они в себя все подряд затягивают, глотают, как в бездонный мешок. Планеты, звезды эти обоссанные — все в черноту, и ваших нет. Слыхали?

— Слыхал, — сказал Крылов, — опасная вещь.

— И никакой защиты от них нет. И может так случиться, что и нас затянет, мы и ахнуть не успеем.

— Непременно затянет, — злорадно сказал Крылов.

— И тут Петр Дмитриевич и говорит… век буду помнить, как он отштамповал: «Вот так живешь, живешь, привыкнешь, почесываясь, а навернет завтра — и нет усадьбы! Так что наше здоровье, сосунки!» То есть живи, пока живется!

А с утра на первом автобусе приехала Снежана и прихватила меня с замарашкой при исполнении. Что мне было — тьфу!

«Если он мне все про себя расскажет, я не выдержу — свихнусь», — подумал Крылов. Казаков сделал такой вывод: — Так что не горюй, Серега! Где наша не пропадала!

15

В центре города они застряли в пробке и наслушались колоколов Богоявленского собора, зато быстро, по касательной проскочили Каштак и углубились в местность, где здания не нравились даже самим себе, а пешеходы производили впечатление людей, не знающих толком, куда они идут.

Казаков затормозил около стекляшки, в полусотне метров от игрового павильона, раскрашенного в цвета соблазна. Сынок там, сказал Казаков, один, подруга на работе, и по-свойски принудил Крылова поднять ладонь и хлопнул по ней своей: удачи! А садясь в машину, еще и позвал: Серега! и, дождавшись внимания, подмигнул. Получалось, что Крылова ждут пикантные приключения, не понаслышке знакомые его доброму товарищу. Крылову захотелось его убить.

Он зашел в стекляшку и выпил, за неимением лучшего, приторного кофе «3 в 1», и шагал к павильону, напевая «Прощание славянки».

И началась охота за Форсункиным.

Форсункин опознался сразу. Он сидел, в числе четырех посетителей, за автоматом в углу зала и дергал за рычаг, заклиная: пошла, пошла! Откинулся на спинку кресла: не пошла! Вот холера ясная!

На голове его, сдвинутая на ухо, как папаха, покоилась крыловская барсучья шапка. Крылов возмутился тем, что тесемки на ней Форсункин перевязал по-своему. Концы их торчали вверх, как ботва, расходясь знаком победы.

Пришлось Крылову и здесь с отвращением выпить кружку приторного кофе «3 в 1», потому что другого не было. Пока он с понятной неторопливостью цедил кофе, Форсункину были сделаны замечания держать свои эмоции при себе. Сначала клиентом в болотной куртке с надписью на спине «Кровавый Король», а затем администратором, порочным молодым человеком с желтыми белками.

— Забирает же! — по-детски звонко ответил Серя, и это были последние слова, которые услышал от него Крылов за весь охотничий сезон.

Крылов покинул дворец Фортуны, переживая, что никакого героического плана у него нет. Оставалось следить, терпеливо скрадывать лоботряса, ловя непонятно какую возможность. Придется часами стоять на морозе, ходить по морозу. Скверно, что окрестности просторны: как остаться незаметным крупному мужчине с подозрительно примороженным лицом? Где многочисленные афишные тумбы, вековые деревья, телефонные будки — друзья синематографических сыщиков? А если он пристроится, например, к бетонному основанию рекламного щита «ОМСА — лучшие колготки», его мигом заберут в милицию. Крылов понимал, что, как обыкновенный доцент университета, он похож на посредственного сексуального маньяка. Милицейская же потребность в задержании маньяков подобна жажде заблудившегося в пустыне.

Все первоначальные варианты действия, родившиеся в его рациональной голове, упирались в неизбежное: в каком-то узком и темном месте надо дать Форсункину по башке. Или, наклеив усы и бороду, подстеречь его в подъезде и запугать ножом.

Славная перспектива для жутко близорукого человека, что избегает резать хлеб ножом на собственной кухне!

Проведя безотрадный день около Форсункина, замерзший и отупелый Крылов отправился на бивак. Отныне он знал, что ремесло топтуна — самое худшее даже в стране, где большая часть молодых мужчин, ее светлое будущее, — вахтеры, охранники и вышибалы, рядом с которыми бармены кажутся заполошными иностранцами. Пожиратели времени, они привязаны к дверям, что-нибудь вдумчиво охраняют, бережно расходуя калории в предвкушении набегов, наездов и отключений электричества.

Крылов ночевал в вагончике на стройке, которую оберегал от хищений и вандализма старший товарищ Дымков, седой, как ягель, говорливый, как горный ручей. Дымков принял его с энтузиазмом, но строго выговаривал за уход из неведомой ему семьи, пусть и временный. Это усугубляло страдания Крылова.

А Форсункин обрисовывался добродушным тунеядцем, полностью лишенным хотя бы точечного внимания к миру, наблюдательности. Наверное, потому, что мир он презирал. Он блаженно ходил по улицам — и пристройся ему в хвост рота африканских барабанщиков, он бы ее игнорировал.

И ведь что поразительно: он не доставлял Крылову никаких хлопот. Существование его потрясало своим лаконизмом. Оно без остатка помещалось внутри треугольника: квартира подруги — зал игровых автоматов — автономный винный отдел гастронома. Менялись только ритм и распорядок перемещений.

В первый день он ушел из зала домой, потом выбегал из дому в винный за бутылкой портвейна, выпив пива при выходе из отдела со случайным, видимо, гражданином, оглашая улицу здоровыми матерными выражениями. Причем оба силились производить впечатление очень занятых, при деле людей, типичных российских предпринимателей. Потом домой прошла подруга, невидная женщина лет 35 (Крылов ее узнал: в обед она заходила в игровой зал и на пороге его перекинулась с Серей парой слов, погладив его по щеке). И до ночи из-за дверей доносилась слабая музыка, от которой у Крылова, стоявшего на лестничной клетке, начали сжиматься кулаки. Хорошо устроился, брат Форсункин!

Во второй день поднадзорный пошел в свой Лас-Вегас довольно поздно (по дороге слегка опохмелился в винном) и играл долго. Вышел в сумерки, почти что злой, Крылов это определил от противного, по отсутствию добродушной мины на его лице. Проигрался, амиго! Домой он шел долго, нудно разглядывая на улицах все, что может с натяжкой считаться изображением. Постоял у винного, повздыхал на его аквариумное окно: там общались горожане, державшие в руках пластиковые поллитровые стаканы, они выходили покурить, плевали на снег и не замечали Серю.

Подругу он дождался на улице, просил ее, видно, дать ему на пиво — не дала, и они мирно зашли в подъезд. Крылов подождал, подождал — вдруг он ее уломает? Не уломал. Снова музыка. На площадке Крылова спугнули соседи, спросившие, не за нуждой ли он случайно зашел в подъезд? Погреться, ответил он и вместе с ними покинул свой пост. Устал чертовски и решил: если завтра ничего не произойдет, значит, не суждено ему быть с лицом.

И надо же — завтра произошло.

Это был безумный день, день величия и падения Форсункина, проведенный им в стихии неутомимого скерцо. С утра, несомненно вымолив у подруги какие-то деньги, он двинул в игровой павильон. Через час он со льстиво-хохочущим товарищем сбегал в винный, они опрокинули там по стаканчику портвейна и бросились обратно. В обед к игрокам зашла подруга, задержалась на полчаса и вышла оживленная, ведя за руку упирающегося Серю. Они навестили винный отдел, Форсункин выпил еще стакан портвейна, и они посетили квартиру. Из которой сначала вышла, останавливаясь и оглядываясь через каждый десяток шагов, подруга, и так до остановки, словно расставляла вешки. Лишь только она забралась в автобус, из подъезда вывалился Серя в расстегнутом пальто и крыловской шапке набекрень. Он шустро засеменил в игровой павильон. Через час (в районе трех пополудни) из павильона донесся гул, будто там включали дизель-генератор. Из павильона на улицу посыпались люди и среди них неодетый администратор. Но Сери среди них не было. Народ (сегодня его набилось порядком) закурил, будучи очень говорлив. Крылов подтянулся поближе: делились чужой удачей, повторяя «Дуракам везет», «Трижды за день» и «Такого мы не видали». Крылов сообразил, что знает фамилию везучего дурака.

Народ хлынул обратно, а на белый свет явился в гордом одиночестве торжественный, высокомерный Форсункин с поднятой левой бровью. Он распечатал пачку «Парламента» и закурил, искусно пуская дым кольцами, одно в другое, проверяя работу пальцем. Докурив, он не бросил окурок на снег, как обычно, а с пробудившейся интеллигентностью опустил его в пустую урну.

Администратор высунул голову в дверь и сказал с надеждой в голосе: дальше играть будешь? Форсункин молча, с достоинством кивнул и зашел в павильон, где снова добрые полминуты гудел генератор.

Через час из двери вылетел тот льстиво-хохотливый, он навестил винный отдел и вернулся с тремя бутылками портвейна — похоже, в баре достойных напитков не имелось. Перед тем, как зайти, он распихал бутылки по карманам брезентовых штанов. «Да там порядок!» — удивился Крылов.

Потянулось время, начало темнеть. В половине седьмого вернулась с работы подруга, она зашла в павильон и вскоре вышла, хлопнув дверью. Администратор высунул голову на мороз и срывающимся голосом крикнул: — Ты сюда больше не зайдешь, поняла?!

— Захлопнись, дэбил, — отвечала подруга, сливаясь с темнотой.

В семь из зала вышел Форсункин, пьяный до остекленения, он шагнул со ступенек и встал на колени. Крылов подошел к нему вплотную. В руке у Сери была зажата горсть мелочи, она просыпалась.

Вдруг Форсункин быстро, резво, как не удалось бы и трезвому акробату, вскочил на ноги, молодецки притопнул и снова засунулся в дверь.

Через секунду дверь распахнулась настежь, квадрат света упал на снег, а на квадрат приземлился молчаливый Форсункин, широко раскинув руки и ноги. Стук от его падения отозвался в соседних дворах.

Шапка свалилась с его головы и покатилась к Крылову.

Крылов подобрал ее, засунул за пазуху и торопливо зашагал к автобусной остановке.

Форсункин лежал в сгустившейся темноте, неподвижный, как забитое морское животное.

16

В жарком вагончике, растянувшись на топчане под горловое пение и бормотание Дымкова, Крылов смотрел на раскаленную спираль «козла» и думал. Возмездие осуществилось само собой, помимо его усилий, и ничего героического, мужского, красивого, легендарного он не сделал.

Форсункин лишил его возможности совершить поступок, говорить: я смог, я прошел поворот, поднялся над собой. Прихватить шапку мог любой чуткий пешеход. Что упало — то пропало. Зря я, что ли, горбатился всю сознательную трудовую жизнь, сказал бы он себе, имею право.

Битва в пути откладывалась. Какое разочарование!

Крылов протянул руку, достал из рукава шапку и перевязал тесемки по-своему, плоско. От шапки едко пахло фруктовым шампунем. Он еще и голову моет! Надо будет заменить подкладку.

17

— У нас какая рыба? — говорил Казаков — Утомительная, у нас и за хорошую уху надо примерзнуть. Вот у остяков в Иванкине — рыба, в Нарыме — рыба. На Чулыме вставай на песок где придется — и нанизывай щук, хотя бы.

— У вас еще озера есть, вполне подходящие, — сказал Крылов.

— Это караси-то? — пренебрежительно сказал Казаков — Позор на мой лысый череп.

— Карась — рыба умная, — сказал Крылов, — никогда не вымечет всю икру сразу. Мечет ровно столько, сколько прокормит данный водоем. Остальное в загашнике держит. Задохнулись мальки, подъела щука — подметнет еще, до нормы.

— А мне-то с его ума какая сласть, — сказал Казаков, — если он костлявый?

Такси заезжало в крыловский двор.

— Остановись! — приказал Крылов — Посмотрим.

Под утренней метелью у подъезда играла в снежки и радовалась жизни большая компания. Догуливала. Крылов пересчитал людей: тринадцать человек, чертова дюжина. На скамейке, рядом с песочницей, стояло несколько бутылок, стаканчики, какая-то закуска.

Крылов приспустил стекло. Строевы, Ложниковы, Бронниковы, Стахановы, Неелов с той девушкой, Люба, Маша и… тот юный юрист с Любиной работы!

Подавали «на стремя», вернее, уже поддавали «на стремя». Нееловская девушка наблюдала за Смородиной отстраненно, перебирая озябшими ногами, а Неелов вальсировал с Дусей Стахановой, бросая на девушку выразительные взгляды. Его швыряло из стороны в сторону, Дуся хихикала, а девушка морщилась.

По какому такому поводу? — подумал Крылов — в нашем календаре нет этой даты.

Высокий юный юрист пристойно обнимал за плечи Машу, и, слушая его речи, она вся светилась, по-другому не скажешь. Дождалась принца!

Отвратительно, больно, — переключился на Машу или подбирается к Любе? Как он сюда попал вообще?

— Некрасивая, а миленькая, — сказал Казаков.

— Закрой рот, — сказал Крылов. Что же Маша так довольна, так льнет к этому прохвосту? Она же слышала о нем!

Смородина обступила скамейку. Мужчины пили водку, женщины — вино, и Маше налили, и она, счастливая, выпила, не дожидаясь старших.

«Когда я вчера подбирал шапку, они должны были поднять первый тост», — сообразил Крылов, это показалось ему важным. «Сестры Лисициан» — Таня и Зоя — стройно, стильно запели:

— Матчиш — хороший танец, Кэк-уок вроде, Его привез голландец. В своем комоде!

И под это пение, бросив свою шапку в снег, Люба станцевала соло что-то причудливое, с выбрасыванием ног и наклонами головы. Она была невыносимо привлекательна. Крылов заметил, что юрист отвел взгляд.

И пришлось Крылову вспоминать, что его великий пост затянулся, что эту женщину, скорее всего, ему обнимать не придется. «Но ни за что не сдамся, сказал он себе, мы еще повоюем». А с кем, за что?

— До чего аппетитная дама, — сказал Казаков, — мне бы такую!

Крылов наконец сообразил, что Смородина собралась по поводу его отъезда в командировку. И хорошо если только по этому конкретному поводу.

— Поехали, — сказал он Казакову, — поехали отсюда!

— …Вот оно что! — протянул прозревший таксист и, помрачнев от неловкости и от приступа жалости к Крылову, стал разворачивать машину.

Крылов оглянулся: в хлопьях снега, стремительно уменьшаясь, люди во дворе превращались в игрушечные фигурки, в кукол, колеблемых невидимой рукой свыше.

18

Метель унялась к ночи, небо очистилось, воздух замер, задумался. Яркая, сливочная, словно ребенком нарисованная Луна уже проводила последний самолет и успела встретить его в Москве, там, наверное, бледная, заплесневевшая в виду столицы.

В городе поздняя ночь. Горожане спят, квартал за кварталом безлюдно, безответно мигают маячные зрачки светофоров, и только от Проспекта доносится раздельный шелест редких автомобилей.

Патрульная машина бежит на юг, по улице Советской. Слева — трамвайные рельсы, за ними — городской сад, ночью оправдывающий свое название. Справа — сквер Новособорной площади, освещенный искрящимися клочками. Все завалено, убито снегом, на ветвях его столько, что в темноте теряются стволы.

— Постой-ка, — сказал водителю милиционер, — сдай назад!

У него было завидное зрение, и он не читал книг, а выпивал исключительно по праздникам.

— А в чем дело? Что случилось?

— Сам не пойму. Сдай!

Он выскочил из машины и, проваливаясь в снегу, пошел в сквер, туда, где под фонарями прописалась бронзовая святая Татьяна, покровительница студенчества.

Его назойливый напарник увязался за ним. Они, посмеиваясь, обошли статую кругом и встали ей во фронт. Посмеиваясь, потому что на голову святой Татьяне была надета меховая шапка с опущенными ушами.

В каноничном варианте нагая статуя производила самое целомудренное впечатление. Шапка на голове вносила в ее облик момент почти непристойный, и напарник машинально погладил ее по ноге.

— Хорошая шапка, ей-богу, — новая, дорогая. Барсук! — сказал милиционер, снимая ее с головы святой Татьяны.

— Пополам, — сказал напарник.

— Разрезать предлагаешь? — пошутил милиционер.

— Тысчонку-то можно, — сказал напарник, — по реализации проекта. Мы в связке, или как?

— Ты оборзел, олень, — сказал милиционер, — бутылку поставлю. И то много. Когда ты со мной делился?